Не один

От долгого перемещения меня чуть не стошнило прямо в процессе. Это не было похоже на обычную аппарацию — по сравнению с ней я должен был переместиться по крайней мере на Луну. Но когда я открыл глаза, вокруг была все та же лаборатория, только некоторые вещи исчезли или стояли не на своих местах. Либо заклинание не сработало, либо сначала меня куда-то перенесло, а затем тут же отправило обратно, не найдя на том конце каких-либо признаков жизни. Но куда подевался этот чертов котел? Я не успел начать его поисков, когда вдруг со стороны гостиной услышал негромкие звуки — будто разбрасывание чего-то по полу и сорванный голос. Я осторожно вышел в гостиную, держа наготове палочку со щитом. Шум доносился из спальни наверху. Кто-то пробрался туда и что-то яростно искал. Как? И что? В этом доме не осталось ни единой ценной вещи. И так испорченный вечер грозился стать феерически ужасным. Двери в обе спальни были распахнуты — и в мою, и в родительскую, в которую я не заходил уже много лет. К первой я и подошел, осторожно ведя палочку впереди себя, а затем резко вошел в комнату. — Не двигаться! Палочка была направлена в грудь какого-то юнца — тощего, длинноволосого, не похожего на того, кто в одиночку вламывается в чужие дома. Он сразу же вскинул руки, будто привыкший к таким действиям, и выронил что-то на пол. Лицо его было искривлено, будто он только что рыдал, а тело била крупная дрожь. Зрелище было довольно жалким. — Ты еще кто? — спросил я. — Кто надо, — срывающимся голосом выплюнул он. — Убирайся из моего дома. Он сделал яростный шаг вперед, игнорируя направленную на него палочку. Видимо, этого было мало. — Не двигаться, я сказал! — прикрикнул я, и он все же остановился, правда, уже опустив руки. Просто стоял и смотрел на меня. — Это мой дом. Что ты здесь делаешь? Он резко развернулся и присел на корточки в том месте, где минуту назад что-то выпало из его рук, поднял это трясущимися руками и запихнул в большой тканевый рюкзак. Под таким углом обзора я вдруг вспомнил то видение, которое появилось на воде спустя полчаса поиска — такие же волосы, острые плечи… Что, если меня все же переместило куда надо? «Надо» — это истерика какого-то двадцатилетнего парня? Он рывками перемещался по комнате, собирая в мешок какие-то вещи, роняя их, всхлипывая и разбрасывая всё попадающееся на пути. Мысль о совершённом перемещении становилась все увереннее: обстановка вокруг точно не была интерьером моей спальни. Может, просто планировка похожа? А он так и бегал от одной мелочи к другой, будто не видя держащей его на прицеле палочки. Мне даже стало интересно. — И тебя не волнует, что я могу просто обездвижить тебя и все равно получить ответ? Он снова бросил что-то на пол и с угрожающим видом подскочил ко мне. — Так сделай это! — закричал он практически мне в лицо. — Обездвижь и оставь здесь, мне плевать, я хочу только сдохнуть уже наконец! По щекам его катились крупные слезы, тело безостановочно дрожало. Действительно истерика. — Куда ты собираешься? — спросил я. — Куда угодно, отсюда подальше. Я не вернусь! Никогда! Можешь брать здесь что хочешь! Он снова было наклонился над чем-то уроненным, но на последних словах будто обессилел и сел прямо на пол, пряча лицо в ладонях, сотрясаясь всем телом. Он считает это своим домом. Он собирается уйти навсегда. Та же комната, другие вещи. Волосы. Худоба. Как я выглядел в таком возрасте? Уже и не представлю. Ему же лет двадцать… Его нашло первое заклинание, к нему же перенесло второе. Человек, который любит меня больше всего. Это... — Ты же Северус, да? — севшим голосом спросил я. — Да, — ответил он куда-то в свои ладони. Я пораженно опустил палочку, не зная, что предпринять. Тогда это был вечер четырнадцатого февраля. Почему-то именно в этот день у меня окончательно сорвало крышу. Дни и ночи, наполненные ненавистью к себе, к своей жизни, ко всему, что было со мной связано, смешались в одну большую черную дыру, поглощающую всё на своём пути. Этот дурацкий День влюбленных, наверное, был просто спусковым крючком, когда кто-то из знакомых упомянул о нем, а у меня вдруг вся безнадежность прорвалась наружу. У меня не было никого. Родители были мертвы уже несколько лет, дом приносил только плохие воспоминания, связь с Лили давно прервалась, учеба закончилась, а вместо нее еще не нашлось занятия, которым я мог бы заполнить бездонную пустоту внутри — только еженедельные сборища с Пожирателями казались отдушиной, но я просто не мог признаться, что после них чувствовал себя намного хуже. Я хотел уехать из этого дома, города, страны, но в основном я хотел убежать от себя и никогда не встречаться с этим ужасным человеком, в которого превратился. Больше всего я хотел умереть, просто и беззастенчиво, но не решался сделать этого своими руками, лишь нарывался постоянно на какие-то неприятности и ждал, ждал, ждал, но избавление почему-то не приходило. Это был тот самый день. День, когда я сорвался. И он проходил через него сейчас один, сидя на холодном полу этого старого дома, в компании вломившегося в его дом человека, без причин наставившего на него палочку. Я молчал с минуту, пока он не рыдал, а просто тихо завывал, сидя на полу. Затем я медленно опустился рядом с ним, положив руку ему на плечо. Он даже не вздрогнул, не поднял головы. — Северус, — позвал я. Обращаться так к кому-то было очень странно. — Северус, мне кажется, твоя магия вызвала меня сейчас. — Чего? Он поднял на меня красные глаза. — Я только что испробовал одно заклинание, поисковое, — сказал я негромко, будто успокаивая проснувшееся лихо. — И меня почему-то отправило сюда. Меня тоже зовут Северус, — еще тише. — Есть все причины считать, что мы — один и тот же человек. Только мне сорок лет. — Мне девятнадцать, — оторопело ответил он. — Нет, нет, ты просто хочешь заболтать меня, — беспомощно помотал головой. Тогда я рассказал ему обо всех планах, которые у него были на этот побег, о мельчайших подробностях, которые мог знать только он сам. Не пытался лезть к нему в голову, потому что он, уже давно тренируясь в окклюменции, заметил бы это. А так он был стопроцентно уверен, что я не просто подсмотрел эти знания в его памяти. Он сидел и смотрел на меня, открыв рот. Тело еще иногда пробивали всхлипы — тогда лицо его передёргивало, и он прятался от моих глаз. Слезы никак не переставали лить. — Возможно, я пришел, чтобы помочь тебе. Пока я сам не знаю. Да, а совсем не для того, чтобы легче сделалось мне самому. Из всех людей в мире меня любил один. И это — я. Это я двадцать лет назад. — Смотри, убираю палочку, — сказал я и бросил ее на кровать в паре метров от нас. Моя рука так и лежала на его плече все это время — я немного сжал ладонь, затем передвинул ее чуть дальше, в основание его шеи, и несильно потянул на себя. Точно какая-то кукла, он навалился на меня — на удобство позы ему было совершенно наплевать, но мне хотелось сделать немного лучше. Я сел полностью, оперся спиной о ножку письменного стола и потянул его — Северуса — еще раз. Усадил его между своих ног, обхватил за плечи обеими руками и спрятал его лицо у себя на шее. В тот же миг он вдруг разрыдался. Его трясло, он пытался что-то сказать, но смог выдавить из горла только сдавленный хрип, а я лишь крепко прижимал его к себе, пытаясь впитать хоть часть этой боли, обрушившейся на его слабые плечи. Сейчас, когда я проносил ее на себе двадцать лет, она не казалась такой неподъемной, но я прекрасно понимал, как ее ощущает он. Я обнимал его так крепко, как только мог, и он вжимался в меня в ответ, разделяя, отдавая, беря. Когда он начал успокаиваться, я принялся говорить. Про себя, про сегодняшний день и про ритуал.