Портрет Ли Феликса

      Хёнджин не был тем типом людей, которые теряют голову и влюбляются в первую секунду знакомства, но всегда существует то самое исключение из правила, каким стал Ли Ёнбок. Нет, не будем говорить, что он так уж и влюбился и места себе не находил в ожидании новой встречи, но когда Феликс улетел, а выехать из страны в ближайшие несколько месяцев не было возможности, Хёнджин заметно поник. Сами дни пролетали быстро и незаметно (художник был завален работой), но казалось, будто их количеству не находилось конца. Он будто зачеркивал и зачеркивал прошедшие дни, а кто-то добавлял восьмой день в неделю снова и снова.       Но если время его просто расстраивало, то то, что случилось, когда он наконец ступил на земли Сиднея, мягко говоря, повергло его сначала в шок, а потом в смесь ярости, разочарования и досады.       Тот день был кануном корейского Нового Года, но понятное дело, что в англоговорящей стране мало кто отмечал этот праздник, кроме коренных жителей самой Кореи. Хёнджин знал, что поступал немного неуважительно по отношению к своей семье, оставляя их в этот праздник, но не мог ничего поделать — он обещал другу, что привезёт ему картину. Так он утешал себя по крайней мере.       Сидя в такси, которое везло его прямиком к указанному адресу, Хёнджин, сам того не замечая, теребил кольцо на пальце. Он не снимал его с того самого дня и планировал не делать этого ещё очень долго. Упакованная рядом картина также ждала своего часа.       Наконец, таксист остановился у невысокого здания, взял с клиента (не)чуть больше нужного и, высадив художника с вещами, укатил обратно. Первым, что Хёнджину определенно не понравилось, было то, что, несмотря на поздний вечер, в доме не горел свет. Никаких звуков и признаков заселения. Успокоив преждевременную дрожь в теле, художник перешёл через дворик к входной двери и терпеливо постучал. Никто не открыл и даже не пошумел для приличия. Он будто стучал в глухую стену.       Через ещё несколько попыток до художника с неохотой дошло, что никто уже не выйдет на крыльцо. Когда он отвернулся от двери, наконец понял масштаб своего факапа. Двадцатилетний по корейским меркам юноша, с трудом говорящий по-английски приехал буквально ни с чем в неизвестную ему страну, в которой нет ни одного знакомого. Больше нет. Хёнджин буквально понятия не имел, что ему делать и куда идти. Как уже было сказано, он не был глупым и опрометчивым в делах любви, но то, насколько он не обдумал детали своего приезда, изнутри пожирало его пламенем стыда перед самим собой.       — Возможно, я влюбился сильнее, чем думал… Тупица, — сказал он сам себе на корейском, с хлопком прикрыв лицо ладонью.       — В кого? — послышался чей-то незнакомый голос в темени.       Испугавшись, Хёнджин резко обернулся, вглядываясь в черноту. Постепенно начал проявляться силуэт женщины. Она подходила к нему с сумкой в руке, медленно и осторожно.       — Простите, я… — лампочка осознания загорелась над головой, — Вы мама Феликса?       — Кто вы? — вопросом на вопрос ответила женщина.       — Хван Хёнджин. Феликс приезжал в Корею несколько месяцев назад и заказал у меня картину. Я приехал, чтобы отдать её лично. Женщина поджала губы и медленно кивнула.       — Подождите минуту.       Она тихо бросила это и зашла в дом, закрыв за собой дверь. Изнутри донеслось копошение, в комнате верхнего этажа зажегся свет, и ровно через минуту женщина вернулась на улицу. Она подошла к юноше и положила что-то маленькое в его ладонь.       — Это ваше, так ведь? Оставьте картину себе и возвращайтесь домой.       Женщина сжала его ладонь в кулачок, заперев в нём предмет, и медленно пошла ко входу в дом.       Хёнджин разжал руку. В ней, стукаясь о металл его собственного кольца, лежало точно такое же. Оно выглядело новым на свету, будто Феликс совсем его не носил. Сердце упало.       — Где он? — сдерживая истерику, спросил дрожащим голосом Хёнджин.       — Я не знаю, — бросила через спину женщина, прикрывая за собой дверь, — исчез.