Портрет Ли Феликса

      Кровать под Чаном мерзко заскрипела от очередного движения массивного тела. Утренний свет уже пронзил шторы, но Кристофер продолжал спорить со своим организмом и настаивать на сне, который за минувшую ночь так ни в одном глазу и не увидел. Хенджин, как привидение, сидел на кресле рядом с постелью и агрессивно клацал по клавиатуре ноутбука.       В последнее время он находился в маниакальной фазе, немного страдал от психоза и в принципе вел себя странно. Его желание попасть на выставку превратилось в необходимость. Хоть Чан и пытался усмирить друга, Хван продолжал сходить с ума. Это не выглядело явно и устрашающе, так что такое поведение замечал только Кристофер, и тем не менее это не отменяло факт того, что Хенджин был болен. Это краткое пояснение от Чана, почему же в ту ночь он так и не поспал. Теперь ему надоело лежать и заставлять себя, так что он неохотно поднялся и уставился на друга. Бледное лицо Хвана не пестрило ничем новым, но по-прежнему пугало: впалые глаза, белые и иссохшие губы, поддёргивающиеся ресницы правого глаза — ему нужно было отдохнуть.       Чан проглотил жалость и отчаяние, сполз с кровати, а затем, хромая, потопал в кухню.       Маленькое помещение, слава богу совмещенное с гостиной, заполнилось неожиданным утренним морозом. Чайник с холодной водой одиноко стоял на плите в ожидании тепла. Чан чувствовал себя так же, но он никогда не был тем, кто только ждет, не стараясь, поэтому сейчас он зажег огонь, приготовил чай и отнес его Хенджину, даря то, в чем нуждался сам.       Хенджин сидел на прежнем месте в той же позе. Крис протянул ему кружку, следя за тем, чтобы друг не обжегся. Хван не сразу принял её, но, когда всё же сделал это, ему пришлось поднять взгляд на Кристофера. Глаза его прояснились, будто он вернулся из другого измерения. Так оно и было: Хвану было удивительно, что стрелки часов плыли по их нижней части, а облака за окном уже минули страны.       — Проснулся? — не язвительно, а, скорее, с сочувствием спросил Чан.       — Не заметил, как наступило утро. Давно не спишь? — Хенджин медленно хлебнул чай и закрыл ноут. У Чана отлегло.       — Не особо, — соврал. — Ты всю ночь тут сидел?       — Нет, — соврал точно так же, — я ушел, когда ты уснул, но ближе к рассвету снова вернулся — особо не спалось.       — Что искал? — Чан сел на кровать и отпил из своего стакана.       — Ну… всякое. Ну, знаешь, что-нибудь.       — Я понимаю, что ты уже ненавидишь рисовать из-за моей настойчивости, прости, что заставляю тебя.       — Я не ненавижу рисовать, я ненавижу тот факт, что не могу делать этого как раньше. Хочу снова влюбляться в свои картины.       — Хенджин-а, — Чан придвинулся ближе и покрыл своей ладонью его, — тебе не кажется, что ты любил не картины, а свою жизнь, которая в итоге отражалась в этих картинах? Ты же и сам прекрасно понимаешь, что вдохновение нужно искать не в четырех стенах. Давай отдохнем сегодня и сходим куда-нибудь, пожалуйста…       Голос Чана молил Джинни об этом. Хван даже поразился такому тону. Он удивленно уставился на друга и кивнул. В конечном итоге ему и самому хотелось выйти за пределы холста.       Весь день до вечера прошел как в параличе. Оба были подавлены и изрядно поношены, но также оба пытались скрыть это, хотя ни один из них не настаивал на том, чтобы другой был сильным. Так как сегодня Джин не должен был рисовать — точнее говоря, должен был не рисовать –, всё шло непривычным образом, как-то неправильно и скучно. Телевизор и пачка рамена стали их лучшими друзьями, пока солнце не село.       Когда оба были собраны и готовы к выходу, Хенджин долго смотрел на отражение в зеркале, но не на себя, а на измученно улыбающегося Чана. Никогда для него не было секретом то, как Крис старался для них обоих и через что он проходил. И сейчас первым делом ему хотелось, чтобы именно Чан наконец от всего этого отдохнул.       Чан хотел заняться чем-то более спокойным и умиротворенным. Ему казалось, что только нечто утонченное поможет в проблеме искусства и именно к такому нужно стремиться. Джисон был несогласен. Он напрочь отказался поддерживать идею чего-то романтичного и «нудного», сбросил адрес ночного клуба и поклялся на крови, что обидится, если Хенджин проведет свободный вечер в ресторане или парке. Аргументировал это тем, что художнику нужны эмоции, ошибки, сожаления и опыт для дальнейшей работы, а не добрые глаза Чана, сидящего весь вечер напротив. Скрепя сердце все согласились.       Помимо Минхо и Хана к делегации присоединились Сынмин, Чанбин и юный Чонин, который в силу генетики выглядел моложе своего и без того нелегального возраста, так что с ним вышли проблемы на входе. Компания встретилась у клуба, который год назад выкупил старший сын семьи Со, поэтому Чанбин не излишне попросил вести себя прилично, смотря при этом почему-то на Джисона, который, наоборот, взгляд свой отвел в сторону. Минхо ткнул парня в плечо, улыбнулся и, подхватив его под руку, поспешно увел внутрь здания. Все не мешкая пошли следом, слегка перевозбужденные от предвкушения.       После длинного и узкого коридора, залитого синим светом диодов, толпа влилась в темный зал. К удивлению ребят, он не был забит битком, хотя людей всё равно было более чем достаточно. Чанбин объяснил это тем, что брат запретил пускать сюда кого попало во избежание проблем с законом, связанных с наркотиками и поножовщиной. Теперь это место было для тех, кто хочет отдохнуть от переполненных работой будней, а не для тех, кто стремится прожечь свою жизнь и утопить ее в абсенте. Проще говоря, здесь было много деятелей искусства, бизнесменов, артистов и просто детей богатых родителей, которые умеют вести себя в обществе.              — Джисон, ты-то откуда это место знаешь? — не зазря спросил Сынмин. Сам он здесь был не впервые.              — Ну, — Хан смутился, — Чанбин часто назначал встречи со своим другом тут, вот мне и стало интересно, что за клуб такой… Если честно, я не ожидал, что тут сидят серьезные дядьки.              — Малец, а я что, не серьезный дядька?! — хихикнул Чанбин, в шутку замахнувшись на друга.              — Твой друг присоединится к нам? — на этот раз Сынмин обратился к Со.              — Мы этого не планировали, но он часто сюда заглядывает. К тому же, сегодня суббота. В любом случае, — он повернулся ко всей компании, — он хороший парень, так что будет неплохо, если мы его сегодня встретим.              — Встретите кого?              На плечо Чанбина упала белая рука с длинными тонкими пальцами и аккуратными ногтями. Рядом откуда-то возник высокий парень. Его худое тело скрывалось под белой шелковой рубашкой, заправленной в черные брюки. Они фиксировались на тонкой талии тяжелым ремнем с невычурной серебряной бляшкой. Бережно закатанные рукава вполовину загораживали обзор на россыпь маленьких татуировок, резко контрастирующих своей чернотой с бледной кожей предплечья. Темные глаза в лисьем разрезе выглядывали из-под такой же темной челки, которую хозяин почему-то не удосужился уложить (он будто только вышел из душа и вразнобой прошелся по волосам феном). Пухлые капризные губы разомкнулись в улыбке и обнажили кроличьи зубки. Молодой человек азиатской внешности — очевидно, тоже кореец — был невероятно хорош собой.       Чанбин радостно улыбнулся и полез к парню с объятиями. Тот охотно их принял и ответил крепким замком рук. После Бинни повернулся к компании и представил своего знакомого:              — Поприветствуйте моего ближайшего друга и невероятно талантливого пианиста, Чхве Ёнджуна.              Никто из ребят не был готов к такой встрече, так что все на мгновение впали в полный ступор. Немалую роль сыграла и внешность Ёнджуна. Первым в себя пришел Сынмин. Он с улыбкой протянул парню руку. Чанбин представил его, в подробностях рассказывая детали интересной личности своего младшего. Дальше подключились и все остальные.       Только когда рука Ёнджуна оказалась протянутой Джинни, тот понял, что всё это время неотрывно пялился на незнакомца. Его персона настолько впечатлила и заинтересовала Хвана, что тот не сразу вышел из транса, чем смутил как самого Ёнджуна, так и всех присутствующих.       — Это наш будущий великий художник, Хван Хенджин! — торжественно объявил Чанбин.              Ёнджун наклонился и сам взял руку Джинни. Возможно, что Хёнджину всё это только померещилось, но Ёнджун будто дольше остальных держал его ладонь и с каким-то веселым огоньком вперил в его глаза своими. Неловкое молчание, возникшее между ними, было прервано.              — Художник, значит? — лукаво спросил Чхве.              — Начинающий. — скромно ответил Джин.              — Только если здесь, в Австралии. — поправил его Чан. — В Корее он преуспел и профессионально занимался этим делом долгое время.              — Не нужно скромничать, не проявляй неуверенность перед незнакомцами. — Ёнджун гордо вскинул голову, то ли показывая превосходство, то ли подавая пример. Хенджин решил не уступать.              — Я не пытаюсь преуменьшить свой талант, но говорю о новом этапе в своем деле. Сейчас я хочу двигаться по иному пути, и откуда-то его всё-таки нужно начать.              Ёнджун усмехнулся и одобрительно кивнул. На этом искры между ними на время угасли.              Они заняли столик на верхнем этаже и оттуда смотрели на пьяных девушек, наполнивших танцпол. Каждый из парней ждал, когда окажется в таком же веселом состоянии и сможет позволить своему телу раскрепоститься. Пока что всем отчего-то было неловко. Кроме, разве что, Чанбина. Он, как всегда, чувствовал себя хозяином жизни и наслаждался временем с друзьями.       Хенджин чувствовал странное смущение рядом с этим красивым и вальяжным незнакомцем, так что теперь старательно игнорировал его присутствие. Он убедил себя в том, что сильно соскучился по Минхо, оттого в начале вечера успел заколебать его расспросами о СунДунДор. Минхо, который так любит своих котов, под конец не выдержал и угрожающе поднес к лицу Джинни бумажные салфетки.       По итогу такие старания Хвана оказались напрасны. Ёнджун не смотрел на него и даже, казалось, не вспоминал. Он увлеченно беседовал с Чаном о музыке. Кристофер десять лет занимался игрой на клавишах, но так и не сделал из себя профессионала. Именно это они и обсуждали. Для Джуна было более чем странно, что, имея такую страсть к музыке, Чан выбрал спорт. Ёнджун придерживался мнения, что искусство для гениев, а спорт для безмозглых. Крис спросил, к кому же тогда относится он, если стоит меж двух сторон, вероятно, надеясь смутить Чхве. У него это почти вышло. Ёнджун удивленно раскрыл рот, но потом быстро и уверенно ответил:              — Я считаю, что ты болван. Имея выбор, ты выбрал не то, как тогда назвать тебя гением?              — В этом вся человеческая природа, — подключился Сынмин, — выбирать не то. Хотя если это приносит ему счастье, то почему нет?              — На счастье далеко не уедешь. Что дает тебе твое плаванье? Ты бросил важные соревнования ради временного переезда в Австралию, не думаю, что ты так уж этим дорожишь.              Хенджина поразило, что Чан уже успел рассказать ему о таком, но еще больше его поразила прямолинейность Ёнджуна. Он говорил грубо, но в его словах будто читалось, что никто не имеет право обижаться, и никто действительно не обижался. А еще он вдруг почувствовал необоснованную ревность к их союзу. И вот это его не просто поразило, но ужаснуло. Он мученически повернулся к Минхо и спросил: «какой корм предпочитает Дори?».               Джисон напился первым. Он изнывал от желания спуститься вниз и отжечь под музыку, но Минхо слишком смущался, так что оба ждали, пока алкоголь наконец ударит в голову Ли. Когда это случилось, стол значительно опустел. Вместе с Минхо и Ханом спустился и Чонин. Чанбину позвонили, так что он тоже надолго пропал в месте потише этого. Сынмин, Чан и Ёнджун уже нашли новую тему для разговора, а Джинни почему-то в упор не хотел подключаться к полемике. Смена обстановки оказалась чересчур неожиданной, так что веселье доходило до него слишком долго. Пока что он просто напивался. Пару раз ему пришла в голову мысль потанцевать на первом этаже, но до реализации не дошло. Его занятием на вечер было посматривание на Ёнджуна и вспышки разочарования из-за абсолютной невзаимности.       Когда алкоголь в его сознании начал перевешивать здравый смысл, Хенджин решил выйти на улицу и покурить.              — Куда ты? — обеспокоенно спросил Чан.              — Хочу подышать, не иди за мной.              Еле удержавшись на ногах, он медленно побрел по лестнице. Несколько раз его чуть не столкнули. Удары перестали ощущаться, так что юноша слабо понимал, задели ли его или тело само отказывается стоять. При очередном столкновении, когда под рукой не оказалось перил, а до пола было еще прилично далеко, неизбежное падение предотвратила чья-то рука, крепко сжавшая плечо Хенджина.              — Тебе стоит научиться пить, это ни в какие ворота не лезет. — Чей-то издевательский голос загудел в ушах.              Хенджин обернулся на фразу и лицом к лицу столкнулся с Ёнджуном. Тот всё так же по-лисьи щурил глазки и хитро улыбался.              — Тебе стоит научиться не выглядеть так, будто ты что-то задумал. — буркнул Хван.              — Я действительно что-то задумал. — серьезно ответил Джун и ухмыльнулся. — Не хочешь потанцевать?              Хенджин посмотрел на кучку дрыгающих тел, среди которых уже страстно миловались Минхо и Джисон, смущая бедного Чонина, и неожиданно кивнул.              Хенджин по своей натуре хоть и был слегка пришибленным, танцы всегда оголяли его нежную и утонченную сторону. Он танцевал как лебедь, изгибался и плыл, он следовал мелодии, а не такту, но иногда дерзко, всем телом, подчинялся битам. Ёнджун в этом плане отличался. Для него танец ощущался как драка, как что-то, в чем нужно демонстрировать силу и доминирование. Ему нравилось пожестче. Их стили не совмещались, и кому-то нужно было уступить. Никто не собирался отступать, но у Хенджина было преимущество, о котором он пока еще не знал: Ёнджун был заинтересован в нём куда больше, чем Джинни ожидал, и даже сильнее, чем Хван думал про самого себя. В итоге этот наглый незнакомец в классических брюках и дорогой рубашке, которую простому люду было бы жалко портить, этот грубый аристократишка с самомнением бога остановился посреди танцующей массы и залип на юного Хенджина.              — Почему остановился?              — Ты вообще представляешь, как сейчас выглядишь? — в лоб ударил Джун.              — И как же? — хмыкнул.              — Чертовски сексуально.              Алкоголь в организме Хенджина ударил с новой силой. И дело было даже не в том, что всё вокруг ходуном пошло, и даже не в том, что к горлу подступила тошнота, просто в голову вдруг взбрели интрузивные, неприличные мысли. Эти мысли вылились в воспоминания, которых не было, и в желание, чтобы они всё-таки были. Хенджин замер, а вместе с ним и сердце.              — Как тебе не стыдно говорить нечто подобное?              — Мне стыдно, но я успокаиваю себя мыслью, что напился. К тому же, я не вру.              — Конечно ты не врешь, в этом я и не сомневался.       Хенджин сам того не ожидая распустил свой павлиний хвост. В наглости ему не хотелось отставать от Ёнджуна, и как оказалось, он был вполне способен на это. Ёнджун победно улыбнулся. Не то чтобы он пытался вести с парнем какую-то игру, но его осчастливило то, что Хенджин подхватывал его настрой, а не просто смутился.              — Всё же я хочу выйти. — быстро бросил Хван и исчез в толпе. Ёнджун пошел следом.              Они курили сигарету за сигаретой в полной тишине, сидя на коробках напротив друг друга в узком переулке рядом с клубом. В темноте улицы никого не было, весь район уже спал. Отметив для себя это, Хенджин проверил время и удивился тому, насколько поздняя ночь его теперь ютила. Еще немного и забрезжит рассвет. Ёнджун не отводил от него взгляда. Они будто поменялись: теперь, когда парень не скрывал от Хвана своего желания, тому стало не шибко интересно. Хотя даже не так. Ему нравилось, что Ёнджун хотел его, нравилось потому, что Хван чувствовал то же самое. Этот момент хотелось продлить, а другой, не менее важный, оттянуть.       Наконец Хенджин поддался и позволил парню зацепить его взгляд. Какое-то время они смотрели друг на друга не отрываясь, выдыхали в небо клубы дыма и не роняли слова. Хенджин знал, что есть грань, точка, когда напряжение, возбуждение и интерес доходят до пика, а потом идут на спад. Эту грань нельзя было переходить, а молчание длилось характерно долго.              — Если ты пианист и играешь на больших сценах, как умудрился позволить себе татуировки на руках?              — В каком веке мы, по-твоему, живем? — Хенджин почувствовал себя идиотом.              — Это отменяет нормы приличия? — Он снова сгородил какую-то чушь, но, прежде чем Ёнджун успел посмеяться над этим, добавил, — Хотя ты и так не особо наделен ими.              — Меня часто ругают за тату, не буду отрицать. Но то, что я делаю своими руками, это искусство. Для слушателей это одолжение с моей стороны, а не обязанность, так что они не имеют право указывать. К тому же эти тату маленькие, лучшее я скрываю под одеждой. — На его лице засияла двусмысленная ухмылка.              — Чего улыбаешься? Предлагаешь мне посмотреть? — безучастно спросил Джин, хотя сердце его уже перестало биться.              — Пока еще ничего не предложил, но, если ты так хочешь… — Ёнджун театрально закатил глаза.              — Хочу.              — Что? — слегка опешил Джун.              Хенджин встал, подошел к нему вплотную, наклонился и сверху вниз уставился прямо в глаза. Сердце, до этого не подававшее признаков жизни, бешено заколотилось. Однако же голос был тверд.              — Я сказал, что хочу посмотреть на твои татуировки, скрытые под одеждой. Поехали.       Дорога показалась неприлично долгой. Ощущение это усилилось и от лиловых облаков, выкрашенных рассветом. Они не предупредили ребят о том, что уехали. Машина Ёнджуна рассекала трассу, выдавая его волнение, но сам он выглядел невозмутимым. Сложно было понять, о чем он тогда думал. Хенджин же думал о том, что Чан его убьет. Ну, хотя бы звонков ни от кого не было.       Тишина навевала неловкость, поездка в квартиру Ёнджуна становилась всё бессмысленней, но Хван пытался одолеть сомнения. Его одурманенный выпивкой мозг четко решил, что, если сегодня Хенджин ни с кем не займется сексом, вселенная схлопнется. При всем этом он думал, что точно горько пожалеет о принятом решении, когда протрезвеет, и пока еще не понимал, что давно уже пьян не был. Пусть во всей этой ситуации Ёнджун выглядел опытнее и настойчивей, про него самого можно было сказать ровным счетом то же самое.       Хенджин повернулся к парню и стал рассматривать его красивое лицо с четко вырезанными линиями.              — Откуда вылез такой?.. — вслух подумал Джинни.        Ёнджун засмеялся.       Телефон Хенджина издал звук уведомления. На экране всплыло сообщение от Джисона:              «Поехал трахаться с Ёнджуном?»        Джинни покраснел и быстро напечатал ответ:              «Да, тебе тоже советую выебать кого-нибудь, кто не мой мозг»              «Я думал, ты девственник»                     — Ты что, девственник? — спросил Ёнджун с слегка приподнятыми бровями.        Хенджин вздрогнул, убрал телефон и неловко ответил:              — Нет, он просто прикалывается. Не заглядывай в мой телефон.              — Извини, ты просто так смешно и агрессивно печатал, что мне стало интересно.              — Не переживай за мой опыт, тебе без проблем вставлю, — хмыкнул Джин.        Ёнджун вскинул брови и усмехнулся.              — Мы сейчас развернемся, и ты поедешь к маме. Вставит он мне, видите ли. Для человека, который дрожит от одного только моего взгляда, ты слишком многое на себя берешь.              — Для человека, который столько болтает, но даже не осмелился предложить это первым, ты слишком многое хочешь. — парировал Джин.              — Хочу я только одного, просто в разных позах. — Снова эти издевательские смешки.              — Тогда заткнись и поехали, иначе я сейчас реально позвоню маме.                     Хенджин не помнит, когда и каким именно образом это всё началось. Он только знает, что не сразу, знает, что обоим было неловко и оба даже успели передумать. Знает, что в какой-то момент эта искра между ними пропала, они будто стали хорошими друзьями, много шутили и смеялись, много говорили и пили. Он не помнит, что именно рассказывал Ёнджун, но его личность собралась, стала легко узнаваемой и родной, значит, рассказал достаточно. Возможно, в какой-то момент, когда Ёнджун снова рассмешил его, сделал что-то забавное или состроил гримасу, возможно, в тот самый момент Хенджин почувствовал нечто большее, чем просто физическое влечение. Может, когда Хван поцеловал его, это не было актом страсти, а было актом признания.        Всё это возможно и даже вероятно, но что точно было, так это нынешний момент, когда Хенджин изгибался под горячими пальцами Ёнджуна, сжимал губы от его укусов и притягивал к себе, чтобы влить стоны в его рот. Если Хван пытался себя сдерживать, то Ёнджун сладко стонал над самым ухом, делал это нарочито громко, прекрасно понимая, как же хорошо у него это получалось и как же безвозвратно сходил с ума Хенджин. Он смотрел Хвану в глаза, не давал прятать лицо, смущал его как мог, но и сам поддавался провокациям. Его поминутно тянуло к припухшим, и без того большим губам Хенджина. Он целовал, кусал и оттягивал их, играл языком во рту, резко переставал и отстранялся, уже уяснив для себя, что Хван от этого заводился все больше. Его губы оставляли на теле Джинни следы, пальцы рисовали красные полосы, зубы прочерчивали круги на бедрах — он будто старался оставить свою подпись.       Хенджину было мало. Он пошел на уступку в первый раз, но теперь, когда Ёнджун еще больше его раззадорил и даже позволил себе издевки, Джинни потерял здравый смысл окончательно и перехватил инициативу. Начав грязную игру с провокациями, Ёнджун не подумал о том, что его тело чувствительнее. Но Хенджин понял это сразу. Как оказалось, пристрастие Джуна к быстрому и грубому темпу липовое. Под весом Хвана он уже скоро начал изнывать и хныкать от удовольствия. В голове Хенджина играла какая-то своя музыка, и он придерживался ее темпа, входя то нежно и медленно, то настолько грубо, что тут лучше употребить слово «долбить».       Ёнджун смотрел на движения его тела в отражении зеркала — этот обзор стал для него мини-мечтой с тех пор, как он увидел парня в танце. Именно так это и представлялось. Утонченно и не пошло. Ёнджун перевел взгляд обратно к глазам Джинни, уже доходя до точки, медленно приподнял лицо навстречу и мягко поцеловал своего партнера в губы. И это тоже было признанием.              Хван Хенджин проснулся от небыстро просачивающейся в сознание мелодии. Его ослепил солнечный свет, выбивающийся сквозь чей-то размазанный силуэт. За черным пианино сидел полуголый Ёнджун, сосредоточенно наигрывая что-то незнакомое. Он заметил, что Джинни больше не спит, но играть не прекратил. Сбивался и подбирал новые ноты, делал неуверенные паузы, но в итоге доиграл до конца. Затем обернулся к Хенджину и с улыбкой пожелал доброго утра.              — Что играл? — заспанным голосом хрипло спросил Хенджин, не поднимая голову с подушки.              — Это темп твоей ебли такой.              — Темп моей ебли? — нахмурился Джин, не сразу поняв.              — Ага, мелодия, отражающая то, как ведешь процесс.              — Ты написал гимн нашего секса?              — Только твоего, я ебусь в темпе песен Chase Atlantic.              — То-то мне так понравилось…              Ёнджун лег на кровать и заговорчески улыбнулся. Хван отвернулся и сложился в комочек, прикрываясь одеялом с пят до подбородка.              — Прятаться уже поздно, не находишь?              — Я не прячусь, — в подушку ответил Джин. — Кстати, — он развернулся, — хочу посмотреть татуировки.              Ёнджун распластался на кровати, открывая обзор на все подкожные рисунки. Их было не так уж много на самом-то деле. Самым явным и большим был рисунок змея посреди грудной клетки. Все остальные татуировки были маленькими, большинство из них казалось нелепым, они явно мало что значили. Говоря честно, такие татуировки Хенджин видел много раз на чужих фотографиях, так что теперь не был сильно удивлен или восхищен. Но когда ему уже захотелось отвернуться и бросить что-то едкое, внимание привлекла белая надпись, почти неразличимая на коже.              — Что за надпись? Что тут написано?        Ёнджун посмотрел, куда указывал Джинни, немного замешкал и ответил:              — «Каждый раз, когда я просыпаюсь, меня одолевает страх, что мое место кто-то занял» — это слова одной знаменитой песни The Neighbourhood.              — И что это должно значить? — не унимался Хван.              — Это мой страх — быть замененным. Я набил ее, когда опасения стали реальностью, в память о том, что мне больше нечего бояться. — Ёнджун весело подмигнул и встал с кровати, показывая, что разговор окончен.              — Исполнишь музыку, когда закончишь с нотами?              — Сам услышишь на очередном моем гениальном концерте. Молодец, вдохновил меня, но не зазнавайся.              — Вот черт, а я уже почти начал. — Ёнджун засмеялся. — Исполни ее на открытии выставки.              — Это та выставка, которую курирует Чанбин? — нацепил на тело футболку. — Я еще не знаю, буду ли играть там, мне, возможно, понадобится уехать домой.              — Ты возвращаешься в Корею? — удивился и немного расстроился Хенджин.              — Я из Сан-Хосе, это во-первых, а во-вторых, еду ненадолго. А чего ты о выставке вспомнил?              — Надеюсь показаться там. — с горечью в голосе ответил Джин.              — Даже так? Ну что ж, если пройдешь, обещаю сыграть.

***

      … До этого я не спал с парнями, кроме Феликса. Ёнджун стал для меня открытием, особенно из-за того, что он не отнесся к нашей связи как к простому сексу. Я пробыл у него до вечера. Я его рисовал. Это странное чувство. Когда я целовал его, это не ощущалось неправильным, когда рисовал Чана, это точно так же не могло меня смутить, но, когда из-под грифеля моего карандаша выходили линии лица Ёнджуна, я почувствовал, что изменяю Феликсу. Феликсу, который меня даже и не ждет. У меня появилась идея для создания картины, я чувствую прилив сил и не могу отделаться от ощущения, что наконец нашел свой путь, но лицо Ликса так и мелькает перед глазами, как возмездие за совершенный грех. Мне нравится Чхве Ёнджун, нет смысла увиливать от правды перед самим собой, и, если есть такая возможность, мне бы хотелось идти дальше уже с ним. Так что, Феликс, пожалуйста, прекрати быть моим крестом, который я уже не в силах нести…       Бан Чан на меня зол. Тут его можно понять, я без предупреждения уехал ночью с незнакомым парнем и не вернулся даже утром. Он молчит, а это еще хуже, чем если бы орал. Но он молчит уже очень долго. Я хотел узнать, зол ли он, что я так опрометчиво переспал с кем-то, но он только сказал: «если это именно то, чего ты хочешь». Мне кажется, я так и не понял его до конца.       Я теперь зачем-то два дня за один считаю, наверное, лучше будет наладить режим сна. Но сначала надо наладить отношения с хёном и сесть за написание картины.       В общем и целом всё. Бан Чан, если ты это читаешь, то мне жаль за такие подробности, но больше всего мне жаль, что я заставил тебя волноваться. А теперь, если ты меня уже простил, то пожалуйста, перестань наглеть и не читай мои записи, это неловко (хоть я и доверяю тебе на все сто процентов)…»