Портрет Ли Феликса

Полгода спустя

      Своего гостя Минхо встретил радушно, почти с восторгом. Оно и не удивительно: парни не виделись несколько лет, еще со школьных времен. Собственно, из-за этого человека в Ли и вспыхнуло желание переехать в Австралию, но даже так судьба не позволила им увидеться раньше. Благо со встречей горечь разлуки ушла в небытие, как и легкая обида Минхо.       — Я приехал сюда из-за тебя, ты плохо поступил, вернувшись в Корею в тот же момент! — восклицал он теперь, когда не было необходимости в хорошей сети, дабы звонок не прервался.       Парень с черными волосами, убранными в короткий хвост, и свисающей челкой, сидел по-турецки на кухонном стуле и старался сдерживать хихиканье. Минхо на самом деле злился довольно забавно, когда не делал этого всерьез (впрочем, юноше еще не приходилось видеть иную злость своего товарища). Они были действительно близки, настолько, насколько могут быть близки братья, сумевшие перешагнуть родственную официальность и стать настоящими друзьями. И пусть за эти годы парни многое упустили из жизни друг друга, теперь оба были настроены восстановить пробел.       К сожалению Минхо, Джисон остался с ночевкой в квартире Чана, чтобы помочь Хёнджину с завтрашней выставкой, так что теперь не мог присутствовать в компании гостя и наконец познакомиться с ним. Крис и Хван съехали еще пять месяцев назад, и только раз Минхо пожалел об этом — сейчас.       На самом деле Хёнджин часто возвращался под крыло Ли, так что многие его вещи всё ещё ютились в бывшей комнате. Минхо думал об этом теперь, когда гостя нужно было где-то поселить. Бывшая комната Чана не была для этого пригодна, уже нет: хозяин квартиры сделал из неё детскую для котов. В любом случае, он сразу же обозначил это перед братом и извинился.       — Всё хорошо, я пока не собираюсь распаковываться, так что его вещи никак не помешают.       — Он заберет их в течение недели, когда закончит работу и съедет окончательно, — продолжил объясняться Ли с неприсущим ему виноватым взглядом.       — Неужели ты сам выгнал его? — хихикнул парень.       — Да, и не раз! Но окончательное решение он все же принял сам. — Театрально закатил глаза. — Ему теперь моя помощь не нужна, за эти полгода он сильно преуспел. К слову, завтра проходит выставка с его работой, можем сходить, познакомлю тебя с Джисоном.       — Я и так буду на ней по работе, — стеснительно признался гость, — я являюсь одним из организаторов. Университет отправил на стажировку.       — Вот как… Не значит ли это, что ты всё время находился в Сиднее, работая с остальными? — Нахмурился Хо.       — Почти не значит. Я занимался бумажной работой и был мало связан с самими авторами и их работами. Мне даже ни с кем из семьи Со не довелось встретиться. — грустно и честно ответил юноша.       — Ладно уж, — закатил глаза Минхо, — завтра встретишь. Идем, покажу твою новую комнату.       По короткому коридору они прошли к дальней комнате, теперь захламленной и местами (докуда Минхо не пожелал дотягиваться) пыльной. Вещей здесь было и вправду много: в основном пространство занимали свертки ватманов и холсты разных размеров. Некоторые из них художник запечатал или накрыл, дабы скрыть картины от чужих глаз. Ни Минхо, ни Хан никогда не заглядывали под ширмы, но теперь, в присутствии друга, у Хо возникло непреодолимое желание сделать это. Которое он, впрочем, всё-таки преодолел.       — Здесь слегка не убрано. — Констатировал понятный для всех факт Минхо. — Я знал, что ты приедешь, поэтому отмазываться не буду, имеем что имеем.       — Всё хорошо, — рассмеялся парень, — мне много места и не нужно. Как появится время, наведу порядок, а пока что, наверное, лягу спать.       — Делай. Если захочешь кушать, дай знать, я еще не скоро пойду в кровать. Он собрался выйти, но гость поспешно окликнул.       — Могу осмотреться в комнате? — неловко спросил парень.       — Спрашиваешь, можно ли тебе порыться в чужих вещах? Конечно можно! Но картины всё же не открывай.       Парень коротко кивнул и проводил взглядом уходящего Минхо. Как только брат вышел, юноша встал с постели и медленно пошагал вдоль комнаты, не зная, с чего начать. Каждая вещь в этой небольшой бетонной коробке искрилась душой ее хозяина. Кто бы мог подумать, что один человек может иметь столько всего за собой, не имея при этом ничего лишнего. Парень не смел называть хламом ни один лист, ни одно полотно — даже пустое — в этом месте. Стопки тетрадей и книг смирно стояли островками то тут, то там, ибо места на полках им не доставало. Ни одной художественной литературы: всё пронизано живописью, учит живописи, проповедует её. Казалось, тот, кто оставил это здесь, жил картинами, и по венам его текла тушь.       Наконец, аккуратно перешагивая через кучки, гость добрался до книжного шкафа. Как оказалось, здесь покоились не только книги, но и рукописи самого жильца. В основном скетчбуки. Парень взял в ладошки всё, что в таких крошечных уместилось, и вернулся к кровати. Он безусловно знал, кому всё это принадлежит, хоть Минхо за вечер так и не назвал имени бывшего соседа. Даже больше — он видел некоторые из этих рисунков раньше. Но теперь память требовала, чтобы ее освежили. К тому же, рисунков прибавилось.       Феликс медленно листал страницу за страницей, разглядывая целый мир, созданный Хёнджином. Однажды даже наткнулся на цепь его снов, почти застряв в них. Разглядел себя, затем какого-то широкоплечего парня с белыми волнистыми волосами и слезами на глазах. На одной из страниц увидел самого Хвана, обезображенного муками. Понемногу яркие краски сменялись монохромом. Через несколько страниц рисунки вовсе исчезли. Эта тетрадь была самой новой — Феликс не мог ее вспомнить. Он хотел закрыть скетчбук, но плотные страницы, явно чем-то заполненные, не дали ему этого сделать и увлекли за собой. Пролистав пустоты, Ёнбок наконец нашел исписанную сторону. На ней большими буквами пестрилась надпись:

«Дневниковые записи Хван Хёнджина и прочее»

Снизу добавлено (явно позже):

Посторонним рекомендуется не заглядывать.

Чанни, речь о тебе!

             Следующую страницу Хенджин заполнил своими записями от руки. Кривой почерк с трудом поддавался плохо понимающему корейский Феликсу, но парень честно старался разобрать. Запись датировалась одиннадцатым марта. Тщательно всматриваясь в каждый знак, Феликс вычитал:       «Итак… Сейчас одиннадцать вечера одиннадцатого марта, и я для чего-то пишу эти записи. Бан Чан-хён рекомендовал вести дневник, потому что в последнее время я чувствую себя тошнотворно. Для чего-то заставил изливать душу, будто я еще не все выплакал во сне. Ну, что я могу сказать…       В последнее время почти не рисую — не выходит. За время пребывания в Австралии у меня уже трижды случился приступ, слава богу хёны были рядом. Это меня конечно же волнует, но Чанни настаивает на лечении, а я даже не понимаю, от чего мне лечиться. От неспособности рисовать? От тоски по дому? Или, может, от отсутствия Феликса? Мне уже самому смешно от ситуации, заложником которой я являюсь. Казалось бы, всё так легко, есть даже план, просто бери и делай. А мне вот не хочется делать, хоть иди и убейся! Чанни смеётся надо мной, не воспринимает всерьез. Ладно, вру, конечно воспринимает, но ведет себя совсем наоборот. Хотя это, возможно, за тем, чтобы внушить мне, что всё не так плохо. Я ему верю, одним словом, поэтому пишу тут эту ерунду. Честное слово, не понимаю, для чего оно мне. В будущем буду читать и стыдиться от того, каким дураком был. Или того хуже — заплачу, потому что всё останется прежним. Короче, Чанни, дурак ты сам!       Не знаю, что еще сказать. Чанни говорит, что, если не получается писать красками, надо писать чернилами. Думает, это поможет обуздать эмоции и направить их в нужное русло. Он в общем-то мало чего в живописи понимает. Творить надо как раз под эмоциями, а у меня их совсем нет. Ну, кроме плача этого ночного. Но это скорее так, реакция организма. В общем, вот»       Феликс, которого собственное имя застало врасплох, почти задохнулся от боли и разочарования. Честно говоря, он почти не верил, что спустя более полугода Хенджин всё ещё будет убиваться его отсутствием, и совсем-совсем! не ожидал таких откровений. Хотя он бы соврал, сказав, что не надеялся на память.       Даже сквозь эту боль он вдруг начал в буквальном смысле мечтать о том, чтобы его имя всплыло еще раз, и это таки случилось уже на соседней странице.       «Глупый Чан прочел прошлую запись, как же я зо-о-ол! Конечно же этот умник начал давать мне советы о том, как лучше вести дневник. Я бы конечно же послал его куда подальше, если бы этот дурак убеждал не так умело. В общем-то я страдаю от прокрастинации, а хён заставляет меня рисовать. Иной раз доходит до того, что в процессе я плачу от нежелания. Методы у него просто зверские, не понимаю, почему я еще не сбежал. К слову, мы переехали от Минхо, так что сбежать мне есть куда — обратно к нему. Но пока держусь. Чан посоветовал расписывать не только чувства, но и то, как проходит мой день, чтобы я отслеживал регресс прокрастинации. Это настолько унылое дело, что я снова плачу от нежелания. Он сидит тут, в комнате, и следит за мной, словно родитель. Короче говоря, мой день был полон голого Чана, картины Феликса и подарков от Ким Сынмина. Проснулся я еще вчера утром, а сегодняшний день начался с пробуждения Чана…