Древесный червь

      Период слёз, похоже, подошел к концу: Лили не плакала с ночи. Но выглядит она все равно плохо: глаза запали внутрь черепной коробки и больше не светятся, кожа приобрела сероватый оттенок, губы потрескались. Она словно похудела за эту ночь на несколько килограммов и чем-то успела переболеть. От Лили, которую я знаю, осталась одна оболочка. Но, не смотря на общее печальное состояние, она все равно шутит и остается собой, что не может не радовать. Лили вчера еще долго ревела после ухода Берта, когда Бинди ругалась с папой по поводу этой вспышки агрессии и последствий, к которым она могла привести. Бинди - что-то вроде хиппи. Нет, она не ходит со шнурком на лбу и не цитирует Джона Леннона, но придерживается пацифистических взглядов на жизнь. Поэтому высказала отцу, как он должен был поступить, и что конкретно ей не понравилось в его поведении. Но, в целом, она была очень благодарна за защиту своей дочери. Лили тоже благодарила его за все. Она называла его «папа». Эти четыре буквы вылетали из ее настоящего рта, производились ее языком, а до этого – мозг посылал сигналы для запуска всего механизма. Она осознавала, что говорит, и делала это так, словно называла моего папу папой всю жизнь. И это выглядело так по-настоящему и всерьез, что у меня появилось четкое ощущение упущения какой-то важной детали, недостижимой для моего разума. Но я понял одно: все слишком красиво в этой новой дружной семье, в которой я тоже не вписываюсь. Я лишний со всех сторон, куда ни погляди.       Я лишний даже в приготовлении к торжеству, когда развешиваю праздничные бумажные гирлянды: «Папе снова 17» и «С Днем Рождения!». Потому что мне не нашли другого применения, а сидеть на диване сложа руки мне не захотелось. Казалось бы, что может быть проще: приткнуть две веревки с тупыми картонками на дебильные гвоздики под потолком. Но даже здесь я справляюсь так себе. Поэтому Лили бросает колошматить мясо кухонным молотком и присоединяется ко мне. Но все в порядке, я не волнуюсь. Плыву по течению, даже не представляя, куда оно меня способно занести.       Например, в инстаграм. Например, в профиль Иси и его истории, где он веселится с Лу, воруя из магазина тампоны. Я вчера так и не дождался его ответа, теперь понятно, почему. Он был Маленьким Джоном для Робина Гуда. Забавно только, что нас обоих жизнь вчера занесла в косметический магазин, но по таким разным причинам.       Мое лицо, похоже, искажает гримаса недоброжелательности, потому что Лили, стоя, подобно мне, на стуле у стены напротив, дергает за противоположный конец гирлянды, когда я зависаю с телефоном в руке, набирая пропавшему другу:       «Ну, “Маленький Иси”?» ̶ Алло, - когда я смотрю на девушку, она продолжает дергать за свой конец, шевеля тем самым мою руку. – Ты как марионетка, прикинь?       В моей голове это звучит как-то слишком двусмысленно, потому что для Иси я примерно ей и являюсь. Тряпкой для ног, которую можно надеть на руку, когда захочется, и представить своим другом. ̶ Угу, Пиноккио, - ворчу, засовывая телефон в карман. ̶ Если так, то я твоя Фея, - Лили подбрасывает волосы. Сегодня на ней длинный парик лазурного цвета. К нам, стуча коготками, подбегает Нана и ложится на пол. – Так-то да, у нас даже пудель есть, если сильно прищуриться, - я улыбаюсь, наблюдая, как собака машет своим куцым хвостом.       Лили смеется. А я счастлив слышать этот звук. ̶ Все, решено! Буду, как Голубая Фея, предостерегать тебя от плохого и рискового поведения. ̶ Тут я скорее должен заботиться, чтобы ты больше никому ничего не решила сломать, - подмигиваю, дергая за свой край гирлянды, чтобы Лили пошатнулась на стуле. ̶ Не будут меня бесить – ничего не получат, - подруга с хитринкой прищуривается и тянет канат на себя. И голосом ведьмы продолжает: ̶ А если Пиноккио сейчас же не привяжет этот канатик к вот тому гвоздику, я заколдую его нос, и он будет расти каждый раз, когда он будет лгать.       Я уже со смешком отворачиваюсь лицом к стене и приподнимаюсь на носочки, когда опять поворачиваюсь к Лили: ̶ Так ты фея или колдунья? – я озадаченно сдвигаю брови. ̶ Пердунья. Три в одном, как кофе, - отвечает Лили, цепляя со своей стороны гирлянду на гвоздик. ̶ Окей, - я отворачиваюсь, но снова ничего не делаю, только спрашиваю, глядя через плечо на закрытую синими волосами спину подруги: - Чтобы прояснить: если врать не вслух, а себе, нос вырастит?       Лили, накручивая веревку на гвоздь, как струну на колки гитары, оборачивается, оценивая свою работу, когда замечает, что я так и стою с краем гирлянды в руках. ̶ Все равно будет расти как миленький, даже и не мечтай! - отвечает она, скрещивая руки на груди с кривоватой улыбкой. ̶ Тогда шевелюсь, моя госпожа, - я склоняюсь на стуле в аккуратном реверансе и принимаюсь за дело.       Время бежит слишком быстро, и, не успеваю я моргнуть и глазом, как дом постепенно заполняют малознакомые для меня люди. Какие-то две женщины уже помогают Бинди накрывать на стол, а с пожилым мужчиной, к которому Лили обращается «деда», папа уходит в сад готовить барбекю. ̶ Три врача, да? Сова, Ворона и Сверчок Джимини, - забрасывает мне Лили за шею свою руку, когда замечает мой дискомфорт перед новыми людьми. Я стою возле лестницы на второй этаж и неловко переминаюсь с ноги на ногу, а девушка спускается из своей комнаты. ̶ Точнее не описать. ̶ Деда – точно Джимини Крикет. Он в восьмидесятых работал швейцаром в Лондоне. С тех пор сохранил цилиндр. Только постарайся этого не упоминать, потому что тогда его не заткнешь, - шепчет она мне на ухо. – Будет до ночи рассказывать, как пожимал руку принцессе Диане. ̶ Ну вот, ты сказала, и мне захотелось, - я хихикаю и иду наливать себе кока-колу. Живот урчит. Так хочется есть! А до начала праздника Бинди запретила приближаться к еде.       Не зная, где я еще способен пригодиться, сажусь на диван в гостиной перед телевизором и выуживаю телефон из кармана штанов.       «Привет. Прости, что не написал!», - красуется там уже для меня сообщение от Иси. Я стискиваю зубы, и, пассивно-агрессивно отвечаю: «Без проблем», прицепляя в конце смеющийся смайлик с каким-то экзистенциальным кризисом в его нарисованных глазах. ̶ Эй, воу, - перед лицом появляется чья-то рука. Я с перепугу прижимаю телефон экраном к груди. А это всего лишь опять Лили. Она сидит справа на диване на коленях и подсовывается ко мне, как любопытная лиса, пытаясь заглянуть в мой телефон. – Секретики? ̶ Я перестал узнавать тебя в парике. ̶ Меняю имидж, - Лили снова пафосно подкидывает передние пряди пальцами. – Мама шепнула, чтобы я шепнула тебе, чтобы мы тихонько прорепетировали песню. ̶ О боже, я и забыл про это. ̶ Ну так, слова помнишь? ̶ «Лучше папы в мире нет»? ̶ «Впервые за всю историю» потерял! – Лили шутливо толкает пальцами меня в лоб. – Балбесище. Там еще припев, вот, - она протягивает мне бумажку с текстом. ̶ Мама внесла небольшие коррективы. ̶ Окей, - я читаю, что там написано, когда телефон, лежащий на груди, вибрирует.       «Как дела с отцом?», - пишет Иси. Я вспоминаю вчерашний ужас, свою растерянность, слезы Лили, наставления Бинди, лай Наны и полную потерю чувства реальности и своей важности для отца, и отправляю:       «Нормально.» ̶ Так что, прорепетируем? – предлагает Лили. Я кладу телефон на грудь и киваю. – Тогда насчет три. Раз, два, три! ̶ «Впервые за всю историю лучше папы в мире нет», - тихо говорим мы одновременно и смеемся. Лили довольно улыбается и садится на диван по-человечески. – Вот и прорепетировали.       «Во сколько начало?», - тем временем спрашивает меня Иси.       «В 6. Неделя такая рандомная», - набираю, осознавая, что начал говорить это слово из-за него. ̶ Что там, со своим крашем переписываешься? – Лили снова с лисьей усмешкой смотрит на меня. ̶ Я уже говорил, что он не мой краш, - говорю, расплываясь в глупой влюбленной ухмылке, и сразу же пугаюсь, что проклятье Лили про удлиняющийся нос сбудется. Она, похоже, все подмечает, и с коварством на лице поворачивается влево, закидывая локоть на спинку дивана. ̶ Расскажи мне про него. ̶ Зачем? ̶ Мне интересно, что конкретно Иси из себя представляет.       На ум не приходит ничего, кроме: ̶ Человек, который помогает своей… - я прокашливаюсь, не зная, какое место в рассказе отдать Лу. - Подруге… - снова прокашливаюсь и хмурюсь. - …Воровать тампоны из магазина. ̶ Я бы отбила руки, - констатирует Лили.       «Чем вы занимаетесь?», - в этот момент спрашивает Иси и девушка замечает это сообщение. ̶ О-о-о, волнуется за своего червячка! – она сцапывает телефон с моей груди и сладко-сладко улыбается уведомлению на экране. Я снова расплываюсь, как довольный кот, и пытаюсь выхватить телефон из ее рук. Похоже, пришло время скрыть текст сообщений в настройках на экране блокировки. Лили наклоняется вправо, сопротивляясь, когда я тянусь забрать телефон, но она падает спиной на диван и вытягивает руки к окну, отрицательно качая головой. Я смеюсь, полулежа на девушке, и продолжаю махать рукой, а Лили отталкивает меня коленями. Она смеется и добродушно говорит: – Я всего-то хочу взглянуть на него твоими глазами.       Я замираю, и смущение на моем лице также застывает после этой фразы, и не желает исчезать. У меня горят уши. Если бы Лили действительно смогла увидеть Иси моими глазами, она бы ослепла, лишилась способности реально воспринимать происходящее. Она не вынесла бы той пытки, которой подвергаюсь я день за днем, открывая глаза после беспокойного сна, в котором Иси так близко, но у меня нет возможности его коснуться. И как я стараюсь избавиться от этих свалившихся на меня чувств, но каждый раз возвращаюсь обратно. Лили бы увидела все в лавандовом цвете, украшенное грациозными лианами и залитое солнцем. ̶ Только если обещаешь, что не напишешь никаких глупостей от моего имени, - я все-таки согласно улыбаюсь. Мне хочется, чтобы в моем разрушающемся деревянном домике кто-то, наконец-таки, побывал, кроме сомнений и страхов. ̶ Торжественно клянусь! – девушка выставляет ладошку вперед. ̶ Ладно, - я сажусь ровно, пожимая плечами. ̶ Разблокируй, разблокируй! – Лили сует мне телефон в лицо для Face ID. Я специально какое-то время корчу всевозможные рожицы, чтобы айфон меня не узнал, но потом все-таки, под уговоры подруги, перестаю кривляться.       Подруга лежа листает нашу переписку в WhatsApp. Сначала с радостью, но потом улыбка постепенно меркнет. ̶ Э-э, может быть, я чего-то не понимаю, но он какой-то сученыш, - говорит она в итоге.       Мне становится сильно не по себе, даже хватаюсь за живот, в котором скручиваются в спазме внутренности. ̶ В плане? ̶ Ну, выглядит, будто только ты хочешь с ним общаться, - Лили отводит телефон в сторону и смотрит на меня своими голубыми глазами, которые сегодня цвет парика делает еще более выразительным. ̶ А он тебя постоянно отфутболивает.       Потолок в моем мирке в этот момент заволакивают тучи и с них падают капли, размывая и смешивая все краски вокруг, и мой яркий влюбленный уголок постепенно становится грязно-серого цвета.       Я выхватываю телефон из рук Лили, проматываю диалог к концу и отвечаю Иси:       «Старики – барбекю. Что еще?», и тут же получаю ответ:       «Если хочешь в фейстайм, напиши. Я тебя отвлеку!» ̶ А вот это уже мило, но мое впечатление никуда не делось, - около уха раздается голос девушки, которая уже поднялась и упирает свой подбородок мне в плечо. – Мне даже стало обидно.       Все-таки, когда кто-то произносит те слова, о которых ты размышляешь, все наброски и чертежи словно становятся объемными моделями. ̶ Мне тоже, - слова вылетают сами собой, когда я прячу телефон между собой и подлокотником дивана, подальше от Лили. ̶ То есть, ты замечал? – она кладет руку на мою ногу чуть выше колена. Опять. Лили вновь это делает, явно даже не задумываясь о своем движении.       Раздается спасительный стук в дверь, и Бинди бежит открывать. ̶ Не хочу об этом сейчас, - я быстро стряхиваю руку с себя и поднимаюсь с дивана, делая вид, что иду встречать гостей. Но на самом деле мне плевать, кто там пришел, хоть настоящий Санта. Я просто хочу, чтобы пропало это отвратительное чувство дискомфорта от чужого непрошеного прикосновения. ̶ Оке-ей, - скептически протягивает Лили и тоже встает, хлопая по коленям, направляется за мной.       В доме появляются еще четверо незнакомцев, имена и статусы которых Лили шепчет мне на ухо, когда мы выходим с ними здороваться. Они все идут в сад, там поздравляют папу и создают столько шума, что у меня едва не лопается голова в первые десять минут. Все время, пока Лили воркует с гостями, а я помогаю Бинди и ее двум подругам раскладывать еду по тарелкам, также успеваю переписываться с Иси, спрашивая про Умута, его одиночный поход с футбола и новый танцевальный кружок. И снова задумываюсь о том, что я, не планируя, но самовольно все-таки тяну этот умирающий диалог и переживаю за дела Иси, в то время как о моих проблемах он даже не догадывается, потому что не желает их слушать. Когда Иси мне не отвечает на последнее сообщение, я пытаюсь вытряхнуть все мысли в бутылку пива и переключиться на праздник и весь тот социальный эксперимент, который он в себе для меня несет. Натягиваю улыбку на лицо и изо всех сил стараюсь влиться в стариковскую вечеринку, даже болтаю с дедом про древесное ремесло, которое он обзывает «поделками».       Когда за окном уже начинает темнеть, барбекю готово и живот, наконец-таки, полон, а гости немного размазались по стульям от алкоголя, Бинди созывает всех в центр гостиной. Усаживает папу на стул. Он, со смешным возмущением, всячески сопротивляется какому-либо представлению в свою честь, отклик чего я нахожу в своей душе. А нас Бинди просит пройти под гирлянду «С Днем Рождения!» и включает минус песни Джери Холлиуэл. И начинается полный сюр.       Вся толпа и я в том числе, под команды Бинди, начинает ритмично двигать бедрами из стороны в сторону под вступление. Я хихикаю и повторяю. Лили толкает меня локтем, показывая, как классно у нее получается. Ее плиссированная юбка танцует отдельно от нее. Папа едва не роняет бокал из руки, когда дед тоже, скрипя суставами громче музыки, пускается в пляс. Бинди, как настоящая эстрадная звезда, поет и жестикулирует:

Чудо случилось Планета совершила круг Самый классный парень Появился на свет!

Он клёвый сотрудник, муж и офигенский друг!

      Последнюю строчку пропевают хором три мужчины и женщина, имена которых я не запомнил. И у меня останавливается сердце, когда я понимаю, что следующая строчка наша с Лили. Строчка про папу, которого я восемнадцать лет считал своим, теперь должна разделиться на два голоса. Мое стеснение и неуют от публичной деятельности говорят отступить, но детская ревность к папе заставляет оттолкнуть все перекоры и задорно пропеть, глядя на его лучистое и такое родное лицо:

Впервые за всю историю лучше папы в мире нет!

      Папа радостно открывает рот. Лили, танцующая рядом, хватает меня за запястье, не давая вернуться в себя.

Игорь Белин, е! Аллилуйя!

      Мы синхронно все поднимаем руки вверх и тут же опускаем обратно.

С Днем Рождения тебя!

Игорь Белин, е! Поздравляем!

      Руки снова вверху и я чувствую себя так, будто среди всей толпы видно только меня одного.

Ведь в этот день пятьдесят тебе! Умный, красивый, самый любимый ̶ Ты во всем для нас пример!

      Мы заканчиваем петь, как танцоры кабаре или чего-то похожего: придвинулись вплотную друг к другу и машем ладонями с растопыренными пальцами. Дед кряхтит где-то снизу, в центре всего этого балагана. Песня продолжает звучать из колонок.       Папа смеется, хлопая в ладоши. Мы все хором скандируем «С Днем Рождения!» и по очереди идем его поздравлять. ̶ Люблю тебя, сынок, - говорит папа мне на ухо, когда я его обнимаю, наверное, впервые за пять лет. А таких слов я не слышал от него еще дольше. Это так странно звучит из его уст, что заставляет меня почувствовать себя в каком-то другом мире. Где он все еще с мамой, в нашей квартире в Берлине, мне десять и он приносит мне поцарапанный микшер с блошиного рынка, потому что я очень долго о нем мечтал. Мое уютное гнездышко, наполненное запахом папиного одеколона, развалилось так быстро, что я почти забыл, каково чувствовать любовь с обеих сторон, и теперь она – один из разрядов фантастики.       У меня начинают слезиться глаза, поэтому, когда мы размыкаем объятья, я смотрю в пол и, сдавленным голосом от кома слез в горле, отвечаю: ̶ И я тебя, папа.       Быстро отхожу в зону кухни, замираю там лицом к раковине, делая вид, что мою руки. А потом умываюсь холодной водой.       Счастье и тоска попеременно мигают во мне, как рождественские гирлянды. За спиной шумно смеются гости, слышен задорный смех Лили и громкий голос Бинди, а в ушах шумит кровь. Период слез объявляется открытым в этом доме вторично за сутки: я плачу как ребенок от того, что папа выразил свои чувства ко мне. Я в полной фрустрации. Его признание в любви ко мне создает полный контраст к тому, что я вижу на самом деле. Вся обстановка давит на меня. Слова отца, такие долгожданные когда-то, стучат у меня в висках, а тело мечтает лечь на кровать, усеянную разноцветными подушками, в окружении фиолетовых стен, и забыться в запахе лаванды и можжевельника. Я набираю очередную горсть воды в ладони и умываю лицо. Это не помогает успокоиться. Только скрывает истинную причину влажности на щеках. И Иси бы не помог, и, скорее всего, даже не выслушал. А у меня все равно есть твердая, но такая опьяняющая потребность в его близости. С ним всегда все мои проблемы кажутся проще, хоть и возникают другие, сложнее в тысячи раз. Я прилип, застрял, меня съедают заживо мои никому не нужные и непонятные чувства. Они наваливаются на меня, не дают вздохнуть. Делают неспособным вырваться из моего деревянного гроба, ̶ наоборот, только заколачивая его. Я – маленький заблудившийся мальчик, мечтающий выбраться из леса, или стать таким же большим и сильным, как деревья вокруг. Но мальчик, годами блуждая, не приходит к своим мечтам, теряет силы и падает у корней, а его обвивают лианы и тащат в свою обитель, и он не противится этому. Потому что он любит лианы. Только с их губительным присутствием он, как не будь то иронично, чувствует себя живым.       Я присаживаюсь на пол, чтобы меня никто не видел, достаю телефон и звоню Иси. Но сбрасываю, как только начинает идти соединение. Захожу в инстаграм, пересматриваю его истории с танцевального кружка, на которых он дурачится в спортзале вместе с Кию Ми. И представляю, что я тоже там и принадлежу к той, его другой жизни, чувствуя, как мало-помалу теряю свою собственную. Но мне становится спокойнее в этой стране грёз.