Древесный червь

      «Ну, как ты?», - приходит сообщение. Лили интересуется моим состоянием, и от этого мыслей становится только больше. Со вчерашнего вечера, я в который раз решил перестать думать об Иси, а теперь, не сдерживая обещания, думаю только о нем и своем разбитом сердце.       «Нормально. Сегодня выпал выходной, думаю посветить время общению с мамой», - отвечаю, злобно взбивая венчиком яйца с молоком для омлета. ̶ Да блин, ты можешь это отсюда убрать? Я снова ее уронила, - мама входит через черный ход, и слышен стук горшка Авроры о пол. ̶ Пусть будет там, мам, - я с новой силой взбиваю продукты, и брызги летят мне на футболку. – Как дела у фрау Мёзе? ̶ Нормально. Только как маленький ребенок боится уколов, - она достает веник с совком из шкафчика, и идет обратно к выходу, отвечая мне из коридора: – Зачем ты вообще ее сюда притащил? ̶ Это Фэн-шуй, ̶ я хихикаю, добавляя в смесь еще немного соли. ̶ Не знала, что зона похеринной дружбы находится в прихожей, - кричит она в ответ.       Моя рука с венчиком останавливается, и я, как пойманный за уши, чувствую приливающийся жар на щеках. ̶ С чего ты это взяла? – нервный смешок вырывается из меня, и я продолжаю колотить венчиком, чтобы спрятать свою интонацию в его металлическом звучании. ̶ Ты вылез из меня, я тебя насквозь вижу, - мама тихо сообщает, входя на кухню, и высыпает землю в мусорное ведро. ̶ Да и, поверь, такое сложно не понять.       «Замечательное решение! Кстати, мы ждем тебя у себя на Новый год!», - приходит от подруги, и я зависаю над миской, смотря на уведомление. Хочется громко выругаться, но я с непробиваемым лицом просто смотрю на уведомление, пока экран не гаснет. А потом все еще не свожу глаз с телефона на столе, погружаясь в мысли об идеальной семье, которая была и у меня, но теперь отошла на второй план, куда-то за Берлин, и уютно там поселилась. Уйдя, папа не забрал меня, хоть и грозился маме, что сделает это. Но на самом деле он украл у меня часть души, и я, разорванный, зашил эту пустоту горечью утраты, продолжил так жить, потому что по-другому не получалось. У меня в один момент, как у самодельного кривого табурета отца, покосились ножки. И теперь сидеть на нем стало невозможно, опасаясь постоянного падения.       «Это папа так решил?», - я думаю о его дне рождения, о том отвратительном мероприятии, с которого мне некуда было унести ноги. И я боюсь повторения. Тем более, сейчас, когда я полностью потерял зону комфорта и перестал чувствовать себя нужным. Хотя, если так подумать, разве я когда-нибудь им был, хотя бы для Иси? Наверное, он периодически давал мне оценку по коэффициенту полезного действия. И очень забавно, что я проигрывал алкоголю и Константину, в то время как Иси представлял для меня целый мир. ̶ И что ты видишь? – откладывая телефон в сторону, смотрю на маму. Она открывает штопором бутылку вина на столе. ̶ Что ты как я, - мама с улыбкой наливает себе кроваво-красную жидкость в бокал. – Тащишь все на себе и чересчур привязываешься. ̶ Ничего подобного, - отвечаю как можно более безразлично.       Мама поднимает брови и косит улыбку, упирая в бок одну руку. Конечно же, она всем видом показывает, что не верит мне. Беру на заметку, что нужно будет потренировать технику равнодушного выражения лица. Возьму пару уроков у Маттео. ̶ Я всегда смотрела на вас с Иси и удивлялась. Вы – точно как мы с твоим отцом, - мама садится за стол и закидывает ногу на ногу, болтая вино в бокале, и продолжает тусклее: – Были. Как видишь, спустя только двадцать пять лет поняли, что все идет под откос. Поняли бы раньше, может быть, наши жизни сложились совсем по-другому, – в голосе мамы появляется хрипотца. Я выливаю жижу в противень и ставлю в духовку, подрагивая от такого личного разговора. – Это я о том, что надо решать проблемы, а не прятаться от них. Даже если тяжело. Хотя бы ради себя, - мама замолкает, улыбаясь своим мыслям, сгибает ноги и ставит пятки на стул, упираясь коленями в грудь, и, причмокивая, делает несколько глотков вина. – А ты такой добряк. Так долго его терпел. Твоя доброта тебя когда-нибудь погубит, Саша.       Не успеваю подумать о словах мамы и заволноваться по поводу этого, как мне отвечает Лили:       «Да. Папа так хочет тебя пригласить, но стесняется тебя напрягать, поэтому пишу я»       Мне становится не по себе от сообщения, и от маминого монолога. Папа стесняется позвать меня к себе? Может быть, он почувствовал ту же фальшь, когда сказал мне «люблю тебя»? Может быть, он тоже чувствует, как между нами пропал контакт? Хотя, я сомневаюсь. Четыре года назад он перестал что-либо ко мне чувствовать. Он просто продолжает отыгрывать свою роль, приглашая меня к себе только потому, что так надо. Потому что подобным образом поступает семья. Я так и не спросил у него про тот момент, который перед его днем рождения раскрыла мама. А она, в свою очередь, остается глубоко подавленной из-за их с папой разрыва. И я действительно сильно на нее похож, как когда-то заметил отец. Я тоже перестаю видеть в жизни хорошее. ̶ И что, ты тоже все поняла? – осторожно спрашиваю, заранее зная, что она мне солжет. Не понимаю, зачем я это делаю, если знаю все наперед. Наверное, просто есть потребность слышать что-то вопреки твоим мыслям. И надеяться, что слышишь правду, в то время как настоящая жизнь продолжает быть полным ничтожеством. ̶ Как видишь, ̶ мама выглядит расслабленной и счастливой, размахивая бокалом. ̶ А теперь я свободна и могу делать, что пожелаю.       Не вижу, если честно. Она не исцелилась, а просто старается не думать обо всем, а я веду себя точно также. ̶ Мам, сейчас только полдень, - я впервые задумываюсь над тем, что еще так рано, она пару часов назад пришла со смены, а уже пьет. ̶ Вы-ход-ной, - припевает она с довольным лицом и подливает себе вино. Жар от духовки чувствуется по моим ногам, когда я смотрю на маму, беззаботно попивающую красную жидкость и листающую что-то в телефоне. И тяжелый вздох вырывается из меня, когда, помимо всего вокруг я вижу ее потухшие глаза, морщинки возле носа и красные вдавленные следы от постоянного ношения респиратора на работе.       «Не знаю, Лили. Я думаю, что лучше останусь с мамой и семьей ее сестры», - отправляю с наивной мыслью, что мог бы встретить новый год с Иси, если бы все вокруг не имело способность разочаровывать.

***

      Омлета не осталось и крошки, впрочем, как и вина в бутылке: мама умудрилась с ним быстро расправиться. А сейчас, опьяневши, болтает ногой под столом, а на фоне из ее телефона раздаются звуки «Друзей», который мы вместе решили посмотреть. Там бывшая жена Росса привозит их общего сына к нему погостить. ̶ Вот скажи мне, когда ты туда приезжаешь, что происходит? – мама вдруг отрывается от сериала и смотрит, как я проглатываю последний кусок еды. ̶ Да ничего необычного, - неловко пожимаю плечами. – Просто общаемся. ̶ И как они тебе? – она допивает остатки вина из бокала и упирает свой пьяный взгляд в меня. – Только честно. ̶ Странно, что ты спрашиваешь. Еще месяц назад ты на меня кричала за одно упоминание, - я нервно хихикаю, не зная, куда деть руки. Поэтому принимаюсь сметать несуществующие крошки со стола, боковым зрением замечая расфокусированный взгляд мамы. ̶ А сейчас я выпила и переосмыслила, - немного непослушным языком говорит она. ̶ Мне интересно.       Я на нее смотрю, и вижу что-то вроде вызова в ее глазах. Или же это опьянение играет с ней в злую шутку. Поджав губы, я все-таки не собираюсь ей ничего отвечать, ценя ее чувства, но мамин взгляд становится более требовательным, поэтому все-таки отвечаю по мелочам: ̶ Ладно. Сначала было непросто, но Бинди нормальная, а с Лили я вот даже нашел общий язык не так давно. Хотя до этого мы даже почти не разговаривали. ̶ Это дочь? – мама хмурится.       Я киваю. Она не уточняет, чья именно дочь, но я почему-то автоматически приписываю Лили не только Бинди, но и своему папе. И мысли о том, как Лили его называет и как он к ней относится, дергают меня за волосы. Мама молчит и дальше смотрит на меня, требуя продолжения. Понятия не имею, что еще можно рассказать, разве что упомянуть их собаку и вечно обгаженную машину, поэтому развожу руками, собираясь встать, чтобы убрать со стола, но, чуть я успеваю оторвать задницу от стула, как мама хватает меня за руку: ̶ А Игорь? – спрашивает она, безумным взглядом пронзая меня насквозь. Я сажусь обратно. ̶ А что он? ̶ Как он себя ведет? – мама берет пустую бутылку вина и пытается вытрясти себе в бокал еще хоть что-то. – Возьми из нижнего шкафчика еще одну. ̶ Может, тебе уже хватит? - нежно говорю, забирая бутылку, чтобы отнести в мусорное ведро, но мама хватается за нее, дергая на себя вместе с моей рукой. ̶ Нет, - с неожиданно жесткой интонацией произносит она, и я наклоняюсь, чтобы посмотреть на ее лицо. И от увиденной картины мое сердце пропускает удар: мама уже сидит вся в слезах. ̶ Так что Игорь? ̶ Так и знал, что не нужно даже начинать, а ты упертая, – я все-таки выхватываю бутылку и ставлю под стол, вновь присаживаясь на стул рядом. Мама ничего не отвечает. Ее губы подрагивают, а слезы молча катятся по щекам. ̶ Он счастлив там? - плачущим высоким голосом говорит она, вытирая тыльной стороной ладони капли слез, повисшие на подбородке.       Я беру ее руки своими и крепко сжимаю. Слезы мамы катятся дальше вниз, капая на одежду. Мне так больно за нее, и за это вырывающееся отчаяние. Мне очень хочется сказать «нет», оболгать ту идеальную семью, сказать кучу гадостей про Бинди, только чтобы развеселить ее. Но это будет нечестно. Как бы сильно я не любил маму, новая папина семья этого не заслуживает. ̶ Прости, мам, - тихо произношу вместо ответа «Да».       Губы мамы начинают дрожать еще больше, а слезинки, как падающие звезды, срываются одна за другой, пролетая по раскрасневшимся щекам. Я сжимаю ее руки сильнее, и она переплетает наши пальцы, отвечая мне. – Уже так давно я не слышу его. А, кажется, что не прошло ни дня и он вот-вот придет, - мамин голос становится выше, и она размыкает наши руки, чтобы вытереть слезы дрожащими пальцами. ̶ Я так устала и напилась, но все равно все понимаю, - тяжелый прерывистый вздох, похожий на смешок, вырывается из нее, и она снова накрывает мои руки своими ладонями. – Можешь мне пообещать? ̶ Что? ̶ Ты никогда не будешь мучить себя, как я, - ее пьяные глаза становятся немного безумнее, а проникновенная улыбка на заплаканном лице цепляет во мне все живое. – Обещай! ̶ Мам, прекрати, - я испуганно на нее смотрю. ̶ Нет, ты не понимаешь! – она трясет головой, сильнее хватаясь за мою руку, словно я – ее спасательный круг. – Он разлюбил нас, а я никак не могу… Я так устала от этого!       Мама начинает тихо всхлипывать, я сползаю со стула и крепко обнимаю ее, садясь на корточки. Жалобный плач не утихает. Я поглаживаю ее по спине, предлагая воды, но чувствую, как она отрицательно качает головой и продолжает, подрагивая, ронять слезы на мое плечо. Мое сердце разрывается от боли. Я едва не начинаю плакать сам, потому что чувствую то же, что и мама: это безграничное отчаяние и вечное одиночество, никому не нужную привязанность и любовь. Я видел эти слабости и раньше, но это не казалось мне чем-то настолько ужасным, каким предстает передо мной сейчас. Наверное, потому что я стал взрослее и начал разделять ее чувства. Именно поэтому я все-таки шепчу ей «обещаю» в ответ, давая клятву в объятьях матери, что выдержу эту бесконечную муку. Что не сдамся и со всем разберусь. Я смогу стать кем-то новым, сильным и независимым от воспоминаний, привязанностей, и, если придется, даже от желаний и запаха лаванды и можжевельника. Я разберусь со всем, вырасту и стану мудрее действовать в различных ситуациях, чтобы снова не чувствовать эту невозможную тяжесть в груди. Только вот интересно, как люди вообще способны разлюбить кого-то? Это ведь не просто, как наесться любимых чипсов до тошноты и не желать их больше никогда видеть. Любить кого-то – это словно быть частью чьей-то параллельной вселенной, находить общее и притягиваться к этому человеку с невероятной силой, сталкиваясь и сливая собственные миры, отдавать свое сердце. Полюбить кого-то для меня – это уже безвозвратный путь. Далекий, тернистый, но при этом такой прекрасный и поучительный. И «разлюбить» в этом случае равнозначно не любить никогда. Потому что как можно разлюбить того, кто полностью занимает сердце? В моем понимании такого термина не существует. Поэтому меня пугает такая формулировка. Или же я слишком наивен, а мой романтичный гадёныш обволакивает меня с головой. Поэтому я обещаю все, кроме одного: любить, как и мама, я не перестану, что бы ни произошло.       Мама на удивление быстро успокаивается и снова утыкается в сериал. Я помогаю ей дойти до комнаты и укладываю на кровать, и сам ложусь рядом, исполняя роль держателя телефона. Мы вместе смотрим «Друзей» еще немного, и даже вместе смеемся с забавных моментов, которые уже давным-давно успели выучить наизусть. Пока я не замечаю, что смеюсь один, а мама заснула. Накрыв ее одеялом, еще недолго сижу на краю кровати, наблюдая за размеренными движениями ее грудной клетки. А потом отключаю телефон и отключаюсь сам, слушая гробовую тишину этой огромной квартиры, в которой когда-то не было ни намека на спокойствие. На месте, где сейчас лежу я, когда-то был и папа. Эти стены всегда слышали смех, разговоры, жуткую ругань и его песни под гитару. Через несколько лет они слышали ту же ругань, сменяющуюся клятвами о любви. Потом – заурядную уставшую брань, уже не оканчивающуюся ничем. Пока все вокруг просто навсегда не затихло. Я нахожусь в тишине, живя с постоянным хаосом внутри. Буквально на два этажа ниже, в квартире через лестничную клетку, уже все совсем по-другому. Там всегда было все не так, и я завидовал, что где-то есть совершенство. Оно там же и остается, но только теперь снова я – позади. И мне так хочется избавиться от этой муки, что так долго не дает мне ясно взглянуть на мир. Я со своей чертовой зоной комфорта, Лили со своим «папа», Иси с ложью и неспособностью к самоопределению. И, среди этого всего, я понимаю, что на самом деле, я далеко не дурашка, как думал и частенько про себя говорил. Я знаю, чего хочу и что мне нужно делать, но почему-то сижу, сложа руки, и смотрю, как огромный валун катится на меня, а я просто в ступоре продолжаю наблюдать, как он ко мне приближается.       Интересно, а в какой именно момент я перестал относиться ко всему со своим обыкновенным легкомыслием и задаваться большей значимостью простых слов, действий, предложений? Наверное, поздней лунной ночью, когда услышал и почувствовал то, на что не надеялся. И с этого момента произошел скачок напряжения, перезагрузивший мои мысли и меня целиком. Я стал видеть то, о чем даже не задумывался никогда. Понимать вещи, которые раньше просто мимо меня проскальзывали. Меньше, чем за два месяца моя жизнь круто перевернулась, и я постепенно выбрался из своего панциря, хотя был уверен, что забираюсь в него все глубже. Но нет. Я здесь, я в панике, я зол, я влюблен, но по-прежнему один. И Иси никогда не сможет понять, каково быть по-настоящему одиноким.       Я чувствую себя прозревшим слепцом. Кажется, мой валун – клубок, и он начинает разматываться, а я должен придумать, как что-то исправить. Точнее, я уже знаю это, и сделать первый шаг можно прямо сейчас.       На цыпочках прокрадываюсь к двери и покидаю комнату матери. Убираю на кухне, подметаю, мою посуду. Достаю заполненный пакет из мусорного ведра, кладу туда пустую бутылку и направляюсь к запасному выходу возле кухни. Аврора, печально опустив свои зеленые лапы, одиноко стоит в углу у дверного порога. Ее нижние веточки немного засохли на самых кончиках. Я ее убиваю изгнанием. Так же, как Иси убивает меня. Так же, как папа когда-то убил меня и мою маму.       Подняв малышку с пола, я выхожу в подъезд, к своему удивлению не встречая на лестнице фрау Мёзе.       Ступени заканчиваются слишком быстро, и синяя дверь с табличкой «Инчи» уже показывается передо мной. Я сначала хочу постучать или нажать на звонок, но хорошо, что в итоге не делаю этого: сказать что-нибудь вразумительное у меня не получится. Да и этого не нужно. За меня все скажет кое-кто другой.       Я перебираю пальцами крохотные веточки Авроры, приникаю к ней щекой, вдыхая аромат хвои. Таким же образом я мечтал уткнуться в волосы Иси. Но я не должен сейчас об этом думать. - Твоя очередь, - шепчу в никуда и решительно ставлю Аврору на пол возле квартиры, разматывая свой клубок дальше. Нельзя стоять на месте и наблюдать, как мир меняется вокруг тебя. Нельзя тянуть все на себе в одиночку. Нужно взаимно делать шаги, чтобы все не становилось лишь хуже. Нужно уметь понимать себя и окружающих, прислушиваться к ним, а не думать, что все само собой разрешится. Нужно отпускать, чтобы получить что-то большее взамен. И понимать, к чему приводит твоя ложь и молчание. Я нашел, что искал, пусть и остался истерзанным. Я нуждался в этом, но не понимал до конца. А теперь это нужно сделать и Иси. Та коробка с вещами, от которой я попытался избавиться с Лили – просто чушь, потому, что в этом нет смысла. Потому что он не узнает об этом, а Иси нужно ткнуть лицом в суть проблемы. Наверное, это смешно, но наша песня Авроры сейчас как никогда кстати. Я не нуждаюсь в излечении, но мне необходимо, чтобы Иси все взял в свои руки. Чтобы он, наконец, понял, что все серьезнее, чем могло показаться. Иси устал от меня и этой обиды, и я сам варюсь в этом котле. Две недели разлуки сказались на мне меньше, чем последняя неделя в соседних квартирах. Когда у меня появилась Аврора, так получилось, что я нашел себя и придумал решение проблеме. Возможно ли, что Иси тоже сможет что-то понять и взять на себя ответственность, наконец-то сесть за руль велосипеда и самостоятельно покатить его?       Несколько раз взглянув на одинокую тую на полу подъезда, я ухожу на улицу, и возвращаюсь домой через другой вход, чтобы с ней больше не встретиться. Вероятность, что я сжалюсь и заберу ее, слишком высока, но я не должен этого делать ни в коем случае. Есть все шансы больше ее не увидеть, но романтичный гаденыш в тандеме с умирающей надеждой дают мне подсказку, что это еще не конец истории. Это только ее начало.       Через пару часов, когда в дверь раздается стук, я знаю, что это Иси. Очень сложно не открывать, особенно когда от него приходят сообщения, умоляющие выйти и поговорить. Потому что еще не время. И ссылка на песню Гарри Стайлза «To be so lonely» из нашего плейлиста, текст которой разносит меня в пух и прах. Но я не отвечаю, и не открываю дверь. Я все для себя уже понял, а для Иси это может стать таким же открытием, но не так быстро. Это кажется правильным, и я позволяю этому случиться. Он может оставить меня так же, как я оставил Аврору, и я могу сделать то же самое. Но суть далеко не в этом. Я так долго тянул все на себе. Пытался достучаться, помочь, обезопасить и поддержать. Но взамен получал только тычки и пустые обещания.       Я накрываюсь с головой в кровати, плюнув на чертежи, и слушаю эту песню несколько раз подряд. Слова звучат, как признание, но я знаю, что это не так. В свою очередь я понимаю, что умудрился ему раскрыться еще на прошлой неделе, хоть и между строк. И изгнанием Авроры я только подтверждаю это для него. Если же он только сможет вдуматься, ведь все лежит на поверхности. А он, кажется, единственный среди всех остается с широко закрытыми глазами, потому что, в первую очередь, не видит себя. И я так сильно пугаюсь всего, что даже перед попыткой его поцеловать я не трясся настолько сильно. Он вел себя со мной как полное ничтожество, а я продолжал безусловно любить своего друга, и преданно тянуться к нему. Наверное, потому, что тогда еще до конца не понимал всего ужаса ситуации: я был влюблен в него дольше, чем думал. И в момент добавления этой песни в плейлист мое сердце уже замирало, но я просто не понимал, почему.       Сбрасывая одеяло с головы, я делаю глубокий вдох и смотрю вверх.       Я снова в шоке и понятия не имею, что мне делать с этой информацией.