Древесный червь

      Солнце высоко зависло над городом, но его совсем не видно из-за бесконечных облаков, создающих впечатление непробиваемой небесной тверди, словно мы в бургере между двух слоев из асфальта. Он яркий, такой светлый, но цвéта абсолютно неразличимого: собрал все оттенки в себя и проглотил их, вытесняя только один – никакой, но заставляющий течь слезы, если начать его рассматривать. Я тру глаза от долгого взгляда в небо, и когда смотрю на маму, то вижу черные пятна, мигающие с каждым движением моих век. Она сидит напротив, уронив голову на стекло, а я, словно ее отражение, сижу в такой же позе, и мы вместе наблюдаем, как за окном электрички одна картинка сменяется другой. Остается неизменным лишь этот гнетущий безжизненный купол неба.       Мама протягивает мне жвачку, но я качаю головой, отказываясь, и она пожимает плечами, кидая приплюснутый мятный кружочек себе в рот. В это время в наушниках играет «Mystery of Love» из нашего с Иси плейлиста, и я снова утыкаюсь в окно, разглядывая городские пейзажи, фокусируясь на словах этой песни. Сердце делает кувырок, когда я вспоминаю подсмотренную историю Финна, где Иси во сне называет мое имя. И, как и сегодня утром, я забываю, как дышать.       Разобравшись с одним конфликтом, очередной получил в подарок. Теперь он ̶ рыба, а мои неповоротливые мысли – сети, в которые ей не посчастливилось угодить. Я живу в противоречиях, между черным и белым, не в силах выбрать сторону, смешивая воедино оба цвета, превращая в такой же блеклый и бесполезный, как неизменное зимнее небо, захватившее мой взор. Глядя на него, в душу снова закрадывается предостерегающая неоднозначность, запершая меня за решеткой, как только в пятницу после разговора с Иси я зашел домой и захлопнул дверь в свою комнату. И даже бабочки в животе лопнули от напряжения и рассыпались клочками обугленных бумажных листков, тот час уносимых ветром.       Так много времени утекло, так мало его было на самом деле, даже не насобирать на один глоток, чтобы смочить пересохшее горло. И восторг, приятный трепет от эпизода в подъезде, резко сменился знакомым, и таким ненавистным мне, страхом, порожденным сомнением. Он за секунду вбил мне в голову, что все, что случилось, и чего не произошло – не чудо и восхитительный сон наяву, спустившийся ко мне вопреки ожиданиям, а «нечто», что в любой момент разрушит мою жизнь безвозвратно. «Во спасение» переформатировалось в «Воспаление», и захотелось смахнуть эту жужжащую опаску, но, к моему ужасу, ничего не вышло. Эта нахалка вступила в схватку с моим червячком и даже того заставила забиться в угол. И я сначала даже не пытался обращать на это внимание, но мой мозг решил, что нужно меня добить, и по кругу запустил одно и то же: «Теперь все навсегда изменится». И когда все-таки отбросил эту мысль, она отрикошетила обратно по башке, спустя не более получаса.       Иси с детства был моим лучшим другом, собеседником, сообщником по тайным кривляньям на фрау Мёзе и другим шалостям. Он всегда забирал у меня частичку неуверенности, и заменял ее мешаниной из раскрепощения, бесстрашия и находчивости. Когда я чувствовал, как подступает социофобия, и хочется убежать в свою зону комфорта, сверкая пятками, он помогал мне найти смысл расслабиться и продолжить стоять на ногах. Но однажды Иси стал не просто лучшим, а единственным. Мой мир поделился на Иси и всех остальных, где он – совершенный, а все – обычные. Я по-прежнему валял дурака, но наша дружба для меня всегда являлась величайшей ценностью. И я бы ни за что не поставил ее под угрозу, хоть и столько раз порывался сделать это. Но, когда все произошло по-настоящему, я испугался разрушить баланс между плохими и хорошими сторонами нашей с Иси дружбы, заменив ее «отношениями», где эти весы уже работают совсем по-другому. Ведь, это уже совсем иная категория. Поэтому во мне, вопреки всему, что должно быть, грудь заполняет лишь липкий страх. Я снова боюсь что-то поменять, потому что не представляю, что буду делать без Иси, если все закончится плохо. Надо было позаботиться об этом немного раньше, хотя бы в начале ноября, когда вся эта история начала набирать обороты. И теперь, как когда-то, я снова думаю, что было бы очень кстати когда-нибудь все-таки начать соображать вовремя. Но, похоже, не в этой жизни.       Электричка приятно убаюкивает, мысли становятся клубничным пудингом, однако внезапно это дурацкое ощущение падения заставляет меня дернуться, но не из-за сна, а потому что на первой строчке следующей в плейлисте песни поется: «Извини, что не поцеловала тебя, хотя, очевидно, хотела». И я думаю, что стоит повременить с музыкой, пока мои мысли не придут в норму.       Закрывая вкладку с плеером на телефоне, я замечаю за ней открытой WhatsApp, где Иси еще рано утром прислал мне фотографию своего кроссовка с подписью: «Привет! Угадай, в чьей норе Джош нашел его». Но я так ничего и не ответил. И на вчерашний град сообщений тоже. Но в отражении телефона вижу себя и приторно-ласковую улыбочку на лице.       «Мы скоро приедем. Увидимся?» - в тот же миг появляется в диалоге, и я жалею, что вообще открыл его. ̶ Саша, ты чего? - из-за наушников в ушах мамин голос звучит приглушенно. ̶ Я? - брови взлетают, и, блокируя телефон, я помещаю его вместе с наушниками в карман. – Ничего.       Мама подозрительно на меня смотрит, но выражение лица быстро улетучивается, и она поднимает глаза на табло. ̶ Сейчас будем выходить.       Мы уже на другом конце Берлина, и мама указывает в сторону, куда нам придется направляться пешком как минимум еще пятнадцать минут. В моих руках коробка с приготовленной нами шарлоткой – любимое блюдо мамы и Лоры, которое напоминает им о молодости и родной земле. Я в который раз задумываюсь, что слишком плохо знаю свои корни, а из русских слов – только пару предложений, которые удается произнести к тому же с большим трудом. ̶ Мам, а что там за мужик? – так сложилось, что я даже никогда не видел нового мужа своей тети. Да и Лору в последний раз в начале прошлого года. ̶ Его зовут Ральф, - просто отвечает мама. ̶ Был же Херман вроде, - я сдвигаю брови, нагоняя маму, аккуратно неся перед собой пирог. Это новое имя не дает избавиться от картинки одноименного мультипликационного героя перед глазами. ̶ О-о-о, ты сильно отстал в информации, - смеется мама. ̶ Так кто мой информатор, - с укором улыбаюсь ей. ̶ Оплошала, больше не повторится, - мама поднимает руки. ̶ Была уверена, что ты знаешь.       Я пытаюсь избежать тяжелого вздоха, но он все равно из меня вырывается. Зная лишь имя и то, что он никуда не пускает Лору, этот Ральф автоматически не кажется хорошим человеком. ̶ Ну, теперь я совсем не готов. ̶ Не волнуйся. Просто общайся с ним, как ты это обычно делаешь с отцом.       На этом моменте становится еще тревожнее, и я нервно сглатываю. Ведь с отцом, по большей части, я не общаюсь ровным счетом никак.       Пока мама что-то трещит под ухом, а я забываюсь в уже таких примитивных мыслях о папе и Лили, перед нами оказывается черная входная дверь квартиры, которая тут же отворяется и на пороге нас встречает с широкой белозубой улыбкой Лора. ̶ Привет-привет! – щебечет она. – Входите скорее, замерзли?       Лора обнимает одной рукой маму, а второй – меня, в то время как я пытаюсь и обнять тетю взаимно, и спасти коробку с пирогом от падения. ̶ Там довольно тепло, - мама уже сняла пальто, а я пытаюсь впихнуть ей пирог, но она меня не видит, увлеченно болтая с сестрой, когда я уже чувствую, как от тепла квартиры в верхней одежде становится дурно. ̶ Давай сюда, - требовательный мужской голос появляется из ниоткуда. Крепкие мужские руки выхватывают у меня коробку, и дальше я вижу его: высокий квадратный мужчина в клетчатой рубашке, почти как у папы, туго застегнутой на округлом пузе, из-под хмурых бровей кивает сначала мне, а потом моей маме. Он выглядит почти также, как в моем воображении, только еще серьезнее. И я жалею, что больше не имею шанса отсюда удрать. Остается надеяться, что первое впечатление обманчиво, или хотя бы что наш обед закончится как можно скорее.       Как бы ни так.       Даже когда я снял верхнюю одежду, мои щеки не прекращают полыхать. Я даже незаметно для остальных прикладываю к ним костяшки пальцев, которые при прикосновении оказываются такой же температуры. Мы сидим за небольшим круглым столом в гостиной возле окна. Мама с Лорой трещат без умолку, а хмурый Ральф изредка, совершенно без интереса, вставляет какие-то фразы. Один я сижу молча, ковыряя вилкой остывшую в тарелке еду, периодически бросая взгляд на эту разношерстую троицу. ̶ …в общем, я так выдыхаюсь последнее время в больнице, что даже сил не остается что-то готовить. Теперь этим занимается Саша. ̶ О, как твое обучение плотничеству? – Лора спохватывается, как будто только обо мне вспоминает, и поворачивается вместе со стулом в мою сторону. ̶ Э… - я кладу вилку в тарелку и опускаю руки на колени, улыбаясь: ̶ Все в порядке, мне нравится. ̶ Там барышни есть? ̶ Не то, чтобы… - смущенно мямлю. ̶ Что, ни одной? Чисто мужское направление? ̶ Отстань от него, - встревает мама. ̶ Порадовал бы маму подружкой. ̶ Ему всего восемнадцать, не время женить. Тем более, я бы не сильно обрадовалась, - мама снова вклинивается. Хочется поблагодарить ее за это немедленно, а то я уже почти успел подавиться собственным языком. ̶ Хорошо, - кивает Лора, возвращаясь к тарелке, но потом снова выпаливает вопрос: ̶ Тогда что насчет парня?       В этот момент я молча тянусь трясущейся рукой к стакану с холодным чаем, и едва не промахиваюсь, ударяясь об него и роняя на стол. Ральф настороженно за мной наблюдает. Под таким взглядом все внутри сжимается в нервный комок. ̶ Лора, - одергивает ее мама, пока я подношу стакан к губам и делаю несколько судорожных глотков. Мои щеки скоро можно будет использовать вместо плиты. Если на меня сейчас разбить яйцо, клянусь, оно зашкворчит. ̶ А что? Ты знаешь, какое сейчас время, поэтому учитываю все. ̶ Я понимаю, но не нужно копаться в моем сыне, - уже более серьезно говорит мама. ̶ Это дерьмо только по телевизору, сплошная пидорская пропаганда, - басистый голос Ральфа, как лавина, скатывается на стол.       Еда от волнения вот-вот готова полезть из меня обратно на тарелку. ̶ Да почему? Я знаю несколько человек лично, - мирно вставляет Лора. ̶ Надеюсь, они тебе не заморочили голову, и ты вымыла руки, - буквально фыркает ее муж. ̶ Это все – популяризация, вместе с наркотиками, терроризмом.       На пару секунд повисает гробовая тишина, а потом Лора хохочет под неизменно сердитым взглядом Ральфа, будто он сказал что-то невероятно забавное, и кладет пальцы на его запястье. На его лице отчетливо видна враждебность и антипатия, а желваки на щеках ходят ходуном, будто он жует железо. Боковым зрением замечаю, что мама ставит стакан на стол, бросая быстрый взгляд на меня, и сразу же сменяет его более продолжительным. Кажется, с моим лицом происходит что-то подобное лицу Ральфа: я с силой стиснул челюсти и исподлобья смотрю на него. Самое отвратительное для меня – я не могу заставить себя возразить, хотя в моей голове, словно на карусели, вращается куча нелестных реплик и злостных опровержений этой агрессивной гомофобной ереси. Я не могу защитить себя, свое мировоззрение, но, похоже, всем видом выражаю протест. Потому что мамина рука появляется на моем колене под столом в успокаивающем жесте. ̶ И что бы ты сделал? – отсмеявшись, продолжает тетя. ̶ Изолировал, - резко отрезает Ральф. – Это – такая же эпидемия, как ковид. С ним борются, а это – выставляют напоказ. Нужно сжигать заразу. ̶ Боже, ты такой категоричный, - Лора с улыбкой качает головой. ̶ Да, - Ральф утыкается каменным взглядом в меня, словно говорит для меня одного. ̶ Я бы на порог дома выродка не пустил.       От напряжения мне становится больно сидеть, словно во мне сейчас несколько тонн веса, и каждая конечность ̶ неподъемный груз. Кажется, я здорово насобачился – говорю одно, а думаю совершенно другое, прикидываюсь, что слушаю, когда на самом деле витаю в другом месте, притворяюсь спокойным, когда меня так и распирает от бешенства. Но сейчас вторая половина не работает. Я пускаю молнии из глаз, да так, что кажется странным, что салфетки на столе и шторы позади Ральфа еще не воспылали. Мамины ногти вцепляются в мое колено, пока она безмятежно ломает в тарелке кусок пирога под новое хихиканье Лоры. Я же хочу сломать что-нибудь посерьезнее. Иногда я чувствую, что существует два меня, один поверх другого: я, который на поверхности, который кивает, когда от него этого ждут, и говорит то, что хотят услышать; и другой я, более глубокий, тот, что высказывает Иси все в лицо, пилит балку и решительно настроен поцеловать своего лучшего друга под одеялом. Я полон противоречий, и сейчас они во мне вскипают и валят паром из ушей. Мой желудок скручивает, и я на грани тошноты, а мамины пальцы на моей ноге уже больно сдавливают коленную чашечку. «Держись, скоро все закончится», - мне кажется, она говорит именно это. Но мне ее поддержка не помогает, потому что я еще больше накрываюсь защитным слоем, сотканным из трусости и шаткости моих, уже, как увереннее кажется, опрометчивых решений и нереальных идеалов. И я не понимаю, почему мама себя так ведет. Почему она не поддерживает точку зрения Ральфа, почему не смеется как Лора, почему ни слова не говорит. Почему она понимает, что меня нужно сдерживать, как будто действительно видит меня насквозь. Это кажется концом света, потому что, даже не признаваясь ей во всех своих влюбленных выкрутасах, я уверен, что она понимает, в чем дело. И меня прихлопывает так сильно, словно это отвратительно пустое серое небо наконец-то упало на землю и стерло меня с ее лица.       Разговор продолжается на какую-то нейтральную тему, которую поднимает мама, а я понемногу стараюсь все-таки сделать вид, что все хорошо. Ковыряю, как прежде, мамин пирог, пытаясь не встречаться взглядом с Ральфом до конца трапезы. Но гнетущая атмосфера, которая уже понемногу сходит на «нет», все равно ощущается кожей. И каждое слово Ральфа теперь воспринимается как угроза. Я всегда чувствовал себя слабым, но под его напором настолько сильно в этом убеждаюсь впервые в жизни. Все мои размышления по поводу момента в подъезде между мной и Иси с новой силой бьют под дых, и мое разбитое тело остается валяться на скалах, омываемых океаном моих сожалений.       Эта ситуация только помогла прояснить, что я не могу пуститься во все тяжкие. И что сюда я больше не вернусь.       Вот так оно все в жизни происходит: ты ждешь-ждешь, кажется, - а, все ведь будет лучше некуда. А потом – раз! – оно происходит, и тебе хочется отмотать все обратно к тому моменту, когда еще ничего не случилось. Чтобы все просто осталось на своих местах. Но в мыслях снова всплывает образ Иси, его такие очарованные золотисто-зеленые глаза напротив. И я снова не верю в эту сказочную мечту, но тело говорит об обратном. Чувствуя электрические разряды от одного воспоминания обо всем, та отчаянная часть меня, не считаясь со здравым смыслом, готова со всех ног бежать к нему, чтобы вернуть поцелуй и получить еще хотя бы один новый.

***

      Когда все, наконец, заканчивается, и мы едем с мамой домой в электричке, я ловлю ее изучающий взгляд поверх защитной маски несколько раз. Но, когда смотрю на нее взаимно, она отводит его и, как ни в чем не бывало, смотрит в окно. Она явно что-то хочет спросить, или без вопросов пытается найти во мне ответы на них, от чего я кутаюсь в куртку, пытаясь спрятать себя куда-нибудь от ее любопытства. Потому что даже не знаю, что я смогу сказать, и что позволит мое угнетенное состояние. Но мама так ничего и не говорит, что с одной стороны меня радует, а с другой – заставляет побеспокоиться, чего она там себе придумала.       Дома все кажется проще, и я жалею, что не провел воскресенье в своем обычном ритме – сидя на диване, полный печали. Может быть, прибился бы к какому-нибудь другому берегу, а не к пустому, но кишащему депрессивностью и всевозможными «нет».       «Саша?»       «Все в порядке?» - пишет Иси, когда я раздеваюсь, готовясь принять душ и смыть с себя грязь сегодняшних разговоров, что забилась в мои поры и застряла под ногтями. Меня начинает колбасить по-новой, поэтому я оставляю бедного Иси опять без ответа. Я не в порядке. И не знаю, смогу ли все-таки унять эту агонию.       «Я хотел спросить, что ты делаешь на новый год?», - следом спрашивает он. И я неожиданно вспоминаю об идеальной семье за Берлином, отношения в которой также не сулят мне ничего хорошего. Поэтому, вместо ответа Иси, я нахожу диалог с Лили и решаю себя добить.        «Лили, я могу у тебя кое-что спросить?», - на цыпочках вхожу в ванную, бесшумно закрывая дверь, и уже отправляю, хотя до конца не понимаю, как конкретно сформулировать свои мысли.       «Что угодно, Червячок, ты же знаешь»       Нельзя так делать. Нельзя быть настолько отзывчивой. Я вижу в ней себя, потому что ответил бы также. Но если я – слепо верящий в людей дурашка, то Лили просто образец вселенской безотказности и самоотдачи, с открытой душой, в которой тоже есть свои почернения. Мне хочется рассказать ей обо всем. Лили, как это обычно бывает, обязательно поймет и поддержит. Но, вместо излития моих разрозненных чувств, я спрашиваю совершенно другое.       «Почему ты называешь его “папой”?»       «Прости», - добавляю следом, как будто это слово сможет что-то исправить.       «Тебя заботит этот момент?»       Меня заботит этот момент? О, Лили, ты даже не представляешь, насколько. Навернув несколько кругов по ванной, вспоминаю, как она ради меня приперлась в Берлин и искала меня повсюду. Как мама посоветовала общаться с Ральфом также, как с папой. Его реплики до сих пор гудят голове роем пчел. И я понял, что не общаться с папой гораздо приятнее, чем сидеть под взглядом этого громилы, чувствую себя на прицеле. Но и с папой ситуация меня совсем не радует.       Раздумывая, что же делать, я все-таки отправляю ей:       «Просто ответь мне, пожалуйста.»       Минуты тянутся бесконечно долго, пока я наблюдаю за мигающей строкой ввода ее сообщения. Я успеваю принять душ, помыть ванну и посмотреть из окна. Мне кажется, что я делаю неверный шаг. Но я дал обещание, что перестану мучить себя. И узнать об одной из причин моей слабости я имею полное право.       «У меня никогда не было настоящего папы. Мой появлялся изредка на дни рождения и Рождество, пока в мои двенадцать лет не исчез совсем. Думаю, догадываешься о причине. А здесь я впервые в жизни почувствовала себя защищенной по-настоящему. Вот, почему»       Пока у меня болит душа от информации и особенной важности для меня предпоследнего предложения, Лили успевает прислать еще два сообщения:       «Кажется, понимаю, к чему это все ведет. Саша, тебе это не нравится?»       «Я думала, мы действительно близки»       «Я не хочу тебя обижать, но сейчас я так много думаю об этом всем. Потому что он все больше уходит к вам с Бинди, и перестает быть мне отцом», - вырывается за несколько секунд. И есть возможность еще все исправить: отредактировать, переписать или просто удалить это все, пока сообщение не помечается прочитанным. Но я не могу. Пришло время разобраться и с этим.       «Может быть, тебе кажется, потому что ты не общаешься с ним? Он постоянно пытается найти с тобой контакт, даже с этими своими дебильными деревянными поделками. А ты его не замечаешь»       Вода капает с крана, ритмично ударяясь о раковину. Я снова вижу своими глазами призраков семьи, которая когда-то здесь была. Как папа готовил на кухне, а я наблюдал за быстрыми и четкими движениями, взмахами ножа. А потом этот нож пронзил меня в самое сердце. Неужели папа все это время пытался найти меня, мастеря что попало?       «Я не могу простить ему, что он выбрал вас. Я хочу, но не знаю, как это исправить»       Лили молчит довольно долго. Я извожу себя разнообразными мыслями, и уверен, что подруга ответит мне что-то резкое, что навсегда разорвет нашу связь. Но Лили остается собой. И, читая сообщение, я даже чувствую, как она с поддержкой опускает мне руку на плечо.       «Просто поговори с ним, наконец, Червячок. Иначе ты такой же лжец, как твой Иси. Ты поступаешь с папой также, как Иси с тобой.»       Ее рука как будто слетает с меня в конце сообщения, и девушка уходит, не оборачиваясь, оставляя меня одного. Я никогда не мог подумать, что с Иси нас связывает еще что-то. И что это то, за что я так сильно обижался на него. Назвав его лжецом, я даже не догадывался, что могу быть таким же. Но у нас с Иси все-таки есть одно значимое отличие: я не бросаю папу, и, хоть скрипя душой, все равно прихожу, когда это необходимо и он на меня рассчитывает. Но все равно вру всем вокруг, также надевая маску, и предстаю таким, каким меня хотели бы видеть.       «Я буду у папы», - решительно отвечаю ему впервые за три дня, чем сам себе бесстрашно даю понять, что я действительно сделаю это.       «Лили, передай ему, что я приеду на новый год», - еще частичка груза падает с моих плеч. Осталось подождать каких-то две недели, и я обязательно смогу наладить отношения с папой. Только вот следующее, что приходит мне от Иси, заставляет обессилено плюхнуться на бортик ванной.       «Жаль. У меня выступление. Было бы классно, если бы ты тоже там был ♥»       Иссякнут ли когда-нибудь чудеса этой тайны любви? Я не свожу взгляда с этого сердца, кладу руку на учащенное свое. Он звал меня во сне и хочет, чтобы я был рядом на мероприятии, а я мечтал встретить с ним новый год. Но я его отталкиваю, подобно тому, что делал так долго он со мной, потому что не знаю, как в себе разобраться. И тяжести на душе опять становится гораздо больше.