Цвет неудачи

***

пиши стихи, ночами плачь, продай мне душу. я, фигурально, - твой палач, тебя разрушу.

***

Шёлковая ткань лежала на худых плечах слишком топорно, некрасиво, белый ремень стягивал талию, выпирающие кости были видны ещё сильнее, чем раньше. Алан смотрел на своё отражение, и не мог узнать в нём себя, парня, даже человека. Какая-то карикатура на себя. Ткань платья испускала странный запах, как в актовом зале школы, или в кладовой, где залежалась старая тряпочка, которая раньше была любимым предметом одежды. Так пахли все вещи, которые бабушка приносила для Алана, вероятно, с рынка. Она всегда возвращалась через чур внезапно, прорезая тишину квартиры щелчком замка входной двери. Парень успевал лишь спрятать тетрадь в конверт и под подушку. Быстрым шагом направлялся встречать бабушку, проходил мимо зеркала и проверял - достаточно ли приемлимо он выглядит, чтобы предстать перед ней? Она всегда заходила не здороваясь, ведь не могла отдышаться. Преодоление лестницы для старой женщины было тем ещё препятствием, и внук прекрасно понимал это. Каждый раз аккуратно придерживал её под локти и помогал дойти до кресла, на которое она могла спокойно сесть. Как всегда, она начинала разговор с протяжного и тяжёлого вздоха. – Они никогда не сделают нормальные поручни... – Какие поручни? – Поручни в подъезде. – она неопределённо повела рукой по воздуху, – Они ужасно шатаются, того гляди, скоро отвалятся. А я полечу с ними. Так вот о нас заботятся... Внук слушал её, пока разбирал сумку с продуктами. Ему немного хотелось возразить, напомнить, что все усилия государства направлены далеко не на поручни для лестниц в подъездах. Вот только эти объяснения не привели бы ни к чему хорошему: это замечание будет воспринято как нападение, разговор превратится в спор, а потом, неизбежно, в скандал гигантских масштабов. Она всегда принимала любое выражение своего мнения как оскорбление в свой адрес, и считала необходимым оспорить любой аргумент, который не нравился ей. Поэтому Алан молчал. Как смеет он, глупый ребёнок, перебивать жалобы и наставления своей покровительницы? Это почти противозаконно. Самый безопасный путь, это согласие с каждым её словом. Лучше всего - молча, или с редкими фразочками, вроде "да, действительно". Это нужно было слушать до тех пор, пока не настанет время обеда. Никто из них не произносил ни слова, пока не опустошит тарелку. А вот после трапезы наступало время подарков: Бабушка открывала карман своего пальто, из которого уже веяло той самой тканью с рынка или из секонд-хенда, извлекала аккуратно сложеное платье и приносила Алану. В этот раз оно было белое, до колен, с серебряными узорами по подолу. Дешёвая роскошь резала глаза, портила вид. Даже если это платье будет не на нём, а на девушке, оно не станет выглядеть лучше. Но парень улыбался, смотря на себя в зеркало. Ему было совсем не трудно так улыбаться, ведь он делал это постоянно, и знал, что улыбка понравится бабушке. – Мне нравится... спасибо, бабуль! Он покрутился перед зеркалом без энтузиазма, но ей хватило даже такого "актёрского мастерства" от внука. Она вздохнула с облегчением, будто боялась, что Алану может что-то не понравиться, хотя подсознательно всегда была уверена, что он был, есть, и будет её милой девочкой. – Вот и отлично. – она поправила воротник платья, – Ты самая красивая в нашем городе, поверь. Алан верил, что быть самой красивОЙ у него вполне получается. Пусть ему-то хотелось быть красивЫМ, он был всё равно рад, что бабушка довольна. Не мог же он пойти против неё и отказаться от подарка. В шкафу осталась последняя свободная вешалка, на которой и оказалось новое платье. Там же висело зеркало, через которое Алан увидел себя, освещаемого лишь настольной лампой в другом конце комнаты. Он не любил рассматривать себя в зеркале без одежды, его не покидало ощущение, будто за ним следят, не хотелось открывать на обозрение свою тушку. Конечности совсем тонкие, на груди видно даже рёбра, а болезненно узкую талию венчают следы от тугого корсета, который он ненавидел. Парень смотрел на себя обречённо, пытаясь найти что-то хорошее. Он не терял надежду найти это "что-то". Некоторые люди с низкой самооценкой говорят о себе гадости, чтобы получить комплименты, и Алан тоже хотел бы делать так. Ему тоже хотелось этого, хотелось быть замеченным. "Кто-нибудь, похвалите меня наконец, я сумел сохранить здоровый цвет своей кожи, смог сохранить волосы, хоть и не в наилучшем состоянии. Это всё равно стоило усилий и заслуживает похвалы, разве нет?" Каждый человек должен получать комплименты, тем более когда они просто необходимы кому-то как Алан. С недавних пор он перестал сравнивать себя с другими парнями, всё больше старался смотреть на себя глазами девушек. Точнее одной конкретной девушки, разумеется, Беатрис. Такие мысли причиняли слишком много дискомфорта, а за его спиной будто появлялся силуэт женщины, высокий и плечистый, как на фото. Она смотрела на него насмешливо, жадно, с презрением, осыпая искрами из красных глаз. Фантазия не могла коснуться его, но парень пытался представить, как бы ощущались её руки на его коже. Холодные ли у неё пальцы? Должно быть, холодные, раз такие тонкие, похожие на когти коршуна, с сорванными мозолями и ссадинами на костяшках. Он не видел этих подробностей, только выдумывал. Он почувствует их, если она возьмёт его за шею и прижмёт к стене. Парень зажмурился и постарался не думать об этом. Раз уж пришлось снова фантазировать о Беатрис, вообразить нужно что-то приятное. Что-то романтичное. Он постарался представить как она могла бы целовать его: было очень трудно понять по фотографиям, насколько мягкие у неё губы, насколько горячее дыхание, зато он мог быть почти уверен в том, как она кусается. Её крепкие зубы были видны на многих фотографиях, он почти ощущал, как они сжимают его кожу, как продавливают до крови и синяков. От таких укусов он лишался этой самой кожи, оставался беззащитным перед опасными прикосновениями. Фантазии снова приобрели жестокий характер, Алану это не нравилось, но выбросить это из головы никак не получалось. Он боялся собственных мыслей, при этом хотел думать всё больше и больше. Когда он фантазировал о Лори, у неё не было лица. Не было чётких очертаний, было лишь нечто смутное, неясное, в отличие от Беатрис. Её красные глаза он видел даже через свои закрытые веки, касания чувствовал максимально чётко, будто она действительно стояла рядом. Стояла и, без отвращения, касалась его. Шептала ему на ухо, как он ужасно смотрится в платье. Женская одежда ему не идёт, всё правильно, он ведь парень. Хотя... В его фантазии она никогда не говорила слова "парень". Она называла его мужчиной. Все выходные Алан решил провести в, уже дорогой для него, библиотеке, которая неизменно ассоциировалась с безопасностью. Он заранее сказал бабушке, где будет проводить дни, и та спокойно отпустила его. В свободное время, в остатки летнего тепла, молодые люди большими компаниями уезжали куда подальше, чтобы передохнуть от трудностей, которыми их одаривал город каждый божий день. Длинные дороги тянулись из него, как паутинки из паучьей сети, в центре которой никто не хотел оставаться надолго. В книжном царстве не было никого, кроме сонной библиотекарши, Алана, сидящего в углу с книжкой Маркиза де Сада, и тишины. Эта тишина лежала на каждом предмете в комнате, крепко спала на плечах и головах занятых своими делами людей, не могла быть убита кем-то из них. Заставляла их склонить головы перед её величием, но трусливо вздрагивала от любых шагов за входной дверью. Шаги, неожиданно, начали приближаться, становились всё звонче. Дверь открылась, в помещения неспеша прошёл незнакомый человек. Голубые глаза бегло изучали окружение, нижняя часть лица была закрыта простенькой белой маской, волосы прятались под капюшоном зелёной куртки. Взгляд остановился на парне неожиданно долго, осмотрел его с ног до головы, изучил лицо и опустился на книгу. Через несколько секунд, плечистая фигура двинулась к полке с книгами зарубежных издателей и осталась где-то там. Алан постарался не думать о незнакомце и вернулся к чтению. Но, к его сожалению, читать книгу было невозможно: повествование каким-то неведомым ему образом стало сухим, быстрым и вульгарным. Он осмотрел обложку книги, в поисках меток с ограничением по возрасту. "Жюстина, или несчасья добродетели" Он не видел до этого похожей книги, и ему совсем не нравилось. В надежде на то, что в следующих главах начнутся более благоприятные события в жизни главной героини, он продолжил чтение. Всего-лишь первая глава, а Жюстина уже лишилась родителей, поссорилась с сестрой и осталась совсем одна. Алан не любил истории с плохим концом, поэтому робко надеялся, что так плохо выглядит только начало. А потом найдётся некий принц, жаждущий подарить героине счастье, который заберёт её с собой в прекрасное далёко и "будут они жить долго и счастливо"...

" Бесконечно много на свете негодяев, которые не только не сжалятся над несчастьями благонравной девушки, но будут искать способ удвоить их для того, чтобы заставить ее служить страстям, внушаемым им безудержно развратной натурой."

После этих строк Алану стало кристально ясно, что надеяться на приятную романтическую историю не придётся. Он закрыл книгу, коснулся кончиком пальца случайной страницы, открыл её где-то в середине и начал читать попавшийся диалог:

"– Ага, ты недавно пускал ей кровь, – заметил Верней, – ну что ж, тем лучше! Я безумно люблю, когда она в таком состоянии. Подойдите ближе, собака, – кивнул он Доротее и сразу задрал ей подол юбки..."

Этого хватило. Книга вновь захлопнулась и он направился к полке, чтобы поставить её на место, никогда больше не собираясь смотреть в сторону произведений де Сада. Рядом с нужным ему местом стоял тот самый человек, профиль которого, внезапно, застал Алана врасплох: через куртку проглядывалась, сильно прижатая чем-то, женская грудь. Неужели женщина может быть такого огромного роста? И с какой же целью она скрывает пол? Не находя ответов на свои вопросы, Алан вернул книгу на место, но вдруг незнакомка резко перехватила её и открыла на другой странице, также в середине. Парень ошеломлённо уставился на неё и поджал губы. Раздался низкий, слегка хриплый, но явно женский голос: – Хорошая книга? – А? Наверное... да. – Так ты любишь читать о садо-мазохизме? Вопросы сбивали его с толку, заставляли глаза округляться от неловкости и недоумения. Он решил просто развернуться и уйти на место, избежать ответа на этот вопрос, притвориться, что не услышал этого. – Извините. Он сделал шаг от женщины, но та вцепилась в его плечо когтистой лапой и остановила рядом с собой. – Слушай, мне нужно просто немного поболтать с тобой. Только не кричи. – Она говорила быстро, чтобы Алан точно не успел закричать, вопреки её словам, – Вдруг вместе с твоими криками библиотекарша заметит дыру от фото в газете... Новая волна удивления окатила парня с ног до головы. Незнакомка знала о краже. Ростом она подходила по описанию Беатрис, цвет кожи, кажется, совпадал, как и цвет волос, как минимум бровей и ресниц. Но вот глаза... Совсем не те, даже не по цвету. Слишком спокойные, слишком безразличные, в отличие от женщины с фото. Кому придёт в голову сравнивать их? Они абсолютно разные... – О чём поговорить? – С заиканием произнёс парень, не смея поднять взгляд на женщину. – Как тебя зовут? Давай знакомиться, мальчик.. Подобное обращение прозвучало слишком странно, будто он стал десятилетним ребёнком, и оказался перед педофилом. Проглатывая буквы он выдавил своё имя и опустил глаза, как делал это обычно. Вот только опускать глаза перед этой особой было ещё более неудобно, чем смотреть в лицо: куда бы он ни посмотрел, взгляд съезжал на её спрятанную грудь или бёдра. Женщина, кажется, это заметила и скрестила руки на груди, тем самым скрыла за ними женский признак и дала парню место, на которое он мог смотреть без смущения. Она говорила спокойно, но так тихо, что понять её речь получалось только если он сам затаит дыхание и перестанет издавать любые звуки: – Я знаю, что ты собираешь фотографии той преступницы. Мне ведь тоже это интересно... У тебя есть картинки с разными заключёнными? Алан тут же поднял взгляд на неё и неотрывно уставился в её голубые глаза. Как только она начала говорить об этом, сомнений не осталось - это точно Беатрис, собственной персоной. Не важно, почему её взгляд так отличается, он почти видел все её черты через маску, он мог разглядеть маленькую прядь чёрных волос из-под капюшона, тех самых волос, торчащих в стороны. Парня забило крупной дрожью, но почему-то ужасно хотелось улыбаться ей, приветствовать, всеми силами показывать, что он рад, что он её не боится. Кажется не боится. Он не задавался вопросами, по типу "почему она здесь?" или "зачем она остановила именно меня?" "Как вообще мне могло настолько сильно повезти?" Эти вопросы застряли где-то в подсознании, самое важное сейчас - она здесь, она говорит с ним, и она видит его тревогу. Началась игра на выживание, в которой ему, как ведущему, было необходимо выправить свои эмоции максимально быстро и убедительно: "Я не узнал тебя. Я не подозреваю о том, что передо мной стоит преступница, способная меня прихлопнуть прямо здесь и сейчас. Я поверил в этот холод фальшивых голубых глаз, я вообще даже не знаю, какого они цвета на самом деле. Тебе нечего бояться, любовь моя, я не узнал тебя. В моих глазах нет трепета, видишь? Не нужно волноваться, что я расскажу о встрече с тобой..." Женщина смотрела на него всё также безразлично, ждала ответа на вопрос. Нужно было также быстро определиться с ответом. Если он подтвердит её догадку - соврёт, может попасть в ещё более неловкое положение перед ней, а если скажет правду - рискует опозориться перед, предположительно, объектом своего обожания. Сразу откроет все карты, выставит себя влюблённым дурачком. – Я просто готовлю проект по обществознанию. Нужно выбрать преступника и рассказать о нём. – Алан почти мог похвалить себя за сообразительность. Хотя отговорка вышла из его уст сквозь такое дикое заикание, что женщина с трудом смогла расшифровать его речь. – Хочешь, помогу? Неожиданно её голос смягчился. Теперь она смотрела на парня, будто давно его знала, и явно не была настроена враждебно. Взгляд стал менее безразличным, как будто даже ласковым, но Алан всё ещё не мог узнать в этом взгляде Беатрис. Это уже настораживало его. Догадки путались в голове, пока высокая фигура не двинулась к выходу из библиотеки, увлекая за собой парня. Он не знал, куда его ведут. Не понимал, зачем. Но было ясно лишь то, что второй выходной день он проведёт далеко не в библиотеке.