Цвет неудачи

***

Живейшие и лучшие мечты В нас гибнут средь житейской суеты. В лучах воображаемого блеска Мы часто мыслью воспаряем вширь И падаем от тяжести привеска, От груза наших добровольных гирь.

***

Алан совсем не ожидал, что незнакомка будет разговаривать с ним очень много. Как только они вышли из библиотеки, миновали тенистые безлюдные улочки, как только их голов коснулось солнце, женщина вновь заговорила: – По тебе пришлось долго скучать. Парень не показал своего недоумения, чтобы не провоцировать собеседницу. Ему не было понятно, о чём она говорит, он боялся её слов, в то же время жаждал слушать её как можно больше, запомнить этот голос. А ещё лучше было бы его записать на диктофон... Можно и на бумагу. Если очень постараться, у него получится передать одну сотую от его очарования. Да что уж там, он был готов рисовать этот голос на холсте, слагать о нём стихи и целые оды, заранее понимая, что не в силах передать сполна свой восторг. Мысленно он без конца повторял: "наконец-то!", как фанатичный коллекционер, получивший последнюю недостающую вещичку, как следователь, наконец пришедший к разгадке сложнейшего дела. У Алана появилась добрая половина всех красок жизни, которые он мечтал заполучить. Её голос, хрипловатый, вроде изрядно прокуренный. Она странно произносила некоторые слоги, будто знала другой язык и заимствовала из него произношение. Её реальный рост, достигающий ста восьмидесяти сантиметров, если не больше. Казалось, что она постоянно смотрит ему в макушку, закрывает своей тенью от осеннего солнца, насмерть давит одним своим присутствием. Её запах, дыма, причём не сигаретного. Это было больше похоже на аромат костра, жжёного дерева или пластика. Алан вспомнил, как единственный раз в своей жизни отправлялся в лесной лагерь с классом. Костёр сжирал еловые шишки и тонкие веточки, дым как на зло проникал именно в его ноздри, жар опалял лицо и шею. Такой же жар можно было ощутить от Беатрис, даже сквозь одежду. Чарующий и притягательный. Алан постарался утихомирить в себе эмоции и оглядеть женщину трезвым взглядом: Живая, даже слишком живая, каждой частью тела. Тёплая... Нет. Горячая, именно в том смысле, о каком можно подумать. Во всех смыслах. Парень вообразил, как он обнимает её за пояс, прижимается к ней всем телом и тает, точно оловянный солдатик, восковая фигурка, испаряется от этого жара, который так хорошо ощущался посреди осенней прохлады. А она смотрит на него как сейчас, также улыбается под маской. Эта улыбка там есть, он точно знал, что она есть, на её лице, скрытая одноразовой маской, но даже сквозь неё заметная. – Скучать? По мне? – Алан посмотрел ей в глаза и с затаил дыхание, надеясь на понятный для него ответ. – Ты будешь моим братишкой? Это предложение застало его врасплох, не совмещалось с романтическими мыслями о ней. Странно быть "братишкой" той, о ком он фантазировал ночами. Да и что это вообще значит? Она знает его первые минуты, кажется даже не разобрала его речь, не видела его коллекцию фотографий и не слышала, как он шептал её имя в подушку. И так неожиданно предлагает такую абсурдную вещь? – Простите... – Он всё ещё сильно заикался.– Вы хотите, чтобы я был кем? – Моим младшим братом! Ты вернулся, хотя надежды встретить тебя уже не было... Она остановилась рядом с ним и нагнулась к его лицу, заставляя Алана снова рассуждать о её росте. В ней точно было шесть футов, если не больше. Он готов был поверить в то, что когда-то действительно был её братом но потерял память. В этот абсурд было легче поверить, чем в то, что она просто появилась с ним в библиотеке, начала разговор с ним сама, и теперь так фамильярничает. – Что? Почему? – Не глупи, ты меня понимаешь. Я расскажу тебе о той женщине, если ты будешь мне братиком. Идёт? Она говорила уверенно и быстро, будто делала такие предложения незнакомцам каждый день, и уже была уверена, что он согласится. Алан и сам не понял, почему он это сделал. Он кротко кивнул ей и опустил глаза. Она прошла с ним к перекрёстку и остановилась у одного из зданий, на окне которого красной краской из балончика был выведен символ. Буква "А" с длинной подтёкшей перекладиной, обведённая в такой же небрежный круг. – Даже обидно, что мы встретились когда этот пиздец утих. Мне казалось, что я смогу пережить волну с тобой, плечом к плечу. – Волну? – Алан предположил, что она оговорилась. Имела ввиду слово "война", но не так произнесла букву. Но женщина, вопреки его догадкам, уверенно кивнула. – Первая волна. Будет ещё несколько, но без техники и взрывчатки. Несколько секунд они стояли молча. Спутница следила за реакцией нового приятеля, а сам он плёлся вперёд не обращая внимания на дорогу, переваривал услышанное. Вопросы зазвучали даже быстрее осознания, быстрее мыслей. – Вы хотите сказать, война не закончилась? – женщина набрала воздуха для ответа, но парень тут же перебил её. От этого ему сделалось неловко, но он всё равно продолжил говорить – Я думал, мы приехали в город как раз под конец самых страшных событий... Она некоторое время смотрела на него, будто впервые видела. Затем слегка нахмурилась, от чего её взгляд стал напоминать оптический прицел винтовки. – Для начала, о какой вообще войне ты говоришь? Теперь её голос звучал не так дружелюбно. Алан вздрогнул и поспешил спрятать глаза, чувствуя смутную вину за свой вопрос. Теперь она была похожа на учителя. А он - ученик, который не выучил параграф истории и теперь выдумывает события на ходу, всё больше вводя в недоумение слушателей. Алан учился на отлично и был любимцем преподавателей, ему было действительно страшно представить подобную сцену. Он не успел задать новых вопросов, и больше не собирался. Она явно знает больше него, она явно более осведомлена о событиях в мире. Если это действительно Беатрис, не оставалось сомнений и в том, что она была хорошо знакома с происходящим. Ведь её портфолио, по большей части, составляли нападения на служителей порядка, которые стремились разгонять митингующий народ. У неё точно есть связь с событиями этого города. – Это никакая не война. Это могло быть войной, мы этого хотели. Но достичь этой цели не получилось, хотя и было много попыток. Она повернулась к нему, хотела что-то сказать, но остановилась и дождалась, когда люди неподалёку от них, пройдут мимо. Видимо, её следующие слова не предназначались для ушей случайных зевак. – Та тётка, фото которой ты взял, наверняка светилась на экране твоего телека, м? – парень кивнул в подтверждение её слов, – Ну тогда ты знаешь, чем она так прославилась тут. Убийство вооружённого солдата гос.гвардии, нападение на некоторых других... Её знают только потому что она не умерла после этого. Она далеко не единственная такая, просто остальные люди не выживали. В этом главная фишка всей этой революции. Казалось бы - мирный митинг может привлечь больше народу в свои ряды. Las palabras se las lleva el viento! Никто ведь и не пытался начать его в нужном месте в нужное время. Сколько же обиженных жизнью людей мы нашли! Каждый поддержал нас, каждый выразил готовность помогать нам. И они действительно помогли! Они достали нужное оружие, они разобрались с обороной города, без сильных потерь мирного населения устранили часть управления города. Никто в обществе особо не знает, но конкретно она, Беатрис, была осуждена за покушение на убийство главы... – она почему-то прервалась и опустила голову. Её веки дрогнули, но Алан не понял, какую эмоцию она испытала. Он опять посмотрел на небрежное граффити. Ему на миг показалось, что край красного круга запёкся на осеннем воздухе, точно кровь на свежей ране. – Вы... Они хотят избавиться от власти. Разве это хорошо... – Сэм, милый мой, а что хорошего во власти? Алан даже не задумывался, почему она назвала его другим именем, ему было сейчас и не до этого. – Власть, это защита, опека населения... – Беатрис перестала его слушать уже на слове "защита" и решительно перебила. – А оно нам надо? Неужели надо? Ты ничего не понимаешь, совсем не понимаешь, потому что ты маленький. Ты не вырос с тех пор. Хотя, возможно, это и не плохо. Но ты не видел ничего другого, ты привык быть покорным, как все те, кто поддерживает власть. Ты даже не представляешь, как анархия освобождает голову... Освобождает тебя от страха, от обид, дарует свободу. Свобода... Independencia! INDEPENDENCIA! Парень вздрогнул и огляделся по сторонам, надеясь, что её возглас никто не услышал. По соседней улице пробежали двое детей в портфелями наперевес, какой-то мужчина потушил сигарету о забор двора и ушёл по своим делам. Она воскликнула это не людям, она доносила смысл иностранного слова только до него. Её произношение не оставляло сомнений - Беатрис явно родом из Испании, или этот язык для неё родной. Тем не менее, парень заметил не только лишь эту особенность своей собеседницы. Её глаза всё ещё были голубыми, не красными, но горели именно тем огнём, который он не мог найти в ней до этого. Отсутствие этого огня делало эту женщину совсем другой, неузноваемой. Теперь ему не нужно было видеть её лицо, чтобы знать, какая она там, под маской. – Вы убираете всю власть?... – его голос дрогнул в конце, будто он сейчас заплачет. – Только в этом городе. Ты, наверное, и этого не знаешь, но здешние законы ослаблены, в отличие от других городов. И власти ничего не делают потому что город не принадлежит почти никому и всем одновременно. – Об этом я, к слову, знаю. – парень поборол заикание и подошёл ближе к ней. Женщина восприняла это как продолжение прогулки и неспеша направилась дальше по улице. Алан знал это место и по привычке шёл по правой стороне улицы, намереваясь свернуть в сквер, как обычно срезал путь до магазина. Беатрис как раз туда и смотрела. Оба молча согласились с избранным маршрутом и ступили на пыльные опавшие листья, покрывающие плитку сквера. "Золотая осень" на деле напоминала не золото, а старые листы библиотечных книжек, которые явно никто не берёг должным образом. – Когда город отделялся от страны, моя бабушка захотела приехать сюда. Она патриотка, и была уверена, что прибытие граждан остановит разделение. – Ёбаный бред... Вопреки ожиданиям Алана, она не продолжила говорить. Её взгляд как-то странно бегал, она коротко хмурилась и будто бы растерялась от его слов. – Бред? Почему? – У тебя никогда не было бабушки... Вот теперь парень уже не мог понять её. Этот разговор ему нравился, но смысл таких обращений он совершенно не понимал. – С чего вы взяли?... Женщина резко остановилась, взяла за край маски и немного подняла его, чтобы ей было легче дышать. Нижнюю часть лица всё ещё было не видно, а соблазн подойти ближе и заглянуть под неё сильно возрос. Алан отвёл взгляд в сторону и почувствовал, как кровь начала быстрее дрейфовать по его телу, била в голову и заставляла его почувствовать тепло, подобное жару от самой Беатрис. Он не знал, что появление румянца на щеках можно почувствовать так явно. – Понимаешь... Ты очень похож на кое-кого. Пацан, я.. Я тебя кое с кем перепутала, мне было и так нормально. Я тебя перепутала, и мне понравилось себя обманывать так. Взыграл внутренний эгоизм парня: "С кем же это меня можно перепутать?" Его отличие от других парней-ровесников воспитало в нём чувство собственной уникальности, которое сейчас было неприятно затронуто именно той женщиной, от которой он этого не ожидал. – Я понял, но.. эм... – Не надо делать какие-то выводы, я просто сказала, почему так веду себя. Хотя, конечно, сравнивать тебя с тем человеком не очень правильно. – она глубоко вздохнула и отпустила край маски. Шанс увидеть её был упущен, – Ты мне нравишься. От неё послышался смешок, который Алан, к его огромному сожалению, не увидел. А ведь хотелось получше рассмотреть всё её эмоции. Тем более, судя по её поведению, она весьма и весьма экспрессивная особа, которой свойственно выражать эмоции вскриками, руганью, жестами. Парень уже устал мотать головой, стараясь уследить за движениями её рук, ведь немного переживал, что сейчас эта кувалда попадёт ему по лицу. Только он подумал об этом, как тут же обвинил сам себя в неуважении к её красоте. Как он вообще смеет называть её прекрасные руки кувалдами... Беатрис не была "прекрасной". Это мог сказать кто угодно, её внешность с большим трудом вписывалась в стандарты женской красоты. Начиная от слишком крупного телосложения, широких плеч, слишком крепких бёдер и недостаточно узкой талии, заканчивая мелочами: на доброй половине снимков она скалилась в камеру, поджимая и так узкие губы, демонстритуя ряд зубов, которые явно не подвергались коррекции брекетами или пластинами. Форма лица, скулы и нос, даже губы будто были высечены кем-то из камня, причём достаточно грубо, не вкладывая души. Душа появлялась только когда она начинала вести себя живо. Она была некрасивой, но чертовски живой. Но, если озвучить эту точку зрения рядом с Аланом, он был бы в корне не согласен. Привёл бы тысячу аргументов о схожести её внешности с античными статуями, с работами величайших художников, изображающих великолепие человеческого тела, стал бы схематично объяснять "идеальность" её лица, которой не было в помине. Любовь ломает человеческое восприятие, а настолько болезненная влюблённость и вовсе сводит с ума. Не получив от него какой-то реакции на её слова, женщина продолжила: – Приходи завтра в библиотеку в это же время. Я могу принести кое-что тебе. – Она получила от него неуверенный кивок, – Только и ты принеси то, что у тебя уже есть. У тебя же имеются какие-то фотографии? Алан закивал быстрее: – Я собрал всё. Я собрал все фотографии в районе. Газеты, статейные вырезки... Даже с досок объявлений. Только не рассказывайте никому. Я принесу. Она явно воодушевилась, кажется даже улыбнулась под маской. Для парня это было схоже с признанием в любви, такая реакция была хорошим знаком. – Тогда до завтра. Женщина помедлила пару секунд, затем развернулась и неспеша пошла к улице, с которой они пришли. Её новый приятель сделал вид, что пошёл по своим делам в другую сторону, но уже через несколько шагов остановился и обернулся. Может это была не Беатрис? Может даже не человек... Она слишком уж соответствовала его ожиданиям, оправдывала надежды. Чтобы, не дай бог, не решить, что это всё сон или его возбуждённое воображение, Алан решил ни в коем случае не возвращаться в библиотеку до завтрашнего дня. Он не помнил, каким образом вернулся домой, и что было дома. Каким образом он оказался в кровати и каким образом исписал целую страницу тетради, посвящённой его обожаемой женщине. Почти каждая мелочь, от роста до запаха, всё было описано в красочных выражениях. Он хотел писать о ней более страстно, но стеснялся даже бумаги, а от мысли, что тетрадь придётся показывать ей же, ему резко поплохело. Он не дописал слово "Independencia", остановился лишь на третьем слоге, захлопнул тетрадь и закрыл лицо руками. Захотелось кричать так громко, как он только мог. Очевидно, проблему можно было решить просто вырвав листы с фотографиями, но ему не хотелось и этого. Во-первых, придётся портить его дорогой и обожаемый иконостас, перед которым он молился ночами. Во-вторых, как ни странно, ему было жутко интересно, как она отреагирует. Что она скажет, когда прочитает все его записи и мысли о ней? А что скажет, если услышит то, что он думает на самом деле? А вдруг разозлится или посчитает его мерзким? Внезапно, эта мысль заставила его почувствовать рой бабочек в животе, которые постепенно заставили его свернуться на кровати. Губы сами собой застыли в улыбке, не хотели менять выражение. Он зажмурился и шумно выдохнул горячий воздух сквозь зубы, а на вдохе случайно произнёс её имя в уменьшительно-ласкательной форме. – Беа... – До этого он не знал, как можно мило сократить его, но это вырвалось из его уст само собой, тихим стоном или же блеянием. Он не мог поверить в то, что она шла рядом с ним сегодня, находилась меньше чем в метре от него. Она была рядом, она говорила с ним, она назначила ему встречу завтра, она увидит тетрадь, посвящённую ей, и, возможно, она не проигнорирует это. Она оказалась именно такой, какой Алан её себе представлял. Теперь он хотел лишь скорее уснуть, чтобы увидеть её во сне, чтобы поскорее наступил новый день. Скоро наступит новый день.