Экипаж, или Жизнь между кадров.

Облегчение от голоса Зинченко, услышанного в наушниках, раскатилось по телу Леши жаркой волной. Ненадолго. Совсем ненадолго. Фраза командира: «До земли не хватит», сказанная совершенно спокойным тоном, будто в тренажере они сидели, а не летели через ночь, продрала по позвоночнику морозными когтями и замерла где-то у сердца. Паниковать нельзя, нету у него сейчас рядом смены, Чкалов не в счёт. Что же делать, что делать, чтоделать… Идея, подсказанная Валерой, завиральная, завиральнее некуда, вот только выбора тоже нет. Самое странное, что работает она, главное, что работает. Первая партия людей на борту, вторая мимо проползла. «Пусть нам хватит времени, - молится про себя Лёшка, удерживая свой борт на заданной дистанции. – Пусть нам хватит времени». Наушники, которые Гущин чуть не содрал в порыве от прямого запрета директора компании, сейчас нужны, очень нужны. Там, впереди, в них дышит Зинченко, который пытается удержать грузовик, не дать ему уйти вниз резко. Не думать, когда край корзины обрывается вниз, и люди сыпятся из нее, как игрушки из коробки. На эмоции нет ни сил, ни времени; на шум из наушников не стоит обращать внимания, только сказать очень нужно: - Леонид Саввич, автопилот, - и чуть дрогнувшим тоном. – Быстрее. От внезапного рывка трос работает как пружина, и одна из двух фигурок срывается вниз. Следом за ней срывается вниз сердце Лешки. Удержать свой самолет получается чудом, а начать снова дышать – только при отчаянном вскрике Валерки. Зинченко подтягивается по тросу все ближе и ближе, вот он уже исчез из виду за кабиной. Только теперь Лёша слышит голос отца: - Критическая высота… - У меня Зинченко на тросе, - огрызается вконец вымотанный пилот, и в наушниках наконец-то наступает блаженная тишина. Она давит, но отвлекаться нельзя, совсем нельзя, трос ещё соединяет падающий грузовик и борт 117, летящий следом, и неосознанно, как и всегда, Леша начинает полушёпотом напевать: А мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы, Люди, сидящие в диспетчерской, удивленно переглядываются, слушая стажёра, а под руками Игоря Николаевича трещит со скрипом столешница потому, что он знает – его сыну тяжело, неимоверно тяжело… Темные твари, и сорваны планки нам, … за ним жизни людей на одной чаше весов, а на другой – висит на тросе жизнь командира… Если нас спросят, чего мы хотели бы, … а выбор придется делать уже сейчас, еще немного и высоты не хватит, и жить с этим выбором тоже придется сыну… И, с отчаянным стоном вытягивая штурвал на себя, Мы бы взлетели, мы бы взлетели. Каким-то образом незаметно для Лёши связь переключается с диспетчерской на внутреннюю, и теперь его слушает уже салон самолёта… А мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы, … слушают пассажиры, те, кто спаслись от лавового потока на Канву, и те, кто выжил после пересадки с грузового самолёта… Там, на пожаре, утратили ранги мы. … слушают Света и Вера, застыв с пледами в руках; слушает Андрей, прижавший к окровавленной груди разодранную рубашку; слушает Вика, замерев рядом с Андреем… Нету к таким ни любви, ни доверия, … слушает Валера, сжимающий в отчаянных объятиях отца; слушает закусившая руку Саша… Люди глядят на наличие перьев. … Зинченко тоже слушает своего стажёра, слушает и встает, опираясь на Валеру потому, что ему тоже нужно, очень нужно стереть мёртвую безнадежность из этого полушепота… Мы не ангелы, парень… *** Леонид Саввич тяжело упал в правое кресло: - Помоги пристегнуться, Валера. Лёша содрал с головы наушники, включил автопилот и развернулся к Зинченко. Тот выглядел страшно: кровь залила висок и рубашку, левая рука была замотана бинтами. - Леонид Саввич, я хотел, - прерывисто проговорил Алексей. – Я там, на острове…, - он вдруг быстро опустил вниз и тут же поднял шалые глаза обратно. – Нахамил немного… - Немного, - Зинченко остановил своего бедового стажёра взглядом. Он почему-то подозревал, что Гущин сидит на своем месте оттого, что сил у него не осталось, а не то бы облапил в порыве своего командира. В Алёшкиных глазах Леонид вдруг прочитал не только облегчение и радость, но и более глубокое, тщательно запрятанное чувство… и направлено оно, это чувство, было на него, а вовсе не на Сашу, которая стояла сзади. Грозовой разряд тряхнул самолёт. Зинченко отчитался земле, и снова обратил внимание на стажёра. Ещё ничего не закончилось, а Лёшку колотила внутренняя дрожь, и она, дрожь эта, сейчас была опасней всего. Вот парень рявкнул на Сашу, выставив её из кабины, вот откровенно признался в своем страхе, удерживая в руках взбесившийся самолёт. Зинченко успокаивал Лёшу, отвечая откровенностью на откровенность, иначе было нельзя, стажёр должен был верить своему командиру. Выбирая между опытом и талантом, Леонид Саввич все же выбрал талант и запредельное чувство машины Гущиным. Озвучивая указания, которые Лёша прекрасно знал сам, и помогая одной рукой удерживать искалеченный и неподатливый самолёт на полосе, Леонид Саввич концентрировал Гущина, чего и добивался. Бояться им обоим стало некогда. *** - Долетели, - хриплый выдох в микрофон снова запускает Вселенную. Несколько Вселенных на самом деле. В Московской Вселенной с облегчением шевелится оперштаб; в околосамолетной Вселенной мигают огни пожарных и скорых машин; а в маленькой Вселенной самолетной кабины с трудом расстегивает ремни Саша и дышат в унисон два пилота. - Долетели. *** Гущин выходит из самолета последним. Он вымотан до предела, но ему очень нужно увидеть свой экипаж. Вот девочки, Вера утешает рыдающую Свету – Лёша знает, что Света боится крови, а сегодня её было предостаточно. Вот Андрей обнимает прижавшуюся к нему Вику, он непривычно растрепан, и вряд ли Лёша еще хоть раз обзовет девчонкой этого смелого парня с обмороженным ветром лицом. Вот Чкалов с кем-то в обнимку прыгает и орет дурниной, прыгай, Валерка, прыгай, теперь можно. Саша стоит рядом, пытается обнять, но Гущин убирает её руки, она сейчас не нужна ему вовсе, но всё-таки хорошо, что с ней всё в порядке. А вот и командир, похлопывает искалеченный самолет по борту, пусть он весь в копоти и в крови, но живой ведь, живой! Все живы!!! Лёша разворачивается и уходит в темноту, под дождь. *** Все живы!!! Чудо это, настоящее чудо, которое создал один непутёвый стажёр. Ладно, не один, но без него бы точно не вышло. Но все равно, чудо же! Если бы не Андрей, Валера и Лёшка, тридцать человек смыло бы лавой. Если бы не они, еще полтораста человек размазало бы об воду. Если бы не Лёша, взлетевший сквозь огонь, спасший сына, Андрюшу, Сашу, девочек – бортпроводниц… Если бы не бедовый стажёр, подхвативший его самого почти над водой… Леонид Саввич опирается на искалеченный самолёт и тихонько идет вдоль борта. Вот Валера прыгает с кем-то в обнимку, сын, наконец – то по – настоящему близкий и родной, и кажутся глупостью все их разногласия и споры. Вот Андрей обнимает Вику, какая же она маленькая рядом с ним. Вот Света и Вера у трапа, ничего, девочки, слёзы – это очень хорошо, это можно, теперь можно. Вот Саша, которая пытается обнять Лёшу… а он отодвигает её руки! Отворачивается?! Уходит? Это непорядок! Сейчас нельзя одному. Леонид Саввич пошёл бы за ним, но сил нет совсем, и он обращается за помощью в ближайшую скорую. Над ним пытаются хлопотать, но он просит: - Со мной потом. У меня пилот ушёл, это он сажал самолёт, его сейчас сорвет в штопор. Можно как-то потихоньку за ним, без мигалок. Врачи переглядываются и кивают, экипажей скорой помощи рядом с самолётом достаточно, а ушедшему в ночь пилоту тоже требуется помощь. Гущин находится недалеко от светового пятна, которым залита полоса с распластанным самолётом. Он сидит под дождем на асфальте, обнимая колени, и смотрит в грозовое небо. Врач со скорой дергается к нему, но Зинченко успевает поймать её за рукав: - Я сам. *** Глаза заливает дождь, пусть льётся, пусть остудит голову, смоет с кожи пепел, а с души подступивший ужас. Ещё бы немножко и … Лёша сидит на асфальте и пытается собрать себя обратно, но перед глазами вспышками: Чудом выбравшийся из раскуроченного автобуса вместе с застрявшим пацаном Валерка… Чудом успевший перепрыгнуть по крышам машин лаву Андрей… Пустой самолёт … Полоса в огне… Пожар двигателей… Трос этот клятый, и сорвавшаяся корзина, и фигурки на тросе… - Простынешь, стажёр, - голос Старшего из темноты за спиной. Леша встряхивает головой, как мокрый пёс, и слышит невозможно ласковый голос. – Ну, ведь, правда простынешь, вставай. - Леонид Саввич, - трясущимися губами шепчет Алексей, упирается взглядом в, когда – то аккуратные, а сейчас исцарапанные и разодранные, ботинки. Тяжелая теплая рука командира ложится на растрепанную голову стажёра, заземляя его, возвращая из кошмара: - Да какой я тебе Саввич-то нынче. Давай как-то по имени, Лёша. - Нне ввыговаривается, - жалуется мгновенно продрогший Гущин. – Нельзя так. - Ну давай пока попробуем только наедине, как сейчас, - предлагает Зинченко. Слышит в ответ неуверенное «Ллеонид» и констатирует, - пока сойдет. Лёшка кивает ботинкам, и вдруг срывается, закусывает в зубах подвернувшуюся складку чужих брюк и тихо воет, давясь слезами и дождем. Зинченко, опешив, смотрит на темную макушку стажёра, и рука его сама приглаживает мокрые вихры: - Ну что ты, мальчик, всё уже хорошо, все живы, ты справился, ты смог. - Я полосу не вижу, Леонид Саввич, не вижу полосу. Командир опускается рядом на колено и прижимает одной рукой Гущина к себе: - Мы сели, Лёш, мы сели. Невероятные, невозможные в обычной жизни эти объятья, как же он близко, тот, которого даже в мыслях не выходит звать по имени. Лёша прячет лицо в разодранном кителе командира, но успокоиться никак не получается. - А что ты там пел, про ангелов? – неожиданный вопрос Леонида Саввича сбивает Лёшку с подступившей истерики. - Я пел? Не помню. - Ну как пел, - в голосе командира звучат усталость и облегчение: вроде получается вытащить стажёра. – Мурлыкал ты там себе под нос, конечно, зато по громкой связи на весь салон. Лёша фыркает в китель и уже более спокойно объясняет: - Мама очень любила петь, я с ней привык. Она умерла, когда мне было семнадцать, и подпевать стало некому. Я не пою больше, только если совсем уж…, - голос его садится. - Понял я, понял, - отзывается Зинченко. – Лёш, у меня совсем не осталось сил, помоги, пожалуйста, а? Гущин подхватывается с асфальта, помогает встать командиру и доводит его до скорой.