Экипаж, или Жизнь между кадров.

Раннее утро. Отель. Петропавловск – Камчатский. Андрей и Вика, тихо переговариваясь, крадутся из комнаты и при виде картины, открывшейся перед их глазами, замирают в удивлении. Устроившись в углу дивана, спит Зинченко. Его левая рука белеет на подлокотнике, видимо, чтобы не задеть раны, а правая сжимает в кулаке футболку Алексея, который спит на его груди, спихнув подушку на пол. Два возгласа: - Ну ни хрена себе. - Молчи, разбудишь, - сливаются в один, и всё-таки будят старшего пилота. Он открывает глаза сразу, смотрит на шокированных ребят, а потом переводит взгляд вниз. - Помоги переложить его на подушку, - просит Андрея командир, Андрей кивает, подбирает подушку, и поэтому только Вика видит мягкую улыбку Леонида Саввича. - Присмотрите за ним, я на минуту. Зинченко аккуратно разминает шею, поводит плечами и уходит в свою комнату. - Что это было? – шепчет Андрей Виктории. - Кажется, это любовь, - улыбается она ему в ответ. Андрей в шоке втягивает в себя воздух, но продолжить диалог не получается потому, что Лёша с криком «Андрей, через крышу, быстро» подрывается с дивана. Леонид Саввич возникает рядом с диваном, как тот джинн, укладывает второго пилота обратно на подушку, садится рядом и снова пристраивает руку у Гущина на спине. - И вот так полночи, - ворчливо комментирует он. – Что у вас там произошло, Андрей? То он Валеру зовет, то тебя, то взрывчатку требует, - и мрачнеет, - а то меня … - Хотя подожди. Сколько времени? - Шесть по Москве, - отвечает Андрей. - Еще полчаса и будить надо всех, - решает Леонид Саввич. – Вика, отодвинь – ка штору аккуратно. Виктория сдвигает занавеску буквально по миллиметрам, стараясь не шуметь. В гостиную проникает рассвет, и Леонид Саввич досадливо цыкает: - Вот когда не надо погода лётная. Андрей, раздобудь что – нибудь поесть, пожалуйста, кофе там, чай, только тихо. Вика, буди девочек, а я стажёра подниму и Валеру тоже. - Леонид Саввич, что случилось-то? – спрашивает Вера, когда сонный экипаж сползается к накрытому столу. - Случилось. – Жёсткий голос командира будит всех не хуже холодного душа. Семь пар глаз сосредоточенно смотрят на старшего пилота. Зинченко неловко подгребает левым локтем поближе к себе Валеру, кидает взгляд направо – на месте ли стажёр – и чуть тише повторяет: - Случилось. - Ребят, то, что я сейчас скажу, немыслимо жестоко, но выхода у нас нет. Нам нужно рассказать друг другу, что произошло вчера после того, как мы расстались. Я не зря согласился на этот отель, тут забор по периметру, у входа охрана, а внизу за забором – журналисты, Вика тоже видела. Нам нельзя рассказывать всё, что случилось вчера, посторонним. Леонид Саввич переводит дух и продолжает: - Всё, совсем всё, мы можем рассказать только здесь и только друг другу. И ещё Петровичу, он мой друг, я постараюсь договориться, чтобы он вёл нас всех. Это – психолог наш, - поясняет Зинченко специально для Валеры и Алексея. – Андрей, покажи им фотографию с сайта, пожалуйста. Андрей разблокирует телефон, находит требуемое и передаёт аппарат Лёше, а тот – Валере. - Остальным я рассказывать запрещаю, крутитесь, как хотите, сбегайте в туалеты, прячьтесь за пальмами, если не получилось сбежать, молчите намертво, скандальте, только молчите, иначе получится, как с экипажем Дементьева. Вы не можете этого помнить, «Пегас» тогда только начинал работать, может, слышали где-то, но история там некрасивая, пересказывать не буду, главное – итог: экипаж раскидали по разным бортам, летать два месяца не давали, через год Дементьева с инфарктом из аэропорта увезли, и в небо он больше не вернулся. - Нам будет хуже. Героический экипаж и всё такое. Я выбыл из строя месяца на три. - Сколько? – ахает Света. Леонид Саввич хмуро кивает: - Да. Считайте сами: месяц на больницы, месяц на реабилитацию и месяц на комиссии. Лёш, ты обижайся, если хочешь, но в небо я тебя не выпущу. Зачёт в кабине ты мне на всю жизнь сдал, даже не сомневайся, но, если ты хочешь летать, дождись меня. Параллельно с медициной – комиссия, прокуратура, рапорты, отчёты. Психолог будет обязательно, я уже сказал про Петровича. Саша, Лёша, техническую сторону максимально честно – на бумагу, не дай Бог, как говорится, но может ещё кому пригодится. Дальше – хуже, ребята. Андрею тоже придётся лечиться. Вика, Света, Вера, я прошу, постарайтесь выйти на работу все вместе, отпуск возьмите, что ли, не сразу, конечно. Это чтобы вашу бригаду не растащили по другим экипажам. Шестаков, директор наш, мужик хороший и прислушивается он ко мне иногда, но над ним тоже стоят, да и бизнесмен он нынче гораздо больше, чем пилот. Вы все молодые и красивые, на вас рекламу можно делать, и, я боюсь, именно это сделать и постараются, шумиху поднимут. - На вас тоже можно делать рекламу, - тихо говорит Саша. – Суровые герои тоже в моде. - Можно, Саш, можно, - невесело улыбается Леонид Саввич. – Только я буду громко орать и отбрыкиваться. Валера вдруг фыркает ему в плечо, следом колокольчиком заливается Вика, и несколько минут по гостиной расходится вал непрерывного хохота. Постепенно народ успокаивается, занимается перекусом и, спустя пятнадцать минут, снова слушает своего командира. - Я начну, пожалуй. – Зинченко катит желваки по щекам. - Когда вы уехали, был еще толчок, который разрушил первую полосу. Наш самолет был слишком большой и тяжелый, остатка полосы не хватило бы для разбега. У французов была такая же машина, - Леонид Саввич смотрит в стол. – У них не получилось. За этой скупой фразой остается сгоревший за несколько секунд борт и люди, пытавшиеся спастись на нём. - Грузовой самолёт я увидел случайно, спросил про пилотов. Оказалось, что экипаж погиб. У него разбег короткий, и это был шанс. - Ребята, - Леонид вскидывает голову, и лицо его белеет. – Андрей, - смотрит в глаза стюарду, - Лёша, - переводит взгляд на Гущина, - Валера, - прижимает сына к себе покрепче. - Поверьте, я ждал вас до последнего, клянусь. Это было самое тяжёлое решение, которое я… - он замолкает. Эмоции зашкаливают не только у него. - Я, когда вас услышал… - почти шёпотом продолжает Зинченко. Валера вздрагивает, он хорошо помнит свои жестокие слова. - Ничего, сынок, ничего, - успокаивает его отец. - Ну, в общем, вы поняли, да. Мне слова твои, Лёша, про то, что я всё делаю правильно, награда на всю мою жизнь окончательная. Потом я просто держал грузовик до последнего. - Просто, - бесцветным голосом произносит Алексей. - Просто, - эхом отзывается Андрей. - Я же Вас чудом поймал, командир, в самый последний момент, Господи, - Андрея трясет в запоздалом шоке. – Даже когда корзину сорвало, не было так страшно, даже, когда я пожар двигателей увидел. Он прячет лицо в волосах приникшей к нему Виктории и замолкает намертво. - Теперь ты, Лёш. Давай рассказывай. Представь, что погоду перед вылетом читаешь. - Погоду… Ладно, пусть будет погода. До обвала мы добрались быстро, а за обвалом автобус, и пацан в нем застрял. Валера туда нырнул, а я за ним сунулся было, и понял, что не пройду. Я велел Андрею разворачивать микрики, рассаживать людей и ждать. С горы пошла лава, а Чкалова все не было. - У пацана нога застряла, я железку какую-то нашел, сидение приподнял, вышло не сразу, - полушёпотом объясняет Валера. - Я не мог уйти без него, и помочь ничем не мог, только ждать. Они выбрались, но пока мы прошли через обвал, было уже поздно, на повороте лава затопила дорогу. Второй поток шёл между нашими машинами, я отъехал, а Андрей не успел. Я выгнал всех, свой микрик подогнал, людей повытаскивал, Андрей за рулем был, дальше всех. Машины скользить начали, я кричу про крышу… Как бензобак раньше не грохнул, не понимаю. Мы с Чкаловым Андрюху поймали, чуть отошли и тут как рванет… Дороги до аэропорта больше не было. Как мы там по скале лезли и каким чудом мы не угробились, не побились… В аэропорту наш борт стоит, а вас нету. И связи нету, чтобы хоть спросить, где вы. Вторую полосу вы же видели, да? Она уже тогда горела, топливо разлилось. У башни с водой половина тросов полопалась, а она стоит. Это был единственный шанс, я тоже ждал до последнего, лава почти к шасси подобралась. Я движение начал, когда башня стояла ещё. Потом резко вверх взял, нос поднял. Нам не хватило разбега на самом деле, самолет я над самой водой вверх вытянул. Пепел забил двигатель, он загорелся, я его выключил, потушил, и он встал. Загорелся второй, и его тушить было нельзя, хорошо, что на границе облака были, успели выйти. Я Валеру из кабины выставил, с диспетчерской связался, ближнюю полосу запросил, а потом вас услышал. Обрадовался сначала, что живы, а дальше, как в воду ледяную макнулся… Дверь эта, пропади она пропадом, мы её впятером не открыли, хорошо, что папа сказал про грузовой люк. Саша внезапно спрашивает Гущина: - Лёш, а ты по отчеству не Игоревич? - Игоревич, - недоуменно отвечает ей пилот. - Так твой отец – Игорь Николаевич Гущин, тот самый, что ли? – в голосе Саши – восторг, и понимает его, похоже, только Зинченко. - Это авиаконструктор знаменитый, по его учебникам летать учат, - поясняет он остальным. – Он консультирует Шестакова, авторитет в своей области непререкаемый. - Отец – фигура, сын – балбес и непутевый разгильдяй, пятно на репутации, - вдруг обыденно говорит Гущин, и от этой обыденности коробит всех, даже Валеру. – Он меня из дому позавчера выгнал. Насовсем выгнал, я в аэропорту ночевал. Я туда не вернусь. Вера, сидящая справа от Лёшки, обнимает парня, и он пытается ей улыбнуться, но, кажется, не выходит. - Это Чкалов про трос вспомнил, не я, - продолжает Алексей. – Я пассажиров спросил, они все согласились рискнуть. Дальше сами знаете. - Мне сегодня ветер снился, - внезапно говорит Света. – Ветер, ночь и свист в ушах страшный. И опоры нет. - Один у нас сон, похоже был, - отвечает ей Вера. - Ага, на троих сообразили, - вторит ей Саша, и это почему – то настолько забавно, что первым, на сей раз не удержавшись, смеется командир. - Ладно, посмеялись и будет, - подводит итоги разговора Леонид Саввич. - Отсюда поедем в больницу все вместе, вы нас с Андреем там подождёте, потом сразу в аэропорт. На провокации не ведитесь, с посторонними не разговаривайте, да, нет, не знаю, не был, не участвовал, ясно? Валера, матери позвони через час. Гражданская одежда у всех есть? Если нету у кого, поделитесь друг с другом, формой сильно не светите, потом переоденемся. Держитесь, ребята, огонь, воду и воздух мы прошли, а медные трубы еще остались. Держитесь. Леонид Саввич встает с дивана, шагает к своей комнате и оборачивается. - Как бы там дальше не сложилось у нас, я горжусь вами, ребята. Мой экипаж. Спасибо. Вика срывается с места и повисает у него на шее, Лёшка успевает вторым, а там и остальные. Сбившийся в кучу, выживший в страшной катастрофе экипаж – это теперь семья, связанная самой жизнью крепче некуда.