Чувство, словно без него прошла вечность

      Переломный момент, когда все стало именно так, как есть сейчас, когда в глазах Гона Хисока предстал привлекательным мужчиной, а не только опасным и непредсказуемым противником, случился пару лет назад. Тогда, недружелюбной зимой за гранью полярного круга, куда занесло их с Киллуа лишь одному богу известным образом в поисках вещицы, оказавшейся куда ближе, чем грань огромного континента, они встретили Хисоку. Он сидел в своих излюбленных привлекающих внимание одеждах за столиком тихого, уютного кафе. Тогда, вбежавшие в помещение с мороза, они с Киллуа под его зорким взглядом плюхнулись на мягкий диванчик у столика, заказали на оставшиеся с задания деньги хороший ужин, да не замечая старого знакомого, негромко обсуждали планируемый план действий. И вполне возможно, что так бы они и разминулись с Хисокой, если бы не привлекшая его внимание фамилия.       – Давно не виделись, лапушки. – излюблено протянул он, опуская свои локти на высокую спинку диванчика.       Этот голос и осязаемый на вкус аромат его ауры невозможно было не узнать. Даже не оборачиваясь, чтобы подтвердеть предположение глазами, они почувствовали, на кого суждено им было наткнутся. И Киллуа бы так и застыл, в миг покрывшись нэн, на месте, если бы голова Гона не дернулась быстрее, чем тот успел пнуть его краем своего ботинка. Тогда, Гон, обернувшись, на расстоянии просунутой меж ними двумя ладони встретился с янтарного цвета глазами, в зрачках которых переливались отраженные елочные игрушки. Хисока лукаво глянул на него, опустив подбородок на сложенные в кулак пальцы, а затем, как старый друг, легко щелкнул парня по носу.       – Я не меньше вашего был удивлен застать вас в таком месте. – отвечая на незаданный вопрос, продолжил он, и, когда Киллуа наконец удосужился уделить ему свое внимание, фокусник опустился за противоположный край стола. – Моего слуха коснулась фамилия Берст.       С того момента хотели они этого или нет, работать им пришлось вместе. Легко бы Мороу не сдался, заприметив интересную для себя цель, а становиться с непредсказуемым рыжеволосым джокером конкурентами хотелось еще меньше, чем работать с ним в паре. Точнее Киллуа не хотелось ни одного, ни другого. Гону же с первого разговора в баре и до последнего дня, проведенного рядом, затея с совместной работой казалась чуть ли не лучшим стечением обстоятельств, сродни разве что встречи на экзамене с его нынешними друзьями.       В действительности, отличной от тревог Киллуа, с чего-то взявшего, что непременно незваный гость в их компании преследует совершенно отличённые от озвученных планов цели, Хисока оказался спокойным. В дали от опасностей, заставляющих его кровь бурлить неведомой силой, фокусник мирно жил с ними бок о бок, не привлекая к себе лишнего внимания, не стараясь подружиться, но и не отстраняясь так далеко, чтобы разорвать связь.       Удивительным открытием по прошествии недели, проведенной под одной крышей, было то, как этот своенравный мужчина умел раствориться в пространстве. В иной раз Киллуа с Гоном могли на миг, а то и многим дольше, забыться, легко представить, что в арендованном номере они находились одни, смеяться и разговаривать столь беззаботно, как не позволили бы себе в его присутствии. А затем, обнаружить Хисоку с зажатой меж тонких длинных пальцев книгой, устроившегося на широком подоконнике за отгороженной плотной шторой частью.       В такие моменты, раз за разом Киллуа замыкался, пристальней следил за объемными шароварами, то и дело мелькавшими совсем неподалеку. Невозможно было нормальному человеку в их скромном номере затеряться где-то за взглядами. И тем удивительней было неподвластное осознанию его свойство «теряться». Иногда Гону казалось, что непременно Хисока обладает каким-то неведомым им с Киллуа типом нэн, способным обводить людей вокруг пальца. Но чем больше он пытался разгадать и заметить эту его неподвластную им двоим силу, тем дольше его взгляд блуждал по телу Хисоки совсем не в поисках обнаружения заветного изъяна, а с расфокусированной целью беззастенчиво рассмотреть его вновь.       Хисока был красив. Невероятно притягателен в своей казалось раньше не свойственной ему молчаливости. Он много читал, перебирал изящными пальцами стотысячную колоду карт, смотря куда-то сквозь целое пространство. И каждое утро еще до рассвета наносил в ванной макияж. Пару раз только проснувшийся Гон, потирая раскрасневшиеся под светом ламп глаза, натыкался на него, стоящего перед зеркалом, подушечками пальцев размазывающего светлый грим по его покрытому мелкими красноватыми прыщиками лицу. И эти мелкие прыщики, разбежавшиеся по его щекам, придавали ему совершенно человечный, неидеальный образ.       Заметив Гона в первый раз, фокусник, приподняв вверх тонкие брови, подмигнул ему через отражение, растягивая розовые губы в улыбке. Без их обычной выбеленной краски, очертания тонкого контура казались выше, а сами они чуть пухлее. От того вся обыкновенная его улыбка выглядела куда менее опасной, даже наоборот… странно привлекательной. Хисока тогда обернувшись, сложил губы бантиком, и оставил в воздухе свой поцелуй, вызывая на щеках парня вспыхнувший красным румянец. Гон, не сказав тогда и слова, скрылся, слыша за прикрывающейся дверью беззлобный смешок.       Второй раз, застав Хисоку без макияжа так же случайно, Гон и мог бы, наверное, сбежать с ванны быстрее, но… в тот раз ему уже не хотелось торопиться. К тому времени Хисока уже хранил от Киллуа Гона самый главный секрет. И этот секрет с каждым днем стягивал их сильнее, чем самые крепкие путы – их секрет хранил желание.       – Неужели я настолько понравился, что маленький котик оторваться не может? – спросил Мороу, пальцем закрашивая залегшие мешки под глазами.       – Я не «котик». – проговорил Гон, заметно смущаясь. Он прикрыл за собой дверь, ступая к Хисоке ближе, в тесном пространстве оказываясь почти прижатым к нему теплым халатом, висящим на крючке двери. – Мне нравится, когда ты говоришь со мной нормально.       – Я знаю. – легко ответил Хисока, зарисовывая левое веко, а затем, он повернулся и двумя выбеленными глазами вытаращился на парня, становясь с секунду похожим на Иллуми, расширяя свои узкие глаза столь же сильно. – Бу! – в самое лицо Гона произнес он, и от неожиданности парень подпрыгнул, задевая вытянутой перед собой рукой плечо фокусника. А тот рассмеялся, пальцем оставляя на высоком лбу белый отпечаток в центре меж бровями, словно красную точку, что рисуют на своих лицах индусы.       – Так ты пришел ко мне? – после недолгой односторонней игры Гона в гляделки, Хисока заговорил вновь. И на тот раз, его голос стал многим глубже обычного. Окутав своим мягким, бархатным тоном, застывшего в растерянности парня, этот голос наполнил комнату вновь:       – Чего молчишь? – проговорили выбеленные губы Хисоки и следом сжались, прилипая друг к другу и оставляя отпечатки грима меж не прокрашенных бороздок. Их естественный узор сеточкой очертил размытую белой краской границу, и Гон, засмотревшись на длинный, размазывающий надеваемую маску палец, впервые ощутил его касание, представив, как эти тонкие полоски потрескавшихся губ отпечатываются на его лице.       – Зайка мой, – лукаво продолжил мужчина. – слишком откровенно смотришь. – покачал он подбородком, и словно отмерев, мальчишка захлопал глазами, испуганно ища хоть что-то в этой тесной ванной, что могло приковать его внимание и отвлечь от растекающихся в голове фантазий.       В то утро Гон безоговорочно ощутил себя влюбленным. Влюбленным в его губы, тонкие пальцы, рельефные мышцы под обычной белой футболкой, каждый вечер оказывающейся на развитых мужских плечах. В его смотрящие, словно на самый сладкий фрукт, закрашенные шафраном глаза. И эти похожие на два бриллианта глаза так же безоговорочно ясно прочли на юном лице все расписанные подступившей к щекам кровью чувства.       Когда слуха Гона коснулся звук его хищного глотка, ладони сами непроизвольно сжали белую махровую ткань за спиной, представляя, как испачканные гримом руки уже опускаются на его плечи. В этот момент мальчишку окутал вдруг с ног до головы неведанный им ранее страх. Ему очень нравился Хисока, но ощущать его касания — вот так, являясь по сути загнанным в угол зверьком, совсем не хотелось. Ведь Хисока был сильнее, был опытнее, и вскружить влюбленному Гону голову не составило бы ему и труда. Потому под его зорким взглядом Гон ощутил себя безоружным. Ему неистово хотелось ощутить на себе чужие крепкие руки, и в то же время хотелось сбежать. Совершенно не свойственно для себя отступить. Ведь чувства – это не сражение. Поле боя для них – смертельный приговор, вырезанная рана в сердце. Он бы желал избежать этого. Избежать признания в первой влюблённости, сокрыть ее от всего мира, сохранить глубоко в сердце и вспоминать длинными ночами, вслушиваясь, как на полу ворочается он, пытаясь пристроиться поудобнее.       Вот только щеки его и сбившееся от волнения дыхание решили по-своему. Решили поведать все ему, предоставить на блюдечке. Мол смотри, как мы на тебя реагируем. И Гон сжался, двинулся ближе к двери, прижимаясь спиной, и свел на лбу густые брови, не понимая, не зная, как самому реагировать. Но вопреки всем страхам, Хисока, несомненно прочитав открытую перед ним книгу, мягко коснувшись подушкой пальца своей щеки, произнес:       – Гончик, если ты по делам в ванную заглянул, так бы сразу и сказал. Могу отвернуться, а могу и выйти, если попросишь. А то смотрю к двери жмешься, еще и не сдержишься. – с этими словами Хисока прижался бедрами плотнее к раковине, оставляя меж ним и стеной широкий проход. А Гон, ухватившись за него, как за спасательный круг, шмыгнул к туалету, следом буравя широкие пижамные брюки.       – Ах, ладно! – с великой долей наигранного сожаления, мужчина размазал остатки грима по подбородку, да закрыв свои склянки, являющиеся чуть ли ни единственными во всей ванной, вышел из комнаты, оставляя Гона с его метающимися от одного к другому мыслями наедине.       В то утро, забравшись с головой под теплое одеяло, Гон привычно дождавшись, когда Киллуа направится в утренний душ, впервые нарушил их с Хисокой не проговорённую традицию. Каждый день, с восходом позднего зимнего солнца, прячась за шумом доносящийся из душа воды, Гон садился на край кровати, свешивая ноги по сторонам мужских плеч. И каждое утро он опускал на них свои ладони, разминая затекшие от жесткости пола мышцы – Хисока спал на полу.       По правде сказать, как-то естественно и невообразимо ненормально случилось так, что жить они стали втроем. Казалось еще тогда, они с Киллуа так и не смогли уловить воспоминания, оставившие Мороу с ними. Будто тот просто явился, зашел в номер, да так в нем и остался, ворвавшись не в одно только их личное пространство, а заодно захватив в свою скользкую улыбку невинную любовь, смело вверившую ему золотой открывающий все двери ключик.       Так вот, в то утро, Гон притворился спящим, сделав вид, что опустившийся с громким стоном у кровати мужчина ждал вовсе не его. В ванной с характерным звуком отодвинулась в бок шторка, включилась вода, и острыми концами своих ногтей Хисока легко постучал по деревянному краю кровати в паре сантиметров от высунутой из-под покрывала голой пятки.       Непослушные ресницы, так верно притворяющиеся закрытыми, дрогнули, когда чужая нэн разбежавшись вдоль кожи будто бы позвала к себе. И это чувство его энергетического касания оставило на коже след мурашек. Ощущения сродни холодному носу кошки, ткнувшемуся в нежный край живота, или разбежавшимся от ее мордочки усикам, возбудившим окутанные сном нервные окончания.       – Гон, я знаю, что ты не спишь. – протянул Хисока, двумя ледяными пальцами хватая круглую пятку. – Ай! – От такой дерзости не ожидавшая касания пятка прилетела ровно ему по носу, оставляя ощутимой силы след.       – Ой! – подорвавшийся Гон за считанные мгновения оказался возле прикрытого ладонью носа мужчины. – Прости! Дай посмотрю. – выдал он прежде, чем его взгляд коснулся прикрывшихся тонких губ. Еще одно неловкое движение, и они бы непременно поцеловались.       – Даю. – ладонь Хисоки, открыв едва заметно съехавшую в бок краску на носу, резко закопалась в Гона жесткие волосы. Нежно огладила чуть жирную кожу у корней, и исчезла, оставляя свой застывший в волосах отпечаток. Неожиданный момент, заставивший скрывшееся за невидимой стенкой сознание убежать, провалиться куда-то в разливающуюся теплоту глаз напротив. Потеряться в нем. И вызвать непреодолимое желание, как можно чаще ощущать на себе его взгляд – снизу в верх, словно на самую высокую гору, хранимую в воспоминаниях влечением к ее покорению.       Гон бы отдал всего себя, чтобы наяву стать для Хисоки той заветной точкой исполнения желаний, самой высокой грядой, самым близким сердцу уголком света. Чтобы рядом с ним эти всегда смеющиеся глаза могли быть столь же грустны, как и правдивы. Ведь Хисока являлся обычным живым человеком, лишь умело запрятавшимся за толстым слоем того, что стало им. Спроси у Гона кто-то: «кто такой этот Хисока?», он бы сразу не ответил, застигнутый врасплох столь странным вопросом, но подумав, скорее бы всего пришел к выводу, что Хисока лишь тот, каким он хочет, чтобы его видели. И значит ли этот вывод, что Хисока сам хочет казаться Гону теплым? Ответа на этот вопрос Гон не знал. Однако, если и так, то позволенные Хисокой слабости нужно было уметь замечать. Как успеть заметить неуверенное движение рукой, одернувшей длинные пальцы от сложенной перед его глазами мальчишечьей коленки. Лишь на секунду потерянная концентрация, лишь на секунду мелькнувшая неуверенность – непозволительная с другими небрежность. Если хочешь его понять, успей ее рассмотреть прежде, чем он, опомнившись, отточенным движением большого пальца, взяв с языка каплю слюны, разотрет ее на кончике носа, возвращая своему лицу обыкновенную маску. Необходимо всего-то быть внимательным. Не одному же Гону дозволено было узнать его уловки, и распознавать их прежде, чем в тесное расстояние меж ними вклиняться громкие обстоятельства:       – Какого черта?! С*ки, горячая вода!       За соседней стенкой Киллуа издал гневный жутковатый рык и с грохотом посыпавшихся на пол флакончиков с силой распахнул шторку. Знал бы он, как вовремя успел предотвратить расползающийся по щекам друга смущенный румянец, с головой выдавший бы рыжеволосому фокуснику реакцию на его затеянные игры. Избегая неловкость, под доносившееся негодование, двое устроившихся у края кровати людей громко рассмеялись.       – Я ВАС слышу! Обоих размажу! – крикнул из ванной неудавшийся чистюля, и Гон зажал рот рукой, в отличие от в голос рассмеявшегося мужчины подле него.       – Жду не дождусь, Киллу! – крикнул в ответ на еще один грозный рык Мороу, и поднявшись на ноги, с в миг переменившимся выражением печали на лице сжал ладонями предплечья. – Ну вот, милый, мы так и не успели. – с разочарованным придыханием заключил фокусник. – Не смущайся больше так сильно, котик. Тебе не идет прятаться от моих глаз.       – Какого черта вы ржете?! Сейчас получите! – распахнувшаяся дверь ванной оборвала речь мужчины на середине, впустив мокрого, прилизанного, словно упавший в ванну кот, парня в разбившееся уединение меж двумя людьми.       – Милый Киллуа, ты так и возбуждаешь во мне интерес! Я бы и не прочь поиграться с тобой, да вот с такого раннего утра боюсь, что ты еще не взбодрился. Хотя, стой! Холодная вода бодрит. – самодовольно улыбнулся Хисока, уворачиваясь от прилетевшего в него кулака. – Ну что ты! Мы здесь так и разнести все можем! – запястье парня при следующем ударе оказалось ровно меж двух схлопнувшихся на нем пальцев мужчины. – Тише… Не будоражь во мне демона. – язык Хисоки нетерпеливо огладил губы в паре сантиметров от лица Золдика, и следом, меж ними двумя оказалась просунута смуглая ладонь.       – Хватит вам. Сегодня очередь Хисоки завтрак готовить, так что Кил оставь его. – после этих слов Гону прилетел недоуменный взгляд. Киллуа гневно раздул крылья носа, но затем, прикрывая голубые глаза, успокаивающе размеренно выдохнул, одергивая руку.       – То-то же. – расцепил жесткую хватку на побелевшей ладони фокусник, и черноволосый мальчишка едва заметно выдохнул. Какой бы Хисока иногда тихий не был, главное слово в этой фразе оставалось иногда. Стоило Хисоку, растворившегося в номере, «отыскать», раз за разом под взглядом Киллуа его губы расплывались в ехидстве, а все движения, как на показ, становились деланными и совершенно не естественными. Во всем этом, Гона до глубины души удивляло то, как друг легко ведется на эту пафосную игру. Лишь спустя долгие вечера разобранных по деталям воспоминаний, Гон осознал, что не подойди он тогда к разминающему плечи мужчине с искренним желанием помочь, и для него бы Хисока остался привлекательным, но холодным отражением, разбегающимися по воде отблеском сокрытого от взглядов человека.       Рядом с Киллуа Гон и правда никогда не видел того Хисоку, что, устроив свою обрамленную не зачёсанными волосами голову на стройных коленях, наслаждался жесткими и немного болезненными касаниями стертых ладоней. В такие моменты, оказавшись с вверенным его рукам Хисокой, Гон чувствовал свое сбивающееся дыхание и ослабевающие мышцы, когда подставленная его взглядам длинная шея пропускала через себя слюну. Каждый вечер он мечтал, чтобы Киллуа следующим утром как можно дольше не выходил из душа, позволяя и Гону насладится своим утренним сокровенным секретом.       Так, постепенно шли дни, то тянувшись один за другим, то перескакивая будто сразу по несколько. Дело шло, не так быстро, как предполагалось заранее, но зацепки выводили на следы, скраивая все более ясную картину. И уже мелькало где-то совсем впереди заветное вознаграждение за первое столь сложное для них с Киллуа задание. Но чем ближе становилась цель, чем она представлялась все четче, тем яснее Гон осознавал, что время, проведенное в поисках заветного сокровища, для него куда более ценно, чем исполнение поставленного задания. Ведь стоит изумрудному гребню семьи Берст оказаться в их руках, из его рук пропадет даруемое Хисокой тепло.       Впервые тогда Гон, получив наконец все абсолютно верные вводные, рассчитав до секунды время проникновения в защищенное с иголки поместье, медлил. Подолгу он говорил в импровизированной кухонке их номера с Киллуа, совершенно неумело юля, глупо выдумывая всевозможные отговорки, по правде лишь пытаясь задержать их всех вместе еще ненадолго. Киллуа спорил, раздраженно указывал пальцем в разложенный на столешнице план, заводился и уже битый час поднимая на друга тон, пытался убедить его, что лучшего времени им просто не найти. И все было без толку. Гон начистую отказывался воспринимать любые доводы, бесконечно твердя лишь свою неясную линию, ставя под сомнение все, что с таким трудом было ими выяснено.       Таким темпом, в вечер перед днем Х, исполнение отточенного до мелочей плана повисло на волоске. У Киллуа заплетался язык, а голова трещала от абсурдности составленных вместе другом слов. Аргументов «за» или «против» больше не находилось. Они битый час ходили по кругу, а мотивы Гона так и оставались где-то за гранью понимания Золдика, как в очередной вязи их бесконечных пререканий, поднялся с расстеленного на полу одеяла Хисока. И, подойдя к Гону, обнял того за талию, заставив не смолкающего весь вечер парня замолчать.       – К чему все твои слова? – склонив подбородок к торчащим вверх темным волосам, произнёс рыжеволосый фокусник слишком, для понимания Киллуа, мягко. – Ты же сам знаешь, что только в словах Киллуа правда.       – Не правда…– совершенно не удивленный ненормальным поведением Мороу Гон, обхватив ладонями обнимающие талию руки, замотал головой. – Нам еще нужно проверить…       – Гон, ни у кого из нас уже нет денег упускать этот шанс. За лицензию хантера еду не выдают бесплатно. У меня осталось лишь чуть-чуть, при всем желании на нас троих хватит всего на неделю.       – Тогда я могу подработать!       – Что за глупости? – брови Хисоки недовольно съехались к середине. И Киллуа, округлив глаза, наблюдая за тем, как его друг, сам сильнее прижимаясь к их вынужденному соседу мотает из стороны в сторону головой, вдруг ясно осознал, что Хисока всеми своими действиями уговаривает Гона поступить рационально.       – Не глупости, я правда могу работать!       – Я все равно пойду завтра, Гон. С вами или без вас.       После этих произнесенных вслух слов обомлевший Киллуа своими глазами увидел, как отпечатался на темной макушке легкий поцелуй.       – Ты еще слишком мал, Гон. Меня не интересуют дети. – прошептал Мороу, разжимая нежные объятья. – Встретимся, когда тебе будет шестнадцать. Если твои чувства не изменятся, можем попробовать поговорить, о чем ты хочешь, вновь.       Следующим днем все свершилось. Гребень семьи Берст был спешно вывезен за пределы покрытой едва ли не круглый год снегами страны, и передан в руки настоящего его владельца. Ощутимая сумма денег пополнила банковские счета двух совсем еще юных хантеров, вскружив им двоим голову. Кто бы знал тогда, что два ответственных и рассудительных парня смогут без зазрения совести спустить их первые большие деньги на глупости в виде развлечений, бесконечных ресторанов и дорогой одежки. Они бы и сами ни за что в такое не поверили. Оно само как-то случилось с ними, закружило в водовороте восхищенных взглядов, дорогой жизни и блестящих, наполированных машин.       Они потратили все до остатка за полтора месяца. Оказались на улице, выставленные из умопомрачительного размера номера на сотом этаже устремленного к небесам небоскрёба. Заглянули наконец в приложение, обнаружив лишь считанные копейки на балансе их карт, и, взгромоздив на плечи сумки, полные бестолковых тряпок от именитых модельеров, направились к Курапике, в миг прочистившему своим друзьям забитые глупостями головы.       Тогда-то устроившемуся на совсем крохотном подоконнике Гону и вспомнилась неумело залатанная беззаботным весельем рана в сердце. И эта рана носила одно четкое имя – Хисока Мороу.       В день Х, пробравшись в поместье, Хисока сел в главном зале, уткнув подбородок на подставленное к нему колено, и невидящим взглядом прожег место разделявшее их. Они разошлись. А в сознании Гона высекся тот взгляд, через пустоту, отпечатавшийся на теплых чувствах. Он не вспоминал его до этих пор. До момента, когда, слыша успокаивающий голос Курапики мило разговаривающего с кем-то на другом конце трубки, не осознал, что пытался скрыть за безмерной тратой обрушившихся на него средств. Гон полюбил Хисоку. Даже сейчас, вспоминая его взгляд, он осознавал, что любил. И что это было чертовски больно! Чертовски больно было оставлять его там… Тяжело.       Спустя полтора месяца Гон, непослушными пальцами напечатал в строке браузера фамилию «Берст». Всплывшие разом заголовки статей удивляли лишь от части…. «Кровавая резня в поместье». Точнее… не удивляли вовсе. Ведь что могло понадобиться наемному убийце в увешанном натуральными шкурами поместье? Не украшения ведь, запрятанные в глубине потайных шкафчиков? И явно не являлась его помощь смешной прихотью дабы исполнить их с Киллуа задание. Хисока преследовал свои цели, которые Гон глупо позабыл у него спросить. Хоть раз задать вопрос! Хоть раз узнать у него о нем.       Это сошедшее с неба озарение, заставило парня согнуться полам на расстеленном узком диванчике – их с Киллуа обители в чужой квартире – и обхватить крепко-крепко ноги в коленях, чувствуя, как ослабевают его мышцы, а непроизвольные капли собираются у орбит глаз, так и норовя сорваться на белоснежную наволочку.       Почему-то наперебой разродившимся из глубин сознания воспоминаниям, пришла мысль о том, что Курапика бы явно ругался, застав Гона в не заправленной постели. Гон улыбнулся этой мысли ласково и почти нежно, тут же воспроизводя в сознании подрагивающие от касаний к коже уголки его тонких губ. Хисока вот так же нежно ему улыбался и смотрел так тепло и почти не лукаво, что казалось будто совсем искренне.       От мягкости улыбки того его Хисоки, будто прорвавшимся ручьем слезы побежали прямо по раскрасневшимся щекам, и нос начал хлюпать.       Всю ту ласку, дарованную Хисокой, перекрыло одно-единственное безразлично-холодное выражение его лица и грубый острый, как наточенное острие, голос, приказавший уйти прочь. Гон застыл тогда на пороге не в силах пошевелиться, поверить, что его Хисока может говорить вот так, будто сравнивая с землей все чувства. Тогда его утащил Киллуа. Буквально выволок на своем плече в соседнюю комнату, протащил вслед за собой до спальни, перерыл все полки и, найдя украшение, вырубил препятствующего скорому исчезновению с места преступления друга.       Гон и сейчас толком не понимал, почему не хотел тогда уходить, ведь возвращаться к Хисоке он так же не желал. Просто замер на месте, не шевелясь, и стоял, как истукан, пытаясь провалить все задание.       Вообще все, что касалось Хисоки, он не понимал. Как и не понимал почему плачет сейчас.       Вытирая ладонью скользкие, соленые слезы Гон пытался улыбаться. Ведь все не плохо! Он с Киллуа здесь, Хисока тоже жив, как следует из новостей, и он… обещал, что они встретятся! Обязательно пересекутся, и Гон спросит все, что не успел о нем узнать! Обязательно спросит. И не будет при нем так реветь. И не будет задыхаться в кашле от горьких слез и пытаться растягивать на губах улыбку. Глупо же. Либо плачь, либо улыбайся. А так Гон чувствовал себя дурачком, не смеющим определиться. Закашлялся, проглатывая стекающие по горлу последствия слез, и позволил себе наконец в голос разрыдаться, ни о чем более не думая.       Стало легче. Не прошло и долгих десяти минут, как грудь познавшего первую любовь парня перестала вздыматься, больше не заходясь в кашлях, а на щеках застыли мокрые следы. Они высохли сами, пока Гон смотря в белоснежный потолок, не понял, что... отпустило. Словно заслонку кто-то поставил. И мысли систематизировались и спокойнее стали.       Он разлегся на кровати, запрокинул за голову руку, как часто лежал на полу Хисока, и подумал, что так действительно удобно. А еще подумал вдруг так ясно, что Хисока, прогнав их тогда, на Гона то даже и не смотрел! В глаза льдом своим не стрелял. Обыкновенный Хисока всегда в лицо все скажет, да еще и реакцией полюбуется, а в тот раз… он явно сам не желал причинять словами боль.       В дверном замке, разрывая ставшую уютной тишину, заскрежетал ключ. Зареванного, не успевшего скрыться в ванной Гона застал вернувшийся с пакетами в руках Киллуа. Курапика наказал им приготовить ужин: «Хоть какой-то прок от вас будет!» – выдал он утром. Стоит ли сказать, что к его приходу они не успели?       Заметивший покрасневшие глаза и опухшее лицо Киллуа в миг оказался у Гона, раздраженно первым делом выдавая:       – Это из-за этого ублюдка?!       Конечно это было из-за него. Только не из-за «этого ублюдка», а из-за «Хисоки», нет, даже с придыханием «Хисоки».       – Гон, он не достоин тебя!       Но Гон считал обратное. Хисока никогда не делал ему ничего плохого. Даже сейчас он надеялся, что тот и правда не поступил тогда так беспочвенно грубо. Гон доказывал это Киллуа, пересказывал суждения, к которым пришел лишь получасом ранее, и на очередной волне их спора, почувствовал, как не сдержался. Вновь заплакал. Теперь уже перед Киллуа. Дурацкие слезы полились сами, да так резко, что Гон, собирая их ладонями продолжил говорить, как будто бы не изменилось ничего. Вот только изменилось. Киллуа, пораженный неожиданностью, замер и вслушался наконец в слова друга чуть более терпеливо, не перебивая. А спустя долгий монолог, негромко произнес:       – Хисока говорил, что вы пересечетесь раньше. – Это была ложь. Неприкрытая, фальшивая и совершенно не четкая, только что и придуманная на ходу.       – Не хотел тебе передавать…Но раз ты так хочешь увидеться с ним, то знай, что может получится раньше, чем через три года. – продолжил Киллуа, когда загоревшиеся надеждой карие глаза, вновь засияли своим привычным светом.       – Правда? – с надеждой спросил Гон.       – Правда. – ответил Киллуа, бессовестно улыбаясь в ответ на растянувшуюся улыбку соленых от слез губ. Он соврал. Соврал, но не смог бы тогда иначе. Ему хотелось утешить Гона. Хотя бы немного облегчить его страдания по этому… Хисоке. По какому-то совершенно иному и ласковому Хисоке из рассказов Гона. И пусть рассказам этим Киллуа не сильно-то и верил, списывая все впечатления друга на влюбленность, но все же согласился мысленно с тем, что Хисока действительно помог им с заданием. Кто знает, выбрались бы они вдвоем тогда живыми, если бы ублюдский фокусник не прогнал бы этого упертого барана – Гона?