Теория девяти жизней

Первая жизнь — самая наивная. В ней больше всего ошибок, неправильных поступков. Но молодая душа тянется к опыту, к знаниям, ей трудно уходить в мир иной после смерти и идти в новую жизнь. На этом этапе жизни задача души — набраться опыта для предстоящего пути.

***

Антошка был совершенно обыкновенным парнем, и в этом заключалась его странность. Наверное, ни на кого так странно не смотрели, как на него, и не говорили: «Он совершенно обычный.» С такой странной интонацией. Парень родился в семье крепостных, его отец вскоре умер, и Антон стал собственностью купцов Поповых. Село Яснинское было его неизменным домом, пускай несовершенным, но все же родным. Мальчик здесь рос, учился ремеслу да помогал господской семье. В семь лет его впервые высекли за то, что он упрятал поросенка от рук хозяйки. Животное показалось ему беззащитным, маленьким и слишком юным, чтобы умирать, а потом красоваться на барском столе в усадьбе. Любовь ко всему живому делала этого мальчика до безумия светлым, чистым существом, которое наказывали на глазах у людей за собственную наивность. В одиннадцать он украл у кого-то гуся, потому что семье нечего было есть. За это его тоже высекли, но в тот день дома у него был очень вкусный ужин, который стал для него спорным воспоминанием. В пятнадцать мальчик чуть не поджег усадьбу, когда по неосторожности из камина выкатился горячий уголек. Тогда его оставили на три дня без еды и бросили в чулан за проделки. Больше он доверием не пользовался. У Антона было много друзей в имении. В основном это были дети крепостных, которые помогали родителям работать в полях и отдавать оброк, но были и взрослые: парень стремился к знаниям и взрослой мудрости, познавал новое день за днем и не желал останавливаться. Это делало его особенным. У Антошки был один очень приятный секрет, который хранить было одно удовольствие. Этим секретом был купеческий сын. Черноволосый парень с невероятно голубыми глазами семнадцати годков, который вел себя так же заносчиво, как и его родители, но эта заносчивость была его неотъемлемой частью, как и особенная обычность Антона. Купченка звали изысканно, как это было в то время модно: Арсений. Он брал уроки французского, английского, этикета, арифметики и истории у лучших учителей, каких только смогли найти его родители, и учился прилежнее возможного. Антон не уставал подкалывать его, хотя сам перенимал от друга самое интересное. Арсений пересказывал ему лекции учителей, и вскоре Антошка даже немного заговорил по-французски. — Bonjour, купченок! — Bonjour, cher. S'il vous plaît, appelez-moi Arseny. Арсений склонил голову в артистичном полупоклоне. Кланяться должен был Антон своему господину, но ему было, если честно, плевать на правила. И вообще, лучшим друзьям не кланяются, это против правил дружбы! — Че-че?.. Простите, разобрал только «добрый день». — Я Арсений, а не купченок, если ты мое имя забыл. Антон гоготнул и хлопнул Арсения по плечу. Как тут вообще можно забыть такое имя? Да разве что! Арсению не хватало свободы, Антону не хватало контроля. Идеальное сочетание, казалось бы. Они сбегали вдвоем в лес в свободное от жатвы и занятий время; Антон учил Арсения жать рожь, Арсений учил Антона правильно держать вилку с ножом за обедом. Обоим было интересно друг с другом. Обоим не хотелось возвращаться домой. В купеческом саду произошло первое нежное касание, словно лепесток нераскрывшейся розы. В поле, с ромашками в кудрях, впервые прозвучало робкое: «Я вас люблю» и такое же ромашковое «Я тебя тоже». У кромки леса впервые случился первый еловый поцелуй с ароматом смолы, который со временем перерос в нечто более глубокое, нежели простая влюбленность. Самое приятное — об этом никто не знал. Это было их общим секретом, осознание которого давало силы жить и радоваться. Это было как самым глупым секретом на свете, так и самым лучшим для них обоих; он грел изнутри в холода и веял легким бризом в жару. Самое страшное — о нем могли легко узнать. Стоило лишь войти в комнату в нужный момент или начать сеять или жать чуть раньше — и все, нет больше секрета и покоя.

***

День был пасмурный, холодный и хмурый. Дождь лил, как из ведра, заглушая все звуки вокруг. Дороги превратились в грязные лужи, по которым ни пройти, ни проехать. Август всегда в тех местах был таким, не привыкать, и Антон прибежал к купеческому дому весь в грязи и промокший до нитки, размазывающий по лицу слезы и дождь, с горящей от пощечины скулой. Господа его из окон усадьбы не заметили, и парень, чтобы и дальше оставаться для них невидимым, полез сквозь кусты под окнами. Всхлипывая, Антон начал тарабанить в задернутое занавеской окно кулаками и пытался не рыдать вслух, чтобы его, не дай Боже, не услышал кто, кроме Арсения. Тот распахнул ставни мгновенно и высунул голову в окно под дождь, оглядывая окрестности на предмет нежданных гостей. Парень быстро заметил грязного с ног до головы Антона и ужаснулся его слезам. — Что произошло?! — воскликнул купеческий сын. Антон всхлипнул громче. — Маменька!.. — попытался сказать он, но из горла вырвались только хрипы. — Что «Маменька»? Высекла что ли?! — Нет! Она… Она… Глаза Арсения распахнулись так широко, будто бы он увидел нечто необычное, вроде рыбы, идущей пешком по тропинке. — Померла?.. — шепотом выдал он худшее предположение, но Антон нахмурился. — Нет! — почти крикнул он. — Ну а что? Что с маменькой? Из глаз снова полились слезы, и Арсений понял, что так ему ответа не добиться. Он протянул товарищу руку, чтобы тот хватался. Антон замотал головой и отступил. — Мне… Мне же нельзя… — всхлипнул он опять, и Арсений, высунувшись по пояс, просто схватил его за шкирку и втянул в комнату через окно. Антон моргнуть не успел, как стоял на чистом паркете в блистающей чистотой комнате, сам обтекающий и перемазанный грязью. Арсений мигом достал из ящика комода какие-то платки и принялся аккуратно отирать лицо Антона от слез и земли. — Тише, тише, — приговаривал парень тем временем, пока из глаз товарища лились все новые и новые слезы. — Успокойся и расскажи, что произошло. Антон замотал головой. Ему неимоверно хотелось не говорить Арсению как можно дольше, оттягивая самый неприятный момент. Ему хотелось утонуть в его объятиях и глазах, а не вот это вот все. Но он не мог. Не мог, не запачкав его белоснежную выглаженную блузу и не нарушив ни одно дурацкое правило, которое нарушал каждый день и без того. Антон сразмаху сел на пол, не удосужившись даже не отыскать взглядом стул, и подтянул колени к подбородку. Арсений сел рядом с ним и протянул Антону еще один чистый платок, которым парень вытер руки. Арсений выжидающе смотрел на Антона, а тот выжидающе смотрел в себя. — Так что с маменькой?.. — осмелился напомнить купченок, Антон вздрогнул. — Всё-таки не померла? — Нет, — хрипло выдавил Антон. — А что тогда? — Про… Прознала! Маменька прознала! Парень снова ударился в слезы, все еще пытаясь сдерживаться, что выходило нехорошо. Арсений пребывал в глубочайшем ступоре. Он откинулся назад, на стену и уставился в противоположную. — Про что прознала, Антон? — уже догадываясь спросил он. Все его мысли испарились, оставив лишь темноту. Он уже знал, что ответит товарищ. Он знал, что будет после. — Про… Про нас! — продолжал рыдать Антон, — Высечет, высечет! И вас высекут! Так, что душа вон! Время для Арсения замерло, Антон превратился в грязную искусно сделанную статую. Как прознала? Как матушка Антонова могла про них узнать? Неужели кто увидел и рассказал? Арсений его найдет. Арсений ему покажет. — Высечет, высечет… — продолжал всхлипывать парень. — Никого не высекут! — воскликнул черноволосый парень, — Кто сказал тебе, что она прознала? — Она же и рассказала! Я и убежал сразу. К вам. Вернусь — всю душу выбьет! Арсений обхватил себя руками. Надо срочно что-то делать. Антона ждет сечка, если он вернется домой. Арсения ждет наказание, если Антона увидят здесь. Из обоих ждет долгая разлука, если они сейчас расстанутся. — Антон, все будет хорошо, только успокойся, — начал горячо шептать товарищу Арсений, а в это время в его голове проносились приятные воспоминания вперемешку с ужасными картинами наказаний Антона. Его мать на деле женщина приятная, но такого не простит, нельзя это. Дойти до того может, что и прибьет ненароком. — Ничего не будет хорошо, как вы не понимаете! — воскликнул Антон, словно бы у него вновь появились силы и голос. Он взял Арсения за руку, крепко сжал его пальцы и дал себе почувствовать тепло его кожи и слабо чувствующийся учащенный пульс. Это, наверное, был последний раз, когда он ощущал его биение сердца, почти как раньше, лежа у парня на груди в поле с ромашками в волосах. — Я не знаю, когда мы ещё свидимся, а вы говорите, что все будет хорошо! — Мы что-нибудь придумаем! Обязательно! За окном прогремел раскат молнии, и через две секунды мелькнула фиолетовая вспышка. Арсений, сам не зная, зачем, внезапно прижал Антона к себе крепко-крепко. Ему было совершено не жаль белую блузу, которая по плечи успела промокнуть, когда парень затаскивал товарища в комнату. Ему также было плевать на дурацкие правила, которые сейчас пытались стремительно разделить два сердца. — Обещайте мне, Арсений, что мы встретимся снова, — прошептал крепостной в плечо купеческому сыну. — Я клянусь, — ответил последний, вдыхая мокрый запах его волос. Когда Антон уходил, Арсений сунул ему в руку какую-то бумажку. Развернув ее, Антон прочел: «В ржаном поле, завтра.» На следующий день Антона высекла мать, а Арсению ничего не было, ведь господа даже не узнали, что натворил их сын. Антон не пришел на обещанную встречу. Так действительно было бы лучше, а Арсений тщетно провел все утро и день во ржи, кидая о землю мелкие камешки и придумывая планы его с крепостным побега. К вечеру парень ушел, не дождавшись, и приходил в поле день за днем, пока не начался сезон сбора урожая. Мать Антона побоялась рассказывать, ее могли продать за бесценок другим господам, где ей с сыном жилось бы еще хуже, чем здесь, но она строго-настрого запретила Антону даже дышать в сторону усадьбы. Что хуже, узнай господа, продать могли бы сына без матери. Здоровые мужчины ценились, пусть Антон и казался излишне худым. Когда мать отлучалась по своим делам, Антон выходил на улицу и добредал до самого купеческого дома, не доходя пару метров. Он смотрел в привычное ему окно с печалью, за занавесками которого сновала дорогая ему фигура, которой теперь было запрещено его замечать. Их взгляды еще множество лет не пересекались, храня боль и холод до победного конца. Антон догадывался, что Арсений приходит в поле, но сам никогда не приходил на встречи. Его жизнь была уже давным-давно проиграна, уже тогда, когда он стал крепостным, а жизнь Арсения должна быть прекрасной. Он так решил.

***

Прошел год, и от купеческой усадьбы отъехала повозка, в которой гордо восседал черноволосый парень. На нем был китель, погоны, и за поясом блестела новая сабля, подаренная отцом. Теперь мужчина, юный офицер с выбитым через знакомых званием, в прошлом — мальчик с голубыми глазами и разбитым вдребезги сердцем, ехал занимать свое место в строю. Крестьяне выходили из домов и махали своему господину платками вслед, желали удачи. Только из одного дома никто не вышел навстречу, и взгляд офицера заметно погрустнел.

***

Еще через два года из села вновь отъехала еще одна ветхая повозочка, в которой на тряпках и сгорбившись сидел худой изможденный парень в старом отцовском кителе и с потускневшей от старости саблей. Его жизнь вела в сторону Северной войны со Шведами в Полтаву, куда ему совершенно не хотелось. Он бы предпочел и дальше косить рожь в полях и глядеть каждый день в окна печальной усадьбы. Но мужчины были нужны и ценны.

***

Бои шли, казалось, целую вечность. Антон несколько раз был ранен картечью , несколько раз он чуть не умер, но продолжал влачить серое существование на зло системе. Он каждый день, как раньше, вспоминал Арсения и смотрел теперь не в окно его усадьбы, а своей казармы. И, скача на лошади, он представлял, что ветер — это мягкие прикосновения барского сына. Арсений стал холоден и черств, пронеся боль расставания сквозь года за собой. Его жизнь не была жалкой, но лишенной всякого смысла. Сначала война, а потом его ждал университет, а дальше и работа… может быть, даже в Министерстве Внутренних Дел, но это еще как пойдет. Матушка с батюшкой ждали его дома, состарившиеся и брюзгливые. Возвращаться в родное Яснинское не хотелось. Видеть Антона вновь или, что еще хуже, вообще его не увидеть не хотелось еще больше. Единственной отрадой стала служба, которая продлилась бы неизвестно, сколько, и на этот долгий срок скрасила бы его жизнь. Ему платили скудное жалованье, у него была неплохая гнедая кобыла, еда и кров. Выбитое родителями ему звание никаких привилегий, кроме этого, не дало — его презирали те, кто действительно успел подготовиться к службе. Арсений был белой вороной. К тому же, очень красивой вороной. В одном из сражений Арсению удалось саморучно взять пленника. Совершенно случайно он зацепил стременем неопытного солдата, и из того почти весь дух выбило, пока он волочился по земле за ним под копытами лошади. Когда тот не захотел ничего ему рассказывать, Арсений отрубил ему ухо, и ни одна жилка на его лице не дернулась. Антона постоянно переводили из одного гарнизона в другой. Он ездил туда-сюда-обратно множество раз, устал и мечтал только вернуться домой, в родное поле. Он был создан не для военной жизни, нет, он был маленьким мальчиком восемнадцати лет, который потерялся во ржи и не может выбраться. На одном из его фронтов грязь царила неимоверная. Неизвестно, кто так запустил их стоянку, но жить там было просто невозможно. Казалось, даже худой конь Антона морщится от окружающих запахов и чавкающего под ногами навоза вперемешку с грязью. И каково же было удивление парня, когда в толпе он заметил знакомые волосы и глаза. Черное с голубым, как морская пучина. С такой внешностью на войне никому не место. Молодой еще парень выглядел слишком красивым для окружающей их грязи и крови, слишком юным, просто слишком. Кто вообще разрешил ему бросаться под картечь и жертвовать собой ради благополучия страны? Антон, недолго думая, кинулся к старому знакомому, который холодным взглядом обводил подопечных. Когда его взгляд упал на Антона, то он оставался все таким же острым и холодным, как раньше. Крепостной замер, как вкопанный, на расстоянии, не зная, что говорить. Они смотрели друг на друга, один холодно и отстраненно, другой потерянно. — Офицер Попов, позвольте вам доложить… — начал Антон, но его остановил все такой же ледяной взгляд Арсения. Парень не понимал, что он сделал не так. Нет, нет, старый товарищ просто не мог его не узнать! — Позвольте вам доложить о порядке… — виновато продолжил Антон, понимая, что он теперь чужой этому человеку спустя столько лет. Время многое меняет, многое возрождает, но и многое убивает. Например, чувства. — Свободен, — отрезал Арсений. Это поразило Антона до глубины души, не оставив никаких сомнений, что он, безусловно, теперь один. Парень судорожно вздохнул, развернулся и пошел прочь быстрыми шагами, пытаясь сдержать подступивший к горлу ком. Не может быть… Не может быть… не может… — Да постой же ты, дурак! — донеслось вдогонку. — Конечно, я тебя узнал! Вот актер! Антон с щемящим чувством восторга кинулся к черноволосому офицеру. В следующую секунду крепостного сжали в объятиях так крепко, что из его легких вышел весь воздух, и кости затрещали. Антон не знал, что делал, но радость от встречи затмила все опасения. Матери рядом больше не было, господ, кроме Арсения, тоже. Никто в этом кровавом месиве не знал их историю и не мог помешать им более. — Я же обещал, что мы еще увидимся, — прошептал Арсений на ухо парню в объятиях. Антон не выдержал и заплакал. От счастья.

***

Секс был волшебным. Это порицалось, но в армии… здесь всем все равно. Женщин мало или нет совсем, а нужды… они, понимаете, все равно есть. И никуда от них не деться, особенно, когда рядом с тобой когда-то потерянный и вновь найденный любимый человек. Антон впервые ощутил на своем теле горячие поцелуи, которые в прохладе вечера обжигали не хуже раскаленного клейма. Он стремился быть еще и еще ближе к Арсению, пытаясь заполнить разлуку за целых три года, так, что, может быть, даже переборщил. — Я люблю вас, — снова прозвучало робкое, все с тем же ромашковым ароматом, что и раньше.

***

Через неделю случилась небезызвестная Полтавская битва, где в Антона снова попала картечь. Прямо в сердце и навылет. Парень скончался, едва дойдя до госпиталя. Он попросил девушку, что там работала, передать Арсению, что его никогда не забудут, но она благополучно обо всем забыла, и мужчина так ничего и не услышал.

***

Меня так поразило увиденное, что несколько мгновений еще я не мог вдохнуть, будто в меня только что стреляли из револьвера, и пули действительно прошили меня насквозь. Этого просто не могло быть, мое видение нереально... И я снова упал в пустоту.