Теория девяти жизней

      Вторая жизнь — жизнь семьи. Задача души — научиться понимать окружающих. На этом этапе она осознает, что нуждается в общении и людях. Ей нужно стать терпимее к другим, обрести покой и опору, постоянную связь.       

***

       Прошло несколько десятилетий, прежде, чем на островах Сицилии в итальянской семье родился кудрявый белокурый мальчик, названный при появлении на свет Антонио. Его светлые волосы совершенно не вписывались в рамки внешности его родителей, так что отец остро подозревал мать в измене ему, что та отрицала. Впрочем, эта загадка разгадана так и не была, но важно совсем не это.        Семья владела цветочной лавкой, зарабатывая необходимый минимум и даже немного больше, и мальчик с детства обожал копаться в горшках с растениями и обрывать лепестки роз. Но в какой-то момент у него обнаружилась аллергия на их нектар, так что родители строго-настрого запретили входить в лавку. Но мальчик не расстроился: он продолжал гулять по улицам Сицилии, наживая себе друзей и врагов.        Антонио рос долговязым, розовощеким, улыбчивым парнем. Он интересовался всем на свете, видел то, чего не замечали другие, и мог искусно подобрать ключик к душе каждого человека. Это людей манило к нему, завораживало, завлекало в свои сети, чем Антонио, безусловно, пользовался с раннего детства. Богатые дяди и тети, что заходили в лавку его родителей, усилились его детскому говору, встретив мальчика в дверях, и дарили ему всевозможные подарки или давали несколько чентезимо. Мальчик с чистой душой и совестью приносил эти деньги родителям, отдавал и на небольшую часть из них бежал покупать себе леденцы.        Друзей у него была масса, но в основном это были девчонки: с самого раннего детства его тянуло почему-то к ним, да и их тянуло к нему с неимоверной силой. Можно сказать, у Антонио везде были глаза и уши, поскольку друзьями его были как попрошайки на улицах, так и дети из достаточно известных семей. Он знал все, что происходит в их домах и на улицах города, потому что ему безропотно доверяли любые тайны. А хранить их он умел. Лет с десяти парень начал клеиться к девушкам, да они были и не против. Он дарил им разные сладости, расписывал в красках их достоинства и на словах делал из них богинь. На деле же его интересовал их достаток, розовые щеки и губы и, конечно, связи.        В четырнадцать Антонио наконец догадался, что лавка его семьи — лучший способ привлечь дам. Ведь что они любят? Конечно же, цветы. Благодаря родителям парень мог задаривать девушек букетами хоть каждый день, получая за это звонкий поцелуй в щеку и трепку от матери. Все, как положено. Он незаметно таскал из лавки цветы, стоило матери отвернуться от прилавка, и, сдавленно чихая, мчался дарить их новой даме своего сердца, которая думала, что у него одна.        — А не рановато ли тебе, молодой человек? — ворчал на сына отец.        — Мне четырнадцать, пап, все нормально, — отвечал Антонио и спрятал за спиной очередной ирис.        — И как ее зовут?        — Ирен. Все, я побежал, удачи!        Отец тщетно пытался что-то сказать вслед сыну. Антонио успел выбежать за порог и был таков, скрывшись. Он знал, что еще, может быть, маловат, но ему слишком нравилось одурманивать людей своим обаянием; люди словно бы давали ему силу, вне общества мальчик не мог существовать.        — Ирен! Ирене! — замахал парень с другого конца улицы. Ирен уже ждала его на набережной в своем лучшем коричневом платьице. Волосы девушка заплела в замысловатую косу и поглядывала по сторонам в ожидании Антонио.        Парень кинулся к девушке, по дороге растирая глаза ладонью, чтобы те не чесались от пыльцы ирисов. Он подбежал к подруге с полным ощущением счастья и со всеми сопутствующими комплиментами вручил ей благоухающий в букет. Ирен зарделась.        — Антонио… Да не стоило, что ты… — смутилась девушка и кокетливо поправила прическу.        — Для такой прекрасной сеньориты стоило бы свернуть горы, а не дарить ей жалкий букет, — залихватски подмигнул парень, и Ирен стушевалась еще больше. Фраза парня была заученной наизусть. Ее слышали многие девушки и даже один парень, надо сказать, и Антонио был уверен в том, что она работает, на все сто процентов.        В этот момент парень оглушительно чихнул.        — Прости-прости!                      Они с девушкой разошлись к сумеркам. Сделав вид, что идет домой, Антонио свернул в другой переулок и заспешил к белокурой Роксане.              

***

       В шестнадцать Антонио начал подрабатывать в мастерской художника. Ему безумно нравилось искусство: наблюдать за движениями кисти, как по мановению руки волшебника, за смешением красок и за тем, как на холсте получается… надо же, человеческий портрет! Родители понятия не имели, где целыми днями пропадал их сын, но их это не волновало совершенно, поскольку в лавке был наплыв посетителей в последние месяцы, и оба они еле справлялись.        Художник научил Антонио законам перспективы, объяснил все правила светотени, формы, построения, и вскоре мальчик даже сам начал рисовать серебряными карандашами на бумаге корявые рисунки. Поначалу получалось скудно, но вскоре начало выходить что-то стоящее, и мастер отметил, что у Антонио талант, так что он будет учить его бесплатно, только лишь за помощь ему в мастерской. Парень был невероятно этому рад, тем более, что растения ему наскучили, и лавка родителей не представляла для него интереса. Братьев и сестер у него не было, так что итальянец решил продать ее, когда родители скончаются, и открыть свою мастерскую художника…        В апреле, когда на Сицилии еще не стояла привычная летняя жара, а солнышко лишь приятно припекало голову, Антонио в своих лучших коричневых брюках с подтяжками и лакированных ботинках со всех ног бежал в мастерскую, ведь в этот день мастер должен был его экзаменовать. Парень сам себе удивлялся: он ведь совершенно случайно забрел тогда на ту улицу и абсолютно нечаянно сбил ведро с водой, которое его заставили набирать снова. Именно в тот момент он случайно заглянул к мастеру и понял, что нашел дело своей жизни. Ну, кроме одурманивания девчонок, конечно. Дорога его лежала через главную улицу, где Антонио обыкновенно здоровался со всеми подряд, поскольку знакомых там было море. Но в этот раз что-то изменилось, парень не понял, что. Итальянец сделал еще пару шагов по направлению к нужному переулку, а потом чувство незаконченного дела скрутило ему желудок, раздражая до глубины души. Парень задумался и понял, что… ему не ответили! Все знакомые всегда здоровались с ним чуть ли не первыми, а тут какой-то парень не удостоил его даже взглядом. Антонио развернулся на каблуках и уверенно зашагал в обратную сторону.        У колонны собора, прислонившись к ней спиной, сидел черноволосы парень, с виду чистейший итальянец. У него был тонкий длинный нос с узкими крыльями, ясно-голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц и тонкие губы, похожие на зарубку на гипсовой статуе. Перед ним на земле стояла глиняная побитая временем кружка, наполненная наполовину монетами, в которых Антонио успел заметить даже пару лир. Парень был одет в потрепанную одежду и, в целом, выглядел, как типичный попрошайка с главной улицы Сецилии, только с очень даже милым лицом. Антонио фыркнул, почувствовав в своем роде конкуренцию.        — Ты кто? Я тебя раньше тут не видел, — бросил он. Попрошайка мельком взглянул на него и сразу же опустил голову, глядя в пол.        — Я не видел большей части этих людей. Что с того? — пробурчал парень, обведя рукой улицу.        — Говори свое имя и откуда ты! Я знаю почти всех, кто тут живет, и вызнаю про тебя все, что потребуется. Можешь быть уверен.        Попрошайка фыркнул на его слова, и это заставило Антонио разозлиться. Он скрестил руки на груди, думая, что уже опаздывает к мастеру.        — Валяй, — буркнул парень. Антонио подавился словами. Вот наглец! Его здесь знали все, у него был авторитет, а этот поганый попрошайка разговаривает с ним, как челядью! Антонио развернулся и пошел прочь, не желая говорить с поганцем. Что его должен интересовать какой-то беспризорник?       

***

       Экзамен Антонио сдал на отлично. Мастер буквально аплодировал ему стоя, поскольку парень нарисовал все практически безупречно для своих юных лет. Гордый итальянец с новеньким подаренным ему отцом мольбертом под мышкой в начинающихся сумерках вальяжно зашагал домой по все той же Корсо Руджеро, желая рассказать родителям о том, какой он молодец.        По дороге мимо храма его взгляд упал на колонну, у которой днем сидел черноволосый беспризорник. Он был все там же, только уже не сидел, а бодро стоял на ногах и в окружении детей и взрослых сеньор читал будто бы какую-то речь. Антонио приблизился.        — И бремя рока с плеч усталых сброшу. Любуйтесь ей в последний раз, глаза! В последний раз ее обвейте, руки! И губы, вы, преддверия души, Запечатлейте долгим поцелуем Бессрочный договор с небытием. Сюда, сюда, угрюмый перевозчик! Пора разбить потрепанный паром С разбега о береговые скалы. Пью за тебя, любовь! — ораторствовал попрошайка, а толпа завороженно его слушала. Итальянец жестом показал, будто пьет что-то из невидимого маленького пузырька, а потом отбросил его в сторону.        — Ты не солгал, Аптекарь! С поцелуем умираю…              Сделав картинно-драматичный жест, парень изобразил, что бездыханный падает навзничь. Толпа охнула, и кто-то рванулся его ловить, но он ловко удержал равновесие. Люди зааплодировали и начали бросать в глиняную кружку лиры и чентезимо, а парень низко всем кланялся, словно находился на сцене.        «Еще! Еще!» — закричала и засвистела толпа, но голубоглазый парень заметил в толпе своего сегодняшнего знакомого и жестом показал, что на сегодня хватит.        — Приходите завтра! — крикнул он вдогонку зрителям, а в это время к нему подошел Антонио. Парень снова скрестил руки на груди и скривился.        — Это что сейчас было? — спросил он черноволосого. Тот начал подбирать с земли упавшие монеты и распихивать их по карманам. — Выступление, — как ни в чем не бывало бросил он.        — Выступление? Что за ересь ты нес вообще?!        С оскорбленным видом беспризорник выпрямился, оказавшись почти одного роста с Антонио, и смерил его высокомерным взглядом.        — Это монолог из «Ромео и Джульетты». А если ты не разбираешься в искусстве, то помалкивай!        — Да я только что сдавал экзамен у художника, не разбираюсь я в искусстве, ага! — обиделся Антонио.        — Это другое. То живопись, а это — актерская игра. Я актер, понимаешь?        — Да какой ты актер? Ты просто попрошайка на улице, который учит непонятные тексты и рассказывает их публике. — на этот раз пришла пора обижаться голубоглазому, но тот хмыкнул, будто и не слышал обидных слов.        — Может быть, но ведь людям нравится. Или они только что кидали в меня тухлые яйца?        Антонио не нашелся, что ответить. Беспризорник поднял кружку с монетами, завернул ее в какую-то тряпку и явно стал готовиться уходить. Антонио не хотелось заканчивать разговор ни в какую.        — У тебя и имени-то наверное нет, — попробовал он задеть сицилийца, но тот даже ухом не повел.        — Арс, — бросил он через плечо и зашагал прочь, как раз в сторону, куда нужно было и Антонио. Парень несказанно обрадовался такой возможности узнать, откуда этот бродяга взялся, и побежал следом.        Шаги попрошайки были широкие и быстрые, а Антонио привык ходить медленно, так что еле за ним поспевал.        — Что за имя такое странное? О чем вообще твои родители думали? — снова высокомерно заявил он за плечом у парня, хотя пыл внутри уже давно стих. Просто надо было держать планку.        — У меня нет родителей, — ответил бродяга, — Я сам себя назвал.        — Как можно себя же и назвать? Так нельзя! Тебя должны были назвать в честь деда по папиной линии, но если отец скончался, то в честь него…        Беспризорник остановился, как вкопанный, так что Антонио едва не врезался в его спину, и оглянулся на итальянца. Его глаза полыхнули огнем ненависти и скорби.        — У меня. Нет. Родителей. — отрезал он и продолжил путь.        — Ну… ладно, но почему Арс? Разве не Арсе?        — Нет, просто Арс. Слушай, ты чего такой любопытный? Сразу говорю, деньги не отдам!        — Да сдались мне твои деньги… У моих родителей цветочная лавка, а когда вырасту, я открою мастерскую художника. Денег будет, хоть отбавляй!        Арс только хмыкнул на его слова, будто не считал их действительностью, и даже не оглянулся. Антонио наконец с ним поравнялся. Они прошли уже достаточно, цветочная лавка была недалеко, и парням стоило расходиться, но Антонио почему-то не хотелось прощаться с новым знакомым.        — А я Антонио, — как бы невзначай бросил он. Арс хмыкнул снова.        — Странное имя, — в отместку ухмыльнулся он, что Антонио сразу просек. — Как у Дон-Жуана.        — Так деда звали, — пожал парень плечами и перехватил мольберт поудобнее, — Знаешь… мне пора…        — Иди.        — Завтра снова будешь на Корсо Руджеро?        — Ага. Все, бывай, у меня еще много дел, в отличие от некоторых.        И Арс свернул в какую-то грязную подворотню, исчезнув в ее тумане. Антонио постоял на том же месте еще с минуту и тоже свернул, но в другую сторону, на дорогу к лавке родителей.        Арс показался ему каким-то странным, самовлюбленным, но почему-то безумно интересным. Антонио так и не понял, откуда он, кто он и зачем он, но одно дошло до него вполне точно: им по пути. Чутье тонкой личности, так сказать.       

***

       На следующий день Антонио снова стащил у родителей несколько пионов и с острейшим приступом аллергии со всех ног помчался к Элении. К сожалению, девушка не оценила подарок. Она ненавидела пионы. Подумав, что Антонио над ней издевается, Эления выкинула букет в реку и, сказав пафосную речь, его бросила. Парня это нисколько не расстроило, обидно было скорее за пионы.        Зато по дороге домой ему повстречался тот беспризорник, с которым он познакомился вчера. Парень снова зачитывал какую-то речь, слова которой Антонио разобрать не сумел издалека. Снова Арса окружала толпа зрителей, которые неустанно ему хлопали и бросали в глиняную кружку монеты. Парень выглядел до безумия довольным и, как ни странно, сытым, и с воодушевлением читал монолог. Люди ликовали. Антонио для приличия даже похлопал, когда монолог закончился, и на землю полетели лиры, и начал пробиваться через толпу к знакомцу.        — Не мешай, я работаю, — отмахнулся Арс, только завидев Антонио. Тот послушно встал в стороне.        Прошло целых несколько часов, прежде, чем так называемый актер освободился от «работы» и обернулся на скучающего Антонио. Тот сидел рядом, и ему иногда бросали по несколько монет, принимая за напарника Арса.        — Чего надо? — бросил актер. Антон отвлекся от своих мыслей и вскочил на ноги.        — Да я так, просто зашел… поговорить, — смутился парень и помог беспризорнику собрать сегодняшний улов.        Из скупого разговора с Арсом Антонио понял, что ему семнадцать, и он из Сиены (миленького городка в Тоскане). Парень вырос у хозяйки захудалого борделя, а когда она разорилась, сбежал, по его словам, «в лучшую жизнь». Судя по всему, лучшей жизни он явно не нашел, потому что ходил парень в рванье и ел то, что находилось. Антонио отчасти проникся к парню сочувствием и даже предложил поужинать в этот день у него, но Арс гордо отказался от его предложения и назвал его глупой подачкой. Тем более, что он зарабатывает теперь некоторые гроши и может сам купить себе булочку в близлежащей пекарне.        Арс оказался действительно хорошим актером. Любая его эмоция читалась предельно хорошо, а тексты «Ромео и Джульетты» и «Короля Лир» он знал наизусть от начала до конца. Он жил много в каких городах, а не только в Сицилии. Жизнь привела его сюда, будто бы здесь он должен был найти свое место. И Арс в это верил, так что Антонио было проще согласиться. Итальянец частенько забегал к собору по пути к какой-либо девушке поболтать с Арсом и посмотреть на очередное его выступление. Они все были разными, ни одно на его памяти не повторилось, и каждый раз это было ярко, эмоционально и интересно. Словом, мастерски. Антонио аплодировал стоя, но бросать чентезимо в глиняную кружку Арс ему запрещал — знакомые подачек не делают.

***

Целый год Антонио наблюдал за тем, как Арс буквально цветет. С того момента, как парень повстречал сироту, тосканец будто бы подрос и его мастерство стало еще лучше, еще чище и ярче. Парень сиял маленькой звездочкой на Корсо Руджеро. Его доход стал достаточным, чтобы нормально есть и иногда снимать себе комнату на ночь, хотя бо́льшую часть времени парень проводил под открытым небом и совершенно не жаловался. На попытки уговорить его переночевать у Антонио он отказывался и говорил, что достигнет всего сам. За это время между итальянцами появилась негласная дружба, и, кажется, против никто не был. Главное правило было: никаких подачек со стороны Антонио, и тогда Арс не будет воровать у него цветы. А он это делал, поскольку просто обожал красные розы. Надо сказать, с ними он смотрелся безумно красиво, так что однажды Антонио умудрился его запечатлеть с цветами в руках, рассказывающего на главной улице новый монолог, который парень написал сам. Этот рисунок на скорую руку он подарил Арсу, и тот держал его за пазухой, у сердца. Антонио пытался познакомить бродягу с девушками, но те либо от него бежали, либо всецело показывали свое недовольство. Да и девушки Арса почему-то не интересовали от слова совсем. Ему не было одиноко, он был сам себе друг и девушка. Антонио это в нем и привлекало.

***

Арс провел в Сицилии еще пять лет. Ему уже было двадцать три года, Антонио — двадцать два. Родители его внезапно скончались один за другим, и парню пришлось брать на себя управление цветочной лавкой, что было затруднительно из-за его аллергии на цветы. Тогда он предложил Арсу небольшое жалование — большое парень бы не принял — за то, что тот поможет ему в лавке с работой, и парень согласился. Вскоре Антонио совершил задуманное давным-давно: он продал лавку и открыл свою мастерскую художника. Его картины заимели успех, а Арс, когда тот рисовал, сидел с ним рядом и завороженно смотрел на то, как двигается кисть. Словно юный Антонио когда-то смотрел на своего мастера.

***

А потом произошло следующее: Антонио женился. Сколько бы девушек у него не было, единственной оказалась одна: Ирен. Художник сам не понимал, как так вышло, ведь ему хорошо жилось и работалось с Арсом, но кольцо и колено сделали свое дело, и теперь Антонио был навеки связан с девушкой, любившей ирисы. Арсу стало резко скучно в этом городе. Антонио день за днём наблюдал за его потухшим взглядом, резко ставшими плохими выступлениями на Корсо Руджеро и сгорбленной спиной. Он понятия не имел, что случилось с товарищем, но явно что-то очень плохое. — Что с тобой? — как-то осмелился спросить он. — Ты в последнее время, как грозовая туча. Арс покачал головой и отмахнулся. — Все нормально. Просто эта… Сицилия… Давит на меня. Я хочу уехать отсюда. Антонио положил Арсу руку на плечо, искренне сочувствуя и не желая с ним расставаться на многие месяцы, годы, а, может, даже навсегда. — Будь моя воля, я бы переехал с тобой, но… Понимаешь, Ирен ждет первенца, мы не можем уехать. Может быть, когда он родится, я смогу ее уговорить. Арс скинул руку друга с плеча, психуя. Антонио до сих пор не мог понять, что произошло, ведь раньше Арс всегда был надменен и спокоен, но явно не сейчас. И говорить о своих проблемах он не желал. — Я хочу уехать один, — процедил парень. — А еще я не знал, что вы ждете первенца. — Теперь знаешь. Хочешь быть крёстным? — Нет. Парень развернулся на каблуках ботинок и выскользнул из комнаты, хлопнув дверью. Антонио устало опустился на кровать и запустил пальцы в волосы.

***

Арс всё-таки уехал. На скопленные деньги он нанял экипаж, собрал немногочисленные пожитки и, оставив записку, ушел ночью. Никто не видел, как он уезжает, куда и зачем, но давила на него явно не Сицилия. Антонио нашел бумажку на столе. В ней не было его будущего адреса, хотя бы пути, а лишь одна фраза: «Пора разбить потрепанный паром С разбега о береговые скалы..» На обратной стороне листа красовался рисунок серебряным карандашом, в котором Антонио узнал портрет, нарисованный им в семнадцать. Мальчик на улице с розой. Было очень и очень больно.

***

Арс пропал надолго, не присылая писем. Прошло десять лет, сын Антонио вырос и начал помогать ему в мастерской. Он был таким же милым мальчиком, что и когда-то его отец, и помогал ему зазывать в мастерскую посетителей. Антонио стал известен. Он рисовал картины для знатных семей и зарабатывал достаточно, чтобы жить на широкую ногу. Ученик превзошел своего учителя, который скончался незадолго до рождения его сына, и хранил о нем вечную память. Только вот о бывшем товарище он забыл. Сам художник тоже изменился. Его говор стал топорным и несколько грустным. Спина сгорбилась от постоянной работы над заказами, а жена ушла, найдя, мол, кого-то получше, оставив сына с бывшим мужем. Вестей от нее долгое время не было, кроме одной открытки с корявым пейзажем Рима. Антонио ее выбросил. Но Арс все-таки справился с болью от свадьбы товарища. Десять лет! Десять лет ему понадобилось, чтобы унять метания сердца и наконец вернуться в ставший родным город, чтобы увидеть когда-то близкого ему человека. Может быть, он уже умер. Может, у него целая орава детей и огромная мастерская, или все-таки Антонио возродил семейное дело. Стоило Арсу переступить порог мастерской, раздался звон колокольчика. — Серджио, посмотри, кто там! — уныло донеслось из глубины помещения. А потом раздался стук деревянных башмаков, и к двери выбежал маленький черноволосый мальчик с карими глазами, как у своей матери. — Добрый день, сеньор, — галантно улыбнулся мальчик, и его улыбка была точной копией лучезарной улыбки его отца. — Чем мой отец может вам помочь? Арс обомлел. Он не мог выдавить нм слова, глядя на белые зубы и розовые щечки маленького пацана, так похожие на Антонио. Серджио, так его звали, забеспокоился. — Что-то не так? Вы простите, в последние годы отец немного грубоват, но он очень хороший человек! — Нет-нет, все так, — прохрипел Арс. — Твой отец — Антонио, правильно? — Да, сеньор, он самый! — мальчик восхищался мастерством отца. Арс бы тоже восхищался, если бы мог себе это позволить. — Позови его, пожалуйста. Серджио кивнул и, стуча башмаками по полу, убежал вглубь мастерской, зовя отца. Тот устало поднялся из-за мольберта, пошел за сыном к нежданному посетителю. — Добрый день, — вытирая руки о фартук, выдохнул он не глядя, — Чем могу помочь, сеньор? Арс недолго сверлил мужчину взглядом, пока тот не начал смутно узнавать черты лица бывшего товарища. — Постойте, мы раньше с вами не встречались?.. Не молчите, пожалуйста, это пугает. Арс неуверенно растянул губы в улыбке. — Ладно, как ваше имя? — Арс. — Интересное, надо сказать… — не совсем честно ответил Антонио и продолжил оттирать руки от масла. — А в прошлый раз вы сказали иначе. — В прошлый раз?.. Постойте… Арс-Арс-Арс… Что-то знакомое. — Антонио, ты разве меня не помнишь? «И бремя рока с плеч усталых сброшу. Любуйтесь ей в последний раз, глаза! В последний раз ее обвейте, руки!..» Антонио продолжал глазеть на Арса недоумевающим взглядом, не понимая, о чем тот говорит, но сознание медленно начинало подкидывать ему давно позабытые образы мальчика в оборванной одежде на Корсо Руджеро. — «И губы, вы, преддверия души, запечатлейте долгим поцелуем бессрочный договор с небытием. Сюда, сюда, угрюмый перевозчик! Пора разбить потрепанный паром с разбега о береговые скалы. Пью за тебя, любовь!» — продолжал посетитель артистично, но в пол силы зачитывать известный Антону монолог из «Ромео и Джульетты». Пазл сложился, строки всплыли в памяти. — «Ты не солгал, Аптекарь! С поцелуем умираю.» — закончили они уже вместе. Антонио вспомнил.

***

— Серьезно, ты возвращаешься и говоришь мне это только сейчас?! Когда у меня есть сын и ушла жена, да? — Я же не знал этого! Я вообще не планировал возвращаться. — Правильно! Ты планировал бросить меня и Ирен и свалить куда подальше, потому что на тебя «давила» Сецилия! И ты бросил, оставил меня одного на десять лет! — Я не хотел тебя бросать, Антонио. — Но все-таки бросил! Десять лет, только вдумайся! Ты думаешь только о себе. Только о том, что на тебя давит чертов город! — художник со злости пнул мольберт, и с него на пол посыпались тюбики с маслом. — Ты знаешь, как я скучал? Да я ждал, что ты вернешься, каждый день! И до сих пор ждал. А сейчас ты вдруг приходишь и с порога, при Серджио, заявляешь мне, что… — Но ведь я правда…! — Заткнись! Ты уже порядочно сказал. Еще раз ты упомянешь такое при моем сыне, я… — Что ты сделаешь? — Не важно. Скажи ты мне это десять лет назад, все было бы иначе. Но. Не. Сейчас. Арс. Теперь это не имеет смысла. — Но может быть… — Что об этом скажет мой сын? Ему десять. Десять лет. И я не хочу его расстраивать, потому что люблю. А ты, видимо, все-таки не любил никогда. — Всем сердцем, Антонио. Может, ты сможешь дать мне шанс? — Просто убирайся, и чтобы я тебя больше в своей мастерской не видел. Ни в ней, ни рядом.

***

На следующий день Серджио нашел на пороге мастерской алую розу, в лепестках которой будто бы застряла маленькая бумажка. Прочитав на ней фразу «С поцелуем умираю», Антонио приказал сыну выкинуть розу в море.

***

Впервые услышав имя Арс, меня чуть не задушило осознание того, кем является этот человек. И то, что он был актером, и то, какими лучезарными были его глаза. И, конечно, Ирен. Она выглядела абсолютно так же, как выглядит сейчас, стоя за моей спиной в реальном мире. Я не знал, что думать. Что делать. Что говорить. Я просто упал снова.