Грёбаный гений

Субота Антона проходит тихо и уныло, не считая короткой дружеской встречи с Димой, который долго слушал о переживаниях парня по поводу психолога, новой школы и проблем в семье. В свою очередь, Позов отплатил другу увлекательнейшим пересказом всех своих САМЫХ интересных дисциплин, на которых можно запечатлеть организм человека в любом разрезе, пустыми сплетнями про общих знакомых и красочным описанием того, как же он заебался работать и учиться одновременно. Славно пообщались. В воскресенье подросток занялся подделкой препарата – распечатал правдоподобную упаковку, сообразив раскладку лицевой части коробки в фотошопе, сложил оригами и вложил туда чудодейственное лекарство – глицин, предварительно выкинув оригинальную упаковку от него в самую далёкую на районе помойку. И никто не догадается об его обмане. Он очень убедительно разговаривает с мамой, выпрашивая целых пятьсот рублей на таблетки. Вроде правдоподобно и не так много. Можно будет купить новую жижу. Выбрал, кстати, для исповеди парень донельзя удачный момент, поскольку ровно через тридцать минут Майе Олеговне позвонил школьный психолог, доверительно рассказав ей про «непростую ситуацию, требующую вмешательства с помощью медикаментов». Женщина даже немного удивилась честности Антона – он бы мог скрывать такое крайне долго. Вечером они опять пили пиво с Димкой, обсуждая полуфинал футбольного матча. В понедельник Шастун снова натягивает раздражающую форму, снова пропускает завтрак, снова забывает выпить таблетки, снова опаздывает, снова курит перед заходом в школу. Его эта утренняя, не сдавшаяся к чёрту рутина предельно утомляла, и он осознавал, что уроки ещё не начались, а уже хочется домой. Он пролистывает пару страниц Канта в электронной читалке, вдыхает пар до полной сухости во рту и более-менее удовлетворённый идёт в Храм Знаний. Сегодня значилось восемь уроков, что синонимично фольклорному классическому русскому выражению – пиздец. Зайдя в класс, Шастун быстро оглядывается, стараясь найти пригодную для выживания на уроках парту. Что-то похожее обнаруживается около окна ближе к концу аудитории, и он плюхается туда синхронно с трелью звонка. Как по щелчку тут же появляется учитель. Стабильного расписания нет, но, прочитав несколько сообщений из классной беседы, Антон сделал вывод, что обычно им ставят сдвоенные уроки одного и того же предмета, как, например, сегодня – по два занятия русского, алгебры, геометрии и любимой физкультуры. На уроке Шастуна накрывает сонливость, с которой становится сложно бороться, поэтому он, пообещав себе, что это только на одну минуту, прикрывает глаза. – Смотрю, для вас мой голос очень убаюкивающий, так, Шастун? – парень дёргается, не просто услышав голос педагога, но ещё и увидев её слишком близко, почти вплотную к своей парте. – Объяснительную в конце урока на стол. Вау, а здесь действительно никто не церемониться. Антон бурчит что-то в духе «простите, виноват», слыша позади себя едкие смешки одноклассников. Блять, вот как будто они никогда не валились с ног от усталости! Сжавшись, Антон старается взять себя в руки и переписывает информацию с доски, внутренне тоскуя от бесполезности происходящего. Он и так знает русский на все сто. Почему нельзя отказаться от ненужных предметов? Когда урок заканчивается, Антон с ужасом понимает, что это только первый из восьми. Он не доживёт. – Чего, Тох, не выспался? – задорно спрашивает Гриша, не нарочно пугая парня звонким голосом и протягивая ладонь для приветствия. – Привет, – с плохо скрываемым нежеланием общаться вяло отвечает Антон, пожимая руку. – Есть такое. Вот теперь дополнительное сочинение в формате объяснительной. – Мда, Малькова душная бывает, зато сильный педагог, у неё всё сдают на девяносто плюс, – легко оправдывает Григорий источник проблем собеседника. – И без неё можно сдать без проблем. – Ну-у-у, не скажи... Кому как, конечно, – с нечитаемой обидой или лёгкой досадой отзывается одноклассник, которому, видимо, гуманитарные предметы давались несколько хуже. – Если приложить усилия, можно всё, – зачем-то упрямо добавляет Антон, желая поскорее закончить социальное взаимодействие. – Ладно, пойду прогуляюсь немного, – почувствовав дурной настрой собеседника, скомкано прощается Гриша. Шастун кажется ему высокомерным и заносчивым, хотя он и допускает возможность такого поведения в силу недостатка энергии. Антон выводит кривыми буквами объяснительную – за лето почерк заметно ухудшился, и приходилось заново осваивать навык чистописания. Окинув взглядом итоговый текст, он шумно разорвал листок. И только сейчас заметил, что урок идёт уже несколько минут. – Шастун, к завучу. Вы мне мешаете работать, – безапелляционно заявляет Малькова, устремив строгий взгляд на ученика. Раньше в такой ситуации Антон бы вскипел, разозлился, стал спорить, переговариваться, на крайний случай – молить о пощаде, но сейчас он молча подбирает бумажки и удаляется из аудитории, практически шепнув извинения. Наверное, какие-то эмоции он всё же в глубине души испытывает, но океан полного безразличия утоплял их в себе, растворяя все ощущения до полного ничего. Какая-то полная незаинтересованность поглощает его. Смирившись, Антон вспоминает, что ему к завучу нужно. Правда, у него ни единой мысли, где это. Он теряется в стенах, кабинетах, диванах, окнах и растениях, заполняющих каждый этаж. Пожав плечами самому себе, подросток бредёт к кабинету Арсения Сергеевича просто потому что не знает, куда ещё можно прийти. Наверное, психолог должен знать, где находится администрация. Шастун негромко стучит костяшками двух пальцев по знакомой двери и, слыша привычное «заходите», приоткрывает её. – Антон? Здравствуй, проходи, – спокойно говорит Арсений Сергеевич, держа в голове мысль о том, что нужно добиться понимания школьника, что здесь его всегда ждут. – У вас сейчас разве не идёт урок? – Здравствуйте, – севшим голосом говорит Антон, медленно вливаясь в обстановку кабинета. – Идёт, но без меня. Выгнали. – Почему? – очень по-простому, спокойно уточняет Попов, зная, что сейчас необоснованные обвинения – явно не то, что нужно парню. – На первом уроке я отрубился на пару минут, учитель попросила сдать объяснительную, я попытался написать, но получалось криво, я психанул и порвал листок, а оказывается, что на тот момент уже шло второе занятие, за что мне предложили удалиться из класса с целью установления полной шумоизоляции, – с абсолютным безразличием выкладывает Антон, пялясь куда-то в стену. – Я извинился, кстати, дважды. Мне сказали идти к завучу, но я понятия не имею, где это. – Так... – психолог быстро соображает, что сейчас нужно сделать в первую очередь: довести подростка до администрации или поговорить, что с ним произошло, почему он такой несобранный на уроке. Но ответ приходит интуитивно сам. – Присаживайся. Как ты сейчас? – Никак, – абсолютно честно заявляет Антон, ощущая себя призрачно пустым и бестелесным. – А как это – никак? – внутренне улыбаясь такой тавтологии, пытается докопаться до сути мужчина. – В теле нет никаких сил, сонливость, с которой невозможно бороться и которой нереально поддаться, и мне ровным счётом всё равно на эту ситуацию и испорченные отношения с педагогом в первый же день, – выплёвывает Шастун, закрывая лицо рукой. – Тош, а что с таблетками от давления, пил вчера-сегодня? – взволнованно спрашивает Арсений Сергеевич, стараясь сохранить невозмутимость и расслабленность мышц лица. – Пил, – сухо выдавливает из себя ложь Шастун, закидывая ногу на ногу. – Головокружение? Тошнота? – Есть немного... Думаете, давление упало, да? – Давай измерим на всякий случай. Если таблетки не помогают, нужно будет сходить на повторный приём к кардиологу, взять направление на пару анализов и сменить курс на препараты посерьёзнее... Шастун думает о том, какова вероятность, что это – очередной блеф от Попова дабы проверить его самого на ложь. Решает держаться до последнего, а в мыслях даже сам себе не может объяснить, почему и зачем он игнорирует лекарство, которое может помочь ему чувствовать себя лучше. Правда срывается с языка неожиданно и вслух. – Я не хочу, чтобы мне становилось лучше. – М? – будто бы переспрашивает удивлённый психолог, подсаживаясь на диван с тонометром в руках. – Можете не мерить, мне всё равно, какие показатели. Я ничего не хочу с этим делать. Арсений Сергеевич тяжело вздыхает – вот оно, полное клиническое проявление безразличия к собственному состоянию. Он одаривает парня сочувствующим взглядом, однако при этом точно чётко знает, что нужно говорить. – Знаешь, когда тебе станет легче, у тебя будет больше сил для того, чтобы почитать что-нибудь интересное, подтянуть учебную программу, побыть с родными, – пытаясь хвататься за небольшой спасительный пласт информации об эмоционально значимых вещах для Антона, который был выявлен в ходе нескольких бесед, осторожно забалтывает мужчина, незаметно застёгивая липучку чуть ниже плеча. И говорит он совсем не о стабилизации давления. – Ещё можно будет погулять по красивому осеннему парку с прудиком, представь, как загадочно и маняще опадает листва, с каким глубоким приятным звуком проплывают селезни, будто сотканные из зелёного бархата, как освежающе дует ветер, как в воздухе витает запах свободы... Голос Арсения стал невероятно успокаивающим и приятным, и это единственное, за что воспалённый разум Шастуна в силах цепляться. Попов ловко измеряет давление и ужасается результату, столбенея внутри себя. – Полежи немного, я отойду ненадолго, – всё так же успокаивающе говорит мужчина, подмечая, что Антон практически заснул. Забегая в медпункт, он твёрдо просит препарат для экстренного повышения давления, на что медсестра, хмыкая, протягивает упаковку ампул и одноразовый шприц. Попов, естественно, врёт, что это он для себя. Медперсонал лицея был осведомлён о наличии у школьного психолога медицинского образования, и в целом никогда не было конфликтов на этой почве по простой причине – Арсений никогда не вмешивался не в своё дело, здесь он никак не доктор и лечит добрым словом. Быстро вернувшись обратно в кабинет, психолог кидает взгляд на полусонного Антона, придумывая, как бы сделать всё правильно, не лишившись доверия парня. – Антош, я вернулся, – мягко начинает Попов, незаметно откладывая свой прицеп из медпункта. – Замечательно, я это уже понял, – безэмоционально отреагировал на комментарий Шастун. – В общем, есть два варианта развития события при настолько низком давлении, – как можно мягче пытается донести мысль мужчина. – Либо мы сейчас вызываем «скорую», и тебе ставят капельницу, либо я максимально осторожно сделаю тебе укол. По-другому действовать не получится, Антош. Арсений наблюдает за кратковременой реакцией – парень, кажется, белеет ещё больше и начинает тяжело дышать, при этом в его руках, плавно перебирающих кольца, становится заметна дрожь, а сам он вжимается в диван. – Не надо «скорую», – почти шепчет хриплым голосом Антон, пряча лицо в ладонях. Арсений Сергеевич, расценив это пожелание по-своему, присаживается на диван к Антону и смотрит в его безмерно тусклые глаза. – Антон, ты заснул на уроке не из-за того, что не выспался, у тебя сил совсем не осталось, потому что тебе плохо. Если мы сейчас ничего не сделаем, это обернётся весьма серьёзными последствиями для твоего здоровья. Антон пустым взглядом окидывает всего психолога и понимает, что сейчас даже страха никакого нет. Вообще ничего нет. До него отдалённо доносятся звуки собственного рваного дыхания. Попов, понимая, что времени уже нет, и нужно действовать, осторожно стягивает с плеч парня пиджак, расстёгивает пуговицу на манжете белой рубашки и закатывает рукав. Шастуна гипнотизируют эти действия, и он не успевает реагировать на происходящее должным образом. Арсений, пользуясь моментом, быстро заполняет шприц и находит у себя в ящиках спиртовую салфетку. Он подходит к ничего не соображающему Антону и размашистыми движениями смазывает участок кожи. – Это больно? – внезапно спрашивает подросток, похолодев. Он закрывает глаза. – Немного неприятно при введении раствора, – старается остаться честным Попов. Психотерапевт чётко вводит иглу в выпуклую ярко-голубую вену, на что Антон слегка дёргается. Его глаза становятся влажными, ресницы поблëскивают на солнце, переливаясь цветами радуги. Он сутулится, вжимает голову в плечи и сильнее жмурится. – Дышим, Антон, дышим, – тихо приговаривает мужчина, размеренно вводя жидкость в едва колышущийся сосуд. – Ещё немного потерпи пожалуйста... Арсений сам на себя злится за такую медлительность, чувствуя полное отвращение к тому, что делает. Ему никогда не была интересна прикладная медицина, и от любых процедурных взаимодействий с телом человека он испытывал эмпатическую неприязнь, ощущая это на себе. Если в отношении психотерапевтической деятельности ему удалось избавиться от излишнего сочувствия, то при манипуляциях с шприцами это периодически (в зависимости от личной симпатии к пациенту) возрастало в несколько раз. Поэтому он и старался в клинике максимально воздержаться от грязной работы, сваливая всё на медсестёр. – Всё уже, всё, – хлопотливо приговаривает психолог, выводя иглу. Он строго-настрого диктует самому себе внутри «возьми себя в руки», но его руки-то охватывает лёгкий тремор. – Ты как себя чувствуешь? – Умереть хочу, – вообще не подумав, бессильно ляпает Шастун. И его накрывают волной воспоминания, в которых он захлёбывается. Парень понимает, что плачет, когда обнаруживает на своих плечах две крепкие руки Арсения Сергеевича. Он бережно поглаживает его сквозь ткань рубашки, параллельно говоря что-то успокаивающее. Но у Шастуна никак не получается сосредоточиться на его речи и уловить хотя бы одно слово. – Антон, ты в безопасности, все твои воспоминания были там и тогда, а ты здесь и сейчас, в моём кабинете, в одном из лучших лицеев, я не делаю ничего без предупреждения, – Попов с ним не просто разговаривает, он будто сажает в мальчишку каждое слово, словно крупное семя, обильно поливает и взращивает, надеясь на то, что оно действительно расцветёт благоухающим спокойствием внутри подростка. – Спасибо... – находит в себе силы ответить Антон. Ему вдруг становится горячо стыдно за свой замысел обманывать насчёт препаратов, игнорировать просьбы заботиться о своём здоровье и яркое противостояние вмешательству Арсения Сергеевича в темницу психологических проблем. Он безупречный, добросовестный специалист и очень чуткий Человек, который явно больше своей профессии. Пусть и трудно в полной мере осознать, как это – воздействовать не только своим мастерством, но и силой и настроем личности. – Тебе было больно? – с мягким сочувствием, но никак не жалостью осторожно уточнил мужчина. – Н-нет... Вы очень аккуратно ввели иглу. Только лекарство неприятное... – Спасибо за честность, Антон, – легко улыбнулся Попов, убирая использованные инструменты в отдельный тёмный пакет – вероятно, потом выбросит согласно правильной сортировке мусора. Всё по ГОСТу. – Пожалуйста, перестань игнорировать таблетки. Я бы очень не хотел, чтобы такая ситуация повторилась, особенно с участием бригады скорой помощи вместо меня. – Хорошо, я буду пить их вечером, чтобы не забывать в утреннем балагане, – твёрдо согласился Антон, совершенно не желая вновь оказаться в лапах медиков. – А сегодня давление так упало из-за алкоголя, вчера употреблял. – Да? – отвлечённо, будто бы не замечая этого признания, переспрашивает Арс, будучи внутренне поражённым. – Ну вот видишь, какие грустные последствия. Кстати, ты начал принимать антидепрессанты? – Вот с сегодняшнего дня хотел, – кивает себе в такт Шастун, изучая поведение психолога – он выглядел немного ослабленным и спокойным. – Ты же знаешь, что они с алкоголем не сочетаемы? – на всякий случай уточняет Арсений, подсаживаясь на диван к ученику. – Конечно, поэтому и начинаю курс с сегодняшнего дня. Только вот у меня большие сомнения, что они мне помогут. – Правильно, не помогут, – категорично соглашается психолог, поджав губы и чуть выгнув бровь. – Без терапии это пустышка. Источник проблемы не исчезнет, ты будешь только купировать симптомы, но основной проблемы не коснёшься. – Получается, могу пока не пить? – ухмыльнувшись, довольно определяет грань дозволенного Антон. – Можешь вообще не пить, дело твоё, Антон. Только твой выбор. Я могу лишь дать рекомендацию, но бегать и следить за тобой – это лишнее. Если ты не прислушаешься ко мне – обязательные надзиратели появятся гораздо быстрее, чем тебе кажется. Арсений Сергеевич говорил строго, внушая свою мысль. Его задача была в помощи с мотивацией к лечению. И пока у Шастуна цель – одурить своего психолога, дело не пойдёт. Он-то точно найдёт способ сделать это – смышлёный малый. Антон должен был сам захотеть поправиться. – Не хочу побочки, – следуя разработанному плану, утверждает Шастун. – Ты можешь в любой момент обратиться ко мне, и мы скорректируем дозировку или подберём аналоговый препарат, это сейчас совсем не трудно сделать. Можешь рассказать, что ещё тебя напрягает в факте необходимости медикаментозной помощи. И Антон бы с радостью, но гордость душила его как никогда. Признаться в том, что он не может себе позволить этот препарат – выше его возможностей. Но так или иначе, ведь можно было хотя бы не лгать психологу, что он действительно принимает таблетки. А это вызовет неприятные последствия, пусть даже в разочаровании самого Попова. Хотя какая может быть речь о разочаровании, если сам Шастун неделю назад был твёрдо и решительно убеждён, что Арсению Сергеевиичу дела никакого нет до его настоящих чувств, и им движет исключительно профессиональное любопытство. – А что я должен сказать к завучу, если меня отправили? Что я был плохим мальчиком? – внезапно меняет тему Антог, склонив голову и взглянув на собеседника. – Ты уже хочешь сделать это? Я думал вместе с тобой подойти, объяснить причину твоего состояния, чтобы у тебя не было проблем, – спокойно пояснил Арсений Сергеевич, не разделяющий рвения парня к дисциплинарной ответственности. – Я сомневаюсь, что тебе так резко полегчало, Антон. Давай ты посидишь хотя бы до конца урока у меня. – Хорошо...А это может сгодиться за обязательное посещение? – тут же стараясь найти выгоду, интересуется Антон, скрещивая руки на груди. Сгиб локтя всё ещё побаливал. – Думаю, нет. Но ты при желании можешь поделиться чем-то, если захочешь. Парень притих, разглядывая место недавнего укола. В груди едко покалывало от смеси обиды, боли и недовольства. Хоть ему и действительно стало немного лучше. – Кофе будешь? – как ни в чём ни бывало предлагает Арсений Сергеевич, поправляя рукав элегантной чёрной рубашки по пути к своему рабочему столу. Шастун может почувствовать запах его свежего древесного одеколона, который заполняет кабинет. – О, а вы решили уточнять моё мнение? – в тон ему отвечает подросток, закидывая ногу на ногу. – А когда я не учитывал? – легко выгнув густую бровь, уточняет Попов, стараясь не выдавать возмущения. – Когда вкололи мне какую-то херню, – грубо отвечает Шастун, даже не успевая подумать о том, насколько это отвратительно будет звучать. Но психолог держит себя в руках. Самообладание – его сильное качество, можно сказать, суперспособность, которая, несомненно, незаменима в профессии. – Во-первых, я тебя спросил, вызывать скорую или оказать тебе помощь. Ты попросил не вызывать медиков. Как школьный психолог, я не имею право проводить любые медицинские воздействия, и в данной ситуации моя святая обязанность – набрать номер экстренной службы, а затем ещё и твоей мамы. Во-вторых, ситуация была критическая, у тебя давление было 75 на 47, действовать нужно было очень быстро. Извини пожалуйста, если тебе было неприятно или больно – в моих интересах было помочь. Скорая могла бы не успеть, если бы давление продолжало падать. Я крайне не хотел нарушить твои личные границы, но нанести бездействием ущерб твоему здоровью мне не позволяет совесть и закон. Шастун внутренне ужасается показателям, и его щёки покрывает редкий румянец. Стыдно. – Антош, у каждого человека есть свои страхи, и иногда они могут быть иррациональны. Но ты сможешь справиться с этим и реагировать на подобные ситуации гораздо спокойнее. Потому что когда кто-то ранит коленку – её нужно обработать и перевязать. Как физическую, так и психологическую травму нужно лечить, чтобы не было осложнений. – Я всегда сам справлялся, должен всё решить и сейчас, – опустив вниз глаза, сухо и серьёзно твердит Антон. – Антош, ты уже не справился один раз, – вздыхая, говорит Попов, заваривая себе крепкий кофе. – Жизнь может быть совсем другой. Есть много её граней, которые ты ещё не исследовал. Я помогу тебе разобраться с твоей проблемой, просто нужно нормально поговорить. – Господи! – зло практически рычит Антон. – Ладно! Давайте поговорим! – Ты согласен на терапию? – флегматично уточняет специалист, отхлебывая горьчащий кофе. – Да. Вы сами откажетесь от меня. – Как насчёт того, чтобы не провоцировать этот процесс, Антон? – ухмыляясь, предлагает Попов. – Давай так: твоя задача – просто быть честным и ни о чём не задумываться. Рассказывай то, что тебе хочется, и так, как тебе комфортно. А я буду делать свою работу. Если я осознаю, что не справляюсь, то передам тебя другому специалисту – когда-то моему преподавателю психологии экстремальных ситуаций. – Без проблем. Давайте во вторник и начнём. Я буду стараться быть молодцом. Вы будете стараться не уволиться. Только я не обещаю, что сразу втянусь в контекст этических норм поведения. – От тебя не требуется, Антош. Я смогу повернуть в нужное русло беседу. И я очень рад, что ты готов на этот шаг, это действительно трудно. Мы сможем начать с любой темы, проблемы, запроса из тех, что могут тебя беспокоить. Раздался звонок. Попов опустошил стакан и направился к двери, жестом подзывая Шастуна. – Пойдём рассказывать завучу правду. Арсений ужасается самому себе. Он сегодня нарушил три правила. Превысил полномочия при исполнении должности. Позволил подростку прогуливать урок в своём кабинете. Этого достаточно для увольнения, если кто-то узнает. А ещё самую малость подорвал доверие Антона. Хотя совершенно не желал того.