✧ Орудие Богов ☾

     Осенние пейзажи Ли Юэ всего за одну ночь снегопада превратились в зимние. Обширные просторы, испещрённые ущельями и грубыми скалами, покрыло мягкое и воздушное белое одеяло.      Утро оказалось солнечным. Большие сугробы, тихий ветер, лёгкий морозец – благодать. Одно только настораживало – столь чудесное начало дня Мор и Альбедо встретили одни. Когда проснулись, лагерь всё так же был в их полном и безраздельном распоряжении. Впрочем, они нашли плюсы у такого: можно было спокойно собраться, не тревожась, что дети начнут задавать неудобные вопросы, вроде: “А почему вы спали в одном спальнике?”      Как выяснилось уже в городе, Кли и Беннет неплохо сдружились с детьми местной знати и всю ночь провели у них в ночёвках. Детей встречали добродушно со свойственным местным жителям гостеприимством. Правда, Альбедо не мог избавиться от чувства, что вельможи знакомили своих детишек с парочкой специально, чтобы поближе подобраться к могущественным и, несомненно, очень важным гостям из Мондштадта. Так ли это было, или всё дело в воображении алхимик не гадал. Детям нравилось, и это главное. А вот куда пропал Кайри… На эту загадку ответа не нашлось. Портовые рабочие поговаривали, что видели его на борту корабля капитана Бэй Доу…, который ещё рано утром отчалил в плавание. Белокурый одно время беспокоился за друга, но потом просто напомнил себе, с кем имеет дело. Раз Кай стоял на палубе живой-здоровый, значит он либо отправился в Мондштадт вместе с флотом, везущим продовольствие, дабы проведать винокурню, либо… Либо просто составляет компанию новой подружке. Второй вариант казался Альбедо более вероятным…      Выхода не было – приходилось устраиваться поудобнее в Ли Юэ и ждать, когда винодел вернётся. Справедливости ради, не только это держало гостей в Городе Камня. Нужно было встретиться с Нин Гуан и заново обговорить все планы на ближайшее время. Предстояло играть в политику. Хозяйка нефритового дворца пожелала, чтобы представитель дома Делак присутствовал на написании, как она выразилась, “смертельного письма”, что будет направленно в Лотерн. В нём предстояло доходчивым языком написать, что Ли Юэ откровенно отказывается выполнять приказы Короны, высылает агентов инквизиции подальше из города и открыто вступает в мондштадское восстание. Написано будет другим языком, но суть именно такая. Ну и, конечно же, целый абзац будет отведён под красочное описание руин, в которые превратится столица, если Двор хоть попробует послать армию в регион.      Однако не все письма на этот день должны были нести угрозу. Благодаря остановке в Ли Юэ белокурый получил редкую возможность отправить весточку домой. Ни на какой ответ нельзя было и рассчитывать – команда не задержится в городе так надолго, но хотя бы написать родителям, что путешествие проходит хорошо, Альбедо считал нужным. Ближайшим местом, откуда можно было отправить письмо, был постоялый двор Ван Шу – милое место за чертой города, где останавливались все приезжие. Пользуясь случаем, Мор отвёз все вещи туда, сняв номер на двоих. Раз уж им пришлось задержаться в Ли Юэ, то стоило хотя бы найти себе нормальную кровать.      Предстояло обговорить торговлю, найти ещё одну карету, взамен утраченной на перевале, сверить карты и маршрут пути… Дела сами находили Альбедо, стоило тому хоть на секунду остановиться. Однако прежде чем окунуться в них с головой, алхимик занялся куда более важной обязанностью – тихим спокойным завтраком.      Они с Морскитаром сидели на террасе постоялого дома. Вид оттуда был просто потрясающий: целое снежное поле, тянущееся до самых стен города, согревало сердце своим видом. Для желудка же у них были две порции яичного супа из лотоса. Он был таким вкусным, что даже заставлял забыть о крепчающем морозе. Хотя Альбедо и не было холодно – тёплые перчатки и белый плащ с меховой прокладкой, купленные недавно, позволяли сидеть на открытом воздухе сколь угодно долго. Охотнику же даже такое не требовалось. Он, похоже, вообще считал приятной только ту температуру, при которой изо рта начинал валить пар.      На террасе они вновь сидели наедине. Отчасти из-за холода, отчасти из-за мрачного воина и его угрожающего оружия посетители Ван Шу не спешили завтракать на морозе.      — … А я думал Мондштадт странный город, - тихо проговорил фантом, смотря на виднеющиеся вдалеке дома.      — М? Странный? – переспросил светлый, попробовав ещё ложку супа. Тепло так и разливалось внутри… - Что для тебя странно?      — Всё. Люди здесь утончённые, но превозносят честь. В домах и одеждах много украшений, но все вокруг тверды духом. – Он набрал полную ложку супа, давая тому остыть. – Не понимаю.      — В Ли Юэ всегда умели совмещать не совместимое. Для них чёрное и белое – две грани одной монеты. – Алхимик улыбнулся, отставляя почти пустую тарелку. – Хотя, согласись, мы для них и сами выглядим странновато. Особенно ты. – Тут же спешно добавил: - Без обид.      — Хм. Да. Это так. С толпой мне здесь не слиться. – Он поднял лежащую на лавке маску и поднёс к лицу, осматривая. – Этот респиратор и моя глефа не раз спасали мне жизнь. Могу оставить их на время, но потом становится невыносимо. Чувствую себя без них, как… Знаешь… Как скорпион без жала.      Альбедо слушал его и тихо радовался. Мор начал действительно больше говорить в последнее время, а порой возникающая театральная красота в его словах могла говорить только о двух вещах. Либо воин постепенно привыкал к этому миру и его обществу…, либо общение с Кайри на него дурно влияло.      — Кстати о респираторе, - сказал алхимик, опираясь о стол. – Ты так и не рассказал, что это такое было в Тяньхэн. Помнишь? Ты что-то сделал, и маска усилила твой крик.      — А. Это. Ха-ха… - Охотник прошёлся пальцами по громоздким фильтрам, не скрывая гордости. – Что сказать? Она полна сюрпризов. Её для меня сделала одна девушка, когда мне было… семнадцать, наверное. – На этих словах Альбедо почему-то заметно дёрнулся. – Это продвинутое устройство. Хотя, ха… Конечно, выглядит оно, как ребёнок болгарки и мотка изоленты.      — Постой. У тебя… были девушки? – спросил белокурый, с огромным трудом сохраняя спокойное выражение лица.      — Были. Ту, что сделала респиратор, звали Юнру. Она была немного психо…      Светлый вдруг резко схватил парня за грудки и притянул к себе! Тарелки едва не опрокинулись.      — А сейчас… Самый. Главный. Вопрос, - угрожающе медленно заговорил алхимик, пряча глаза от недоумевающего парня. Наконец, поднял голову и посмотрел воину прямо в глаза. – Сорок любовников – это и парни, и девушки, или ТОЛЬКО парни? …      На свой страх и риск Морскитар ответил честно:      — Только.      Белокурый скорбно опустил голову и уткнулся ему в плечо, словно принимая поражение. Когда выпускал куртку из напряжённых рук и садился обратно на своё место, Мору казалось, будто холод-таки сковал алхимика, обращая в ледяную статую.      — … Эй, да брось ты, - сказал охотник, беря милого за руку. – Это ведь в прошлом.      — Всё нормально, правда. Просто… - Светлый внезапно сдавленно захихикал, вертя ложку в руке. – Просто смотрю на тебя и понимаю, как же скучно живу. – Не желая даже думать, сколько у парня было любовниц, Альбедо поспешил сменить тему. – Ну, ладно. Это всё про респиратор. А твоя глефа?      Его взгляд лёг на блестящие на свете солнца зубья оружия. Юноша признавал: при всей своей грозности это орудие было завораживающим в своей грубой красоте.      Фантом взялся за глефу, с заметной заботой проведя ладонью по металлическому древку.      — Хочешь послушать о ней? Хорошо… Ты ведь уже заметил, что на древке нет никаких кнопок, способных запустить механизм? – спросил он, вновь прогладив немного шершавый металл оружия. – Эта глефа – один из инструментов, созданных специально для фантомов. Она повинуется духу владельца и только ему. Моторы запускаются желанием хозяина. А, и ещё она немного… живая.      — Живая? Хочешь сказать, вот Это живое существо?      Мор с наслаждением наблюдал за его реакцией. Однако не стал мучить парня ожиданием: взялся за оружие двумя руками и выставил его перед собой, как священную реликвию.      — Его зовут Рассекатель, - с заметной гордостью сказал он. – Плод забытых технологий, смешанных со знаниями Древних. Оружие, алчное до скверной крови. Он выбрал меня своим владельцем очень давно… Такое оружие привязывается к хозяину до конца его жизни, отказываясь принимать чужие приказы. Становится почти другом. – Он всё продолжал разглядывать Рассекателя. Вдруг протянул его белокурому. – Хочешь подержать?      Светлому предложение показалось до предела странным. После всего сказанного он сомневался, что сможет найти с глефой общий язык или, тем более, пользоваться ею. Но спорить не стал. Взял глефу обеими руками, ожидая, что та окажется очень тяжёлой. Вот только, стоило Мору отпустить древко, как Альбедо понял – орудие не тяжелее обычной лопаты. Намного легче, чем выглядит.      Алхимик держал глефу, осматривая, и постепенно начинал чувствовать нечто… странное. Да, руки касались лишь твёрдого холодного металла, однако с каждым мгновением юноше всё сильнее казалось, что держит он нечто тёплое. Дышащее… Ощущения были какими-то не телесными, эфирными скорее. Душа чувствовала чьё-то незримое присутствие. Альбедо смотрел на Рассекателя и понимал – тот тоже смотрит на него. И, судя по приятному теплу, окутавшему руки, оружие было радо встрече. Лента зубьев сама по себе медленно вращалась туда-сюда с плавным гулом моторов.      — Ты ему нравишься, - сказал Морскитар с улыбкой на лице. Тут же добавил: - В отличие от меня.      — Твоё оружие тебя недолюбливает? – с удивлением спросил белокурый, прищурив глаз. – По тому, как вы сражаетесь вместе, не скажешь.      Мор принял свою глефу обратно из рук Альбедо. В тот момент, когда руки фантома прикоснулись к древку, алхимик почувствовал короткий импульс недовольства от Рассекателя. Орудие вдруг показалось светлому капризным ребёнком, что не хотел идти на руки к вредной няньке.      — При первой нашей встрече, он пытался меня убить, - заявил Мор. – Так что, да, недолюбливает.      Алхимик попытался представить, как нечто, не имеющее рук и ног, может попытаться убить человека, однако быстро заставил себя прекратить. Картины, приходящие на ум, сложно было назвать здравыми.      Пока ещё оставалось свободное время, белокурый решил попрактиковаться. Никого рядом нет, да и, если кто увидит, не удивится. Весь Ли Юэ теперь знал о “Доме аристократов-колдунов”, а инквизиторов уже начали потихоньку выпроваживать из округа.      Юноша поставил перед собой пустую тарелку, сосредотачиваясь. Он уже долгое время практиковал телекинез, а потому мог поднимать предметы больше карандаша. Вот только был повод для беспокойства – делал он это с большим трудом.      Альбедо поднял тарелку в воздух, с явным усилием сосредотачиваясь на процессе. Забыл даже о холоде, щиплющем щёки. Сумел поднять тарелку чуть выше уровня плеч, однако очень скоро не выдержал и выпустил её. Та едва не разбилась – успел подхватить в последний момент.      — Да что же не так…! – прошипел алхимик свозь зубы.      Решил, раз не получилось отточить этот навык, значит потренирует меткость! Выбрал целью далёкое деревце посреди поля. Собрал всё накопившееся раздражение, сосредоточился на тарелке и мысленно толкнул её. Посуду тут же снесло со стола, и она со свистом полетела с террасы! Толчок отправил снаряд прямо к дереву, но тарелка не долетела – разбилась в семи шагах от мишени.      Алхимик устало выдохнул, сложив руки в замок. Видя беспокойство охотника, рассудил вслух:      — Хорошо умею толкать, а держать в воздухе едва выходит. Какой-то я неправильный телекинетик.      — А ты знаешь много телекинетиков?      — Да как-то не встречал, - с каплей юмора ответил парень. – Но… я ведь должен управлять предметами вокруг. А вместо этого только швыряю всё подряд. Не слишком радующие у меня результаты.      — … Возможность раскидывать врагов, как кукол, тебя не радует? – с ухмылкой спросил Мор, набирая ложку супа. – Интересно.      — Что ж, у меня высокие запросы, хе-хе… - Альбедо позволил себе немного самоиронии, хотя его недовольства это не убавляло. – Мне нравится, что я умею подобное, но навык слишком медленно растёт. Иногда у меня появляется чувство, что так и не научусь большему.      Фантом с сочувствием смотрел на юношу, отложив еду. Не переживал за темпы его обучения, отнюдь: в них алхимик преуспевал куда сильнее, чем считал сам. Дело скорее в его отношении к самому себе.      — Всё-таки мадам Пин была права, - заключил воин. – Тебе нужно больше веры в свои силы. – Он протянул руку милому. – Любому умению найдётся применение. Позволь показать.      Светлый парень взял его за руку, даже не раздумывая. Каждый раз, когда Мор приглашал его в свои чертоги разума, алхимик узнавал что-то новое о его прошлом. И каждый раз это было нечто захватывающее.      Альбедо погрузился во мрак его чертог, ожидая воспоминание. Как и всегда, охотник не пускал его вглубь своего разума. Позволял лишь пребывать на периферии, бесконечно далеко от надёжно закрытой памяти. Алхимиком это ощущалось, как прогулка по узкой тропинке вокруг огромного дома, без права даже посмотреть в его сторону. Однако эти мысли он отбросил, когда фантом, наконец, показал ему воспоминание.      Юноша видел багровыми глазами воина. Видел тёмный зимний лес – самую глушь. Фантом брёл вперёд; сапоги его исчезали под толстыми сугробами. Хруст шагов разносился эхом между покрытыми тонкой наледью стволами деревьев, уходя куда-то в бесконечный мрак рощи.      Вокруг были лишь укрытые снежными шапками раскидистые ели и заросли колючих кустов, выглядывающих из-под белого покрывала. Угольно-чёрное небо, казалось, могло коснуться вершин деревьев, столь плотной была его тьма. Алые глаза хорошо видели в темноте, однако вокруг был один сплошной пейзаж промёрзшего и жестокого края, полного диких зверей. Мор не казался угнетённым этим. Напротив, ему была приятна ночная тишина, прерываемая лишь далёким воем волков, да и сам этот лес действовал на него умиротворяюще. В этом округе не было чудовищ. Скверна не коснулась его, позволяя фантому на время забыть о суровых днях в Темнолесье. Деревья были здоровыми, хотя их изломанный и потрёпанный вид не позволял назвать лес красивым.      Был ещё один звук, прерывающий царствующую тишину – фырканье лошади. Мор шёл вглубь леса, оставляя позади узкую дорогу, ведущую в ближайшую деревню. Посреди тропы стояли разваливающиеся от старости сани, способные вместить уйму груза. В них была впряжена какая-то полуживая кляча, которую стоило бы забить из милосердия. Однако, на её несчастье, она оказалась единственной лошадью в селе, способной ещё тащить телегу и не издохнуть по пути.      Охотник ушёл далеко от саней, встав под ветвями большого мёртвого дерева. Шумно выдохнул через респиратор, прикрывая глаза. Сосредоточился… Вокруг было много живых созданий, приспособленных к холодам. Достаточно много. Их всех Морскитар незримо звал к себе, приказывая покинуть убежища.      Первым в ночном мраке показался крупный лось с большими красивыми рогами. Повинуясь приказу, животное подошло к опирающемуся на глефу юноше, покорно опуская голову. Мор не любил этот момент. Слишком велико было сострадание к несчастному созданию. Выживать в морозном лесу годами, успешно спасаясь от хищников, а потом в один день иметь неудачу встретить охотящегося фантома. Мало здесь было справедливости…      Парень поднял оружие и милосердно быстро лишил создание жизни, срубив голову. Эхо рёва Рассекателя ещё полминуты носилось между деревьями.      Дальше пошла лишь рутинная работа. Охотник разделывал тушу на части, относя мясо к саням. Не забыл и про рога. Их стоимость была не такой уж большой, но бросать такую красоту посреди снегов не хотелось. Вслед за лосем фантом выманил множество других животных: зайцев, тетеревов, несколько кабанов. Когда сани заполнились, парень уже весь был в крови.      Он шёл рядом с тянущей сани клячей. Не стал садиться в них – несчастному животному и так тяжело, а “поехать с ветерком” не позволит слишком узкая дорога. Таким вот медленным ходом они и добрались до холма, откуда открывался обзор на полузаброшенную деревню.      У этого поселения даже не было названия. Выросло вокруг лесопилки, не получив в обозначение ничего, кроме пустого порядкового номера. Охотник направился дальше, проходя меж покосившихся домов и пустующих сараев. Это было мрачное место. Гнетущее. Невзгоды преследовали эту деревню по пятам. Здесь жили суровые люди, загнанные в глушь нуждой или желанием скрыться от мира, да и те зачастую сбегали в серые города, не выдерживая тяжёлой жизни. Единственное, что говорило о присутствии вокруг людей – столбы дыма, поднимающиеся из дымоходов. В окнах не горел свет – электричество здесь всегда было роскошью. Да, по периметру деревни горели фонари, но питались они от местного едва работающего генератора.      Сани достигли того, что можно было с натяжкой назвать “площадью”. Большого пространства, окружённого более-менее целыми домами. Фантом поднял оружие вверх, и тут же на всю деревню раздался гулкий вой цепной глефы. В этом было его послание – груз прибыл.      Из домов и амбаров начали робко выходить истощённые люди… У Альбедо вдруг защемило сердце. Жизнь на Тейвате для многих не сахар; алхимик насмотрелся на обездоленных и измотанных бесконечным трудом крестьян. Но даже ему было больно смотреть на образовавшуюся толпу. Это была бесцветная масса людей, укутанных в ужасного качества одежду и пледы, повязанные прямо поверх рабочих комбинезонов. Лица выражали лишь бесконечную усталость и апатию, въевшиеся в их черты и отравляющие взгляды. Сами деревенские были тощими от недоедания, а кожа, казалось, не знала о существовании солнечного света. Страшнее всего выглядели дети – маленькие старики, потерявшие детство. Их тонкие руки были измотаны от работы, которую на них взвалила эта жестокая жизнь.      Люди опасались прибывшего охотника, боязливо смотрели в его сторону. Однако их страх притупился, когда они увидели сани, груженные мясом и шкурами. Сверкающие во тьме алые глаза всё ещё пугали их, вот только обладатель этих же глаз указал на груз и с добротой в замогильном голосе сказал:      — Забирайте.      Альбедо продолжал смотреть воспоминание, беря милого за руки уже в реальном мире. Наблюдал, как вся деревня стекается к дару Мора, принося с собой фонари и керосиновые лампы. Картина поселения всё ещё была угнетающей, но с прибытием мрачного юноши она ожила и озарилась тусклыми огнями. Из домов начало пахнуть варёным мясом, а с лиц людей, должно быть, впервые за целые недели сошло выражение обречённости.      — Ты работал на них? – спросил алхимик, поглаживая пальцы парня. Почему-то, уже знал, каким будет ответ.      — Нет. Меня никто не нанимал. Просто зимой чудовища не так активны. У меня появляется много свободного времени, и я трачу его так… Оплаты не беру. У этих людей и так ничего нет. Просить с них что-то за помощь – преступление. Хм… Ты уже сам понял, зачем я показываю это. Наши умения могут быть пугающими или странными, мощными и не очень. Но, если их можно пустить на что-то подобное…, тогда они одинаково хороши.      Люди разбегались обратно по домам, не в силах больше терпеть разрывающий животы голод. Собирались на кухнях, прогретых растопленными печками, оставляя Мора одного на улице. Парень готовил сани в путь. Деревень в округе много, а ночь длинная. Однако местные не отпустили его с пустыми руками: дали то немногое, что могли себе позволить – тёплые перчатки, старое ружьё с пятью патронами, да и разрешили не возвращать лошадь. Для их бедственного положения – небывалая щедрость.      — Ты чудесный человек, Мор, - сказал Альбедо, положив ладонь на щеку любимого. Гладил вдоль шрамов, чувствуя, как в груди становится тепло. Вдруг усмехнулся. – Жалко, что сам этого не видишь. - Алхимик знал о чём говорил. Может Морскитар и признавал такие дела хорошими, но на его лице не было и капли той гордости, которой оно заслуживало. – Ты помогал им пережить зиму. Поверь, люди на Тейвате были бы благодарны тебе, родись ты в Этом мире. Здесь очень нужны герои, дерущиеся за людей, а не за ордена. – Мор постепенно закрывал воспоминание, всё больше сосредотачиваясь на дыхании своего парня. Однако белокурый ещё мог видеть расплывчатые образы, как фантом уходит в снежные поля под звуки начинающегося бурана. Эта картина запала в душу, заставляя с трогательной теплотой сказать: – Ты настоящий зимний ангел.      Внезапно воспоминание сменилось адским шумом! В разум Альбедо ударил поток образов и чувств, заставивший схватиться за голову от боли и чуть не упасть с лавки! Полминуты юноша с закрытыми глазами сдавливал виски, стараясь укротить хаос, бушующий в мыслях. А когда, наконец, открыл глаза и посмотрел вперёд…, увидел перекошенное от ужаса лицо Морскитара. Подумал, что это какое-то видение, но нет же! Всё настоящее – испуганные глаза, капля пота, катящаяся со лба, и в бешеном темпе вздымающаяся грудь.      Светлый потерял дар речи. Не просто никогда не видел фантома таким – представить в таком состоянии не мог! Алхимик начал судорожно разбираться в образах, хлынувших в чертоги разума, надеясь найти объяснение. Сделал открытие: во всём хаосе из беспорядочных мыслей было лишь одно чёткое воспоминание. Воспоминание о чьём-то лице…      Воспоминание было очень коротким. В нём виднелся молодой юноша с чистым и опрятным видом. Он носил полностью чёрный строгий костюм с высоким воротником, сдавливающим тонкую шею. Лицо – доброе и мягкое – было плавным в каждой черте: округлый подбородок, бархатная кожа щёк, нос с небольшой горбинкой. Тонкие губы были растянуты в добродушной улыбке, навевающей спокойствие. В противовес всему этому, глаза парня были абсолютно серыми и тусклыми, безучастными. Они, казалось, и не замечали упавшей на них чёлки окрашенных в странный нежно-розовый цвет волос.      Воспоминание включало в себя не только это лицо. В короткий промежуток, когда образы прокручивались в мыслях, Альбедо успевал услышать отрывок фразы, сорвавшийся с губ странного юноши: “… зимний ангел…”      — Мор… - Белокурый едва сумел выбраться из ступора. – Кто это?      Стоило вопросу прозвучать, как фантом вскочил с лавки, дёрганными движениями нащупав древко Рассекателя.      — Прости, я-я пойду. Может, успею забрать титана из порта, пока мало народу на улицах. - Каждое слово он проговорил в жуткой спешке.      Через секунду алхимик уже смотрел в спину удаляющемуся охотнику. Заметил, что тот забыл свою маску: поднял её с лавки и уже было хотел догнать парня, но тот просто исчез в дверях. Ушёл, сопровождаемый визгом взбесившейся глефы. Лента зубов на ней тряслась из стороны в сторону, словно бешеная. …      Спокойный завтрак оставил после себя не самый лучший след. Светлый всё старался понять, что он сказал не так, почему вдруг фантомом завладела такая паника. День становился с каждой секундой всё мрачнее – во всех смыслах. Из-за горизонта на небо постепенно начинали выползать густые облака. … …      Альбедо лежал на широкой постели в их с Мором номере. Лежал в одиночестве. Была уже глубокая ночь, но он за весь день не видел фантома ни разу. Тот не появлялся с самого завтрака!      День пролетел незаметно. Встречи с Нин Гуан, письма домой, покупка кареты – всё это тонуло в мыслях. Как будто мало было бед, под вечер Ли Юэ накрыл страшный буран. Алхимик лежал без одежды, только потому что от холода спасало толстое меховое одеяло, тяжёлое и тёплое.      Крупные хлопья снега барабанили по окну, подгоняемые диким ветром. Постоялый двор Ван Шу был старым, его помнили многие поколения, и эта древность сейчас была очевидна как никогда. Деревянные балки жалобно скрипели, из щелей бил лютый холод, а крыша вся тряслась, заставляя стены исходиться мелкой вибрацией. Чтобы спастись от шума белокурый зарылся в одеяло с головой, повернувшись к стенке. В номере было просторно, но кромешно темно. А от ощущения, что никто не делит с ним эти комнаты, Альбедо становилось особенно тоскливо.      События минувшего дня смешались в голове. Светлый мог выцепить только моменты, что были связаны с его резко пропавшим парнем. Помнил, как услышал от местных вельмож о суровом воителе, принявшемся истреблять местных чудищ. Говорят зашёл в гильдию наёмников и бросил им на стол лапу варгульфа, не взяв даже награды, а через час наёмники нашли тушу зверя, изорванную в лоскуты. Помнил, как спросил хозяйку дворца об Иеротитане, получив в ответ: “Смирно стоит в порту со вчерашнего вечера”. И, самое главное, вспоминал, как один торговец рассказал ему о “мрачноватом парне, хватающемся за голову и не говорящем ни с кем, даже если его окликнут”.      Наконец, дверь номера открылась, впуская внутрь немного слабого света из коридора. Вошедший крался с такой осторожностью, что, не будь полы такими скрипучими, мог и остаться незамеченным. Алхимик же легко мог почувствовать охотника рядом: запах крови от того теперь был особенно сильным.      Мор сел на край кровати, снимая капюшон и ставя Рассекателя у тумбочки. Заметил на ней свой забытый респиратор, заботливо почищенный от застарелой грязи. Был совсем как новый. Это оказалось той деталью, что сделала невозможное – заставила фантома стыдиться произошедшего ещё больше.      — Иеротитан ещё в порту, - тихо сказал алхимик, выглянув из-под одеяла.      — … Да. Прости… Я забыл о нём, - откликнулся охотник, снимая куртку.      Забыть о пятнадцатиметровой золотой статуе - такое под силу не каждому. Хотел успокоить, а получилось всё в точности наоборот.      Алхимик привстал, позволяя одеялу упасть с тела. Не обращал внимания на холод – всё равно никакая самая тёплая постель не спасёт от тревоги за дорогого сердцу. Он подобрался к фантому, проминая коленями мягкую перину.      — Мы с тобой вместе уже какое-то время, а ты всё не хочешь доверять мне свои мысли, - как можно мягче начал он. – Тебе ведь плохо. Почему не поговорить об этом?      — … Не забивай голову, - отрезал охотник, стягивая майку и снимая сапоги.      Белокурый прижался к нему сзади, обхватив голый торс руками. Тёплые ладони шли вверх по груди, заставляя даже упёртого Мора чуть смягчиться.      — Я твой парень, - сказал Альбедо ему на ухо почти шёпотом. Нашёл в себе силы на юмор. – Забивать голову твоими проблемами – моё призвание.      Ответом ему было молчание. Пускай фантом принял объятья, он всё равно оставался закрытым. Застыл, словно не зная, что делать дальше. Лишь когда алхимик потянул его в кровать, ступор прошёл: воин разделся полностью и лёг вместе с возлюбленным, прижав его к себе.      Они лежали лицом к лицу, укрывшись одеялом. Мор по старой привычке завернул их в настоящий кокон, сохраняя каждую каплю тепла.      — С самой нашей первой встречи мне хотелось понять, что у тебя в душе, - сознался белокурый, грея холодные кисти милого. – О чём ты постоянно думаешь, когда молчишь… Знаю, похоже на помешательство. Вот только из всех людей, что я знаю, ты более всех достоин, чтобы на тебе помешались, - заявил юноша со смешком. – Так что, прости, тебе не отвертеться.      — … Почему это так важно? – Мор опустил взгляд, пряча глаза. – Мои помыслы грызут только меня. Но ты продолжаешь спрашивать о них… - Он притянул милого к себе ближе. Голос стал совсем тихим, будто сказанное было каким-то тёмным секретом. - Что если они отвратительные?      — Не может быть отвратительнее чувства, чем когда ты испытываешь печаль…, а я даже не знаю её причины. Успокой мою душу. Расскажи, что тебя мучает. …      Охотник долго молчал, лишь продолжая крепко обнимать юношу. Согревал, хотя сам чуть заметно дрожал, словно от холода. Его взгляд был направлен куда-то вниз.      — Я показывал тебе свою память очищенной, - вдруг сказал он потухшим голосом.      — Как это – “очищенной”?      — Убирал из них свои мысли в момент воспоминания. Не хотел, чтобы ты видел. Боялся, что ты скажешь… - Он почувствовал, как алхимик сильнее сжал его руку, поддерживая. Говорил так о своей готовности. Мор же её не разделял… Он, наконец, поднял глаза. Взгляд его был, как у мертвеца. – Ты хочешь знать, что меня мучает, Альбедо? Тогда придётся посмотреть на мой персональный ад.      Фантом освободил руку из хватки любимого и демонстративно подал её, приглашая к себе в чертоги. С уверенностью, что Морскитар посчитал легкомысленной, алхимик взялся за неё, охотно погружаясь в его разум. # (Отложите еду! Я серьёзно!!!)      На этот раз Мор пустил его намного глубже в чертоги. Если окраины их казались Альбедо тёмными и холодными, то, чем дальше он мог зайти, тем более уютной ему казалась периферия. На глубине всё отдавало сложно терпимым напряжением, природу которого алхимик пока не мог объяснить.      Охотник предоставил ему видение из нескольких воспоминаний, но, прежде чем белокурый успел в них погрузиться, Морскитар мысленно сказал ему:      — Это то, как я вижу мир.      Сначала Альбедо принял увиденный город за поле битвы, усеянное изломанными и покорёженными трупами. Узкие улицы были все красными от целых рек крови, а земля вся белой от осколков раздробленных человеческих костей. Однако в следующее мгновение он понял, как ошибался: трупы, на самом деле, двигались, ходили, словно живые люди, не взирая на реки сукровицы, вытекающие из них. Шли, хотя из разрезов на руках и ногах буквально торчали осколки костей, на которых сидели целые грозди грызущих мясо червей; раны на телах затягивались и срастались заново, повторяя омерзительный кровавый цикл. Но, самое страшное, в очертаниях улиц и домов алхимик безошибочно узнал Ли Юэ. Самый разгар праздника морских фонарей.      Зрелище ужасало не только своей омерзительностью, но и чудовищной неправильностью. Это было словно смотреть двумя парами глаз одновременно – одно время всё было хорошо, увиденное Мором ничем не отличалось от виденья обычного человека, но стоило фокусу его внимания чуть ослабнуть, как поверх наслаивались жгущие синапсы мысли, обращая праздничный город в кровавое побоище.      Воспоминание сменилось следующим, куда меньше окрашенным в красный. В нём Морскитар шёл вместе с Кайри, Кли и Беннетом, рассматривая торговые лавки. О, как он старался не смотреть на друзей! Сковывал разум, обострял внимание, пытаясь взять под контроль своё безумие. Однако неизбежно кто-то попадал в поле зрения – Альбедо мог ощущать, как душа несчастного фантома кричит в такие моменты, стараясь пересилить себя. Вот попался на глаза Кай, весело рассказывающий какой-то анекдот. Мор улыбается, отвечает, успевает даже протянуть запрятанную сладость. И в тот же момент видит, словно он же пробивает виноделу грудь и выдирает ещё бьющееся сердце с корнем под отвратительный треск лопающихся артерий. Вот подошёл Беннет, тоже претендуя на одно сладкое данго. Фантому нравился этот мальчик…, а потому вдвое больнее было видеть образ, будто он протягивает руки и с коротким хрустом сворачивает ему шею. С настоящим шоком алхимик понял, что подобное же охотник увидит и с Кли; уже увидел, как охотник сжимает её маленькую головку, положив большие пальцы на глаза, но Морскитар резко вытолкнул любимого из своего разума, не желая мучить его подобным.      Пускай “толчок” был лишь на уровне мыслей, Альбедо дёрнулся так, будто и в правду толкнули. Его руки дрожали, сердце бешено билось в груди. Охотник всё ещё обнимал его, но не крепко, давая свободу всем движениям, и словно обмякнув – руки не были напряжены ни в одном мускуле. Всё тело алхимика сковал холод от осознания, что мрачный парень просто даёт ему возможность убежать, если хочется.      — Пожалуйста, не ненавидь меня за это, – сказал он таким голосом, словно не верил, что его просьбу исполнят. – Ничего такого я на самом деле не хочу.      Постепенно чувство страха сменилось на сострадание. Светлый вдруг понял, как паршиво выглядит для такого момента – весь дрожит, словно и вправду ужасается своего же возлюбленного. Он задавил в себе всякий трепет и прижался к парню снова, показывая, что всё хорошо.      — Почему ты видишь это? – был его следующий вопрос. – Ты болен?      — Хм… Наверное. Хотя, этот недуг я точно создал себе сам. Знаешь, в чём особенность Рассекателя? – Фантом указал за спину на свою верную глефу. – Он жаждет крови. В прямом смысле. Он поглощает кровь, попавшую на навершие, и, чем больше пьёт, тем острее его лезвие. – Воин выдержал паузу, потирая похолодевшие пальцы милого. – С тех пор, как Рассекатель стал моим, лезвие ни разу не затупилось. Ни разу… После стольких лет охоты моё сознание привыкло видеть кровь повсюду, а разум всегда придумывает… подобное, - с ужасающей тоской сказал он, указав себе на голову. – Да и в прошлом было много плохих моментов. Они покорёжили мне мозги - больше никак не скажешь. Но я научился с этим жить.      На долгую минуту в комнате воцарилась абсолютная тишина. Только вой ветра и отбиваемая снежинками по окну дробь наполняли окружение. В этой тишине Альбедо не мог найти покоя. Он смотрел в лицо охотника, чувствуя кошмарное узнавание. То самое выражение на мрачном лице… Глаза, преисполненные тоски, редко двигались, избегая его взгляда. Вот, значит, о чём он думал в такие моменты. Отчаянно старался сдержать собственные мысли, привести их в порядок. Снова и снова фокусировался на чём-то, дабы загнать это проклятье обратно в глубины разума. Нет передышки. Нет покоя. Нет избавления.      Белокурый крепко сжал кулаки. Со всей твёрдостью потребовал:      — Покажи мне своё прошлое. Всё. Я должен знать всё! – Не давая себя прервать, продолжал говорить: - Я хочу тебе помочь, но я не могу помогать тебе с болезнью, не зная её причин. Прошу, не говори сейчас ничего и не спорь! Просто покажи мне и не бойся за меня. Если хочешь, будем думать об этом, как о… эксперименте. Выясним, сколько я могу держаться в чужих чертогах. Хорошо? …      Морскитар видел, что выбора у него особо не оставалось. Альбедо наполнился решимостью, и у фантома не было ничего, способного переменить его решение. В третий раз за день охотник протянул алхимику руку, приглашая в свои воспоминания и всей душой надеясь, что всё это не кончится плохо. Рождение тени.      Это было время чудовищных проливных дождей. Гроза шла неделю подряд, размывая землю и сотрясая небо раскатами оглушающего грома, разрывающего воздух каждую минуту.      Катаклизм опустился на маленький город – зловещий старый город тысячи преступлений. Общее напряжение было ужасно. Люди боялись выходить на улицы, прятались в обшарпанных серых домах, позволив странному необъяснимому страху прийти на смену привычной апатии. Череда природных бедствий прерывалась для них предчувствием жуткой эфирной опасности; опасности масштабной и всеохватывающей, какую можно вообразить себе только в ужаснейших ночных кошмарах. Аура тонкого непостижимого страха нависла над домами и становилась тем гуще, чем ближе было обветшалое полузаброшенное здание больницы. Там – в длинных коридорах, покрытых паутиной изъеденных коррозией труб, и под нестерпимый писк бегающих по вентиляции бесчисленных крыс – раздавался крик рожающей в мучениях женщины.      Двое врачей пребывали в операционной, работая под холодным светом мигающих ламп. Роды проходили тяжело, женщина была недалеко от болевого шока. Врачи все были в холодном поту, но отнюдь не из-за душераздирающих криков женщины, нет. К подобному они давно привыкли. Просто они чётче всех в городе ощущали, как инстинкты вдруг начинали требовать от них спасаться от некой угрозы, что даже увидеть было нельзя.      Наконец, они подняли появившегося на свет ребёнка, перерезали пуповину, и в операционной прозвучало одно лишь их слово:      — Мальчик.      Их облегчение от подходящей к концу тяжёлой работы длилось лишь мгновение. Потом же, крича и плача, дитя посмотрело на них, заставив трусливо задрожать. Его глаза были как две маленькие, но поразительно яркие кровавые звезды, цвета столь насыщенного, словно их блеск исходил из какого-то другого мира – пугающего и бесконечно чуждого человеку. Мало того, с каждой секундой его крика, аура страха вокруг становилась сильнее, а ужас окружающих постепенно начал перерождаться в панические крики. Врачи пятились, не заметив сбили поднос с хирургическими инструментами со стола, заставив те с грохотом посыпаться на плиточный пол. В конце концов, двое мужчин бросились в бегство, бросая ребёнка на пол – лишь в последний момент решились опустить его чуть ниже, дабы он не разбился. Новорожденный упал на скальпель, получив порез на спине.      В операционной развернулась сцена ужасная. Женщина, сумевшая сползти на пол, забилась в угол, прижав колени к себе и плача от кошмара, пропитавшего сам воздух. Младенец пронзительно кричал от боли и гнетущего одиночества, которыми встретил его этот мир. Бесконечно долго мать тряслась в углу, порой крича вместе с сыном от сводящего с ума ужаса, но, даже когда эманации страха вокруг ребёнка начали стихать, женщина не выходила из своего укрытия. Её уже пугало не необъяснимое чувство опасности, а непонимание; непонимание, что за существо с горящими кровью глазами она породила. …      Вдруг дверь операционной резко распахнулась, впуская поток сырого прогорклого воздуха. В проходе никого не было видно, словно двери сами решили открыться. Однако скоро пространство перед ними стало темнеть, источать странную чёрную дымку. Из образовавшегося клуба тёмного тумана будто бы вышел в реальный мир высокий крепкий человек, одетый в грубый комбинезон, слабо облегающий тело. Его тёмная кожа ещё долю мгновения источала чёрную дымку. Чёткие черты объявившегося из неоткуда мужчины женщина рассмотреть не могла – слёзы застилали глаза. Да и, к тому же, всё её внимание было скорее не на лице незнакомца, а на тяжёлой винтовке, покоящейся у него на руках.      Гость сделал пару шагов вперёд, осматривая ребёнка. Не подходил близко – красные глаза заставляли даже его отшатнуться назад.      — Поздравляю с пополнением, - наконец, сказал незнакомец женщине низким басовым голосом, с чем-то вроде трепета и восхищения смотря на младенца. – У тебя родился необычный ребёнок.      Мать не выглядела слишком радостной от поздравления. Гость же непрерывно смотрел на младенца, чувствуя, как от его взгляда и самого присутствия стыла кровь в жилах. Поражался… Вдруг резко поднял винтовку, нацелив её на вскрикнувшую женщину.      — Покорми его, - приказал незнакомец. Предохранитель оружия угрожающе щёлкнул.      Несчастная словно стала немой. С одной стороны – целящийся ей прямо в голову гость. С другой – ребёнок, которого она боялась, как смерти. Мог ли выбор быть ужаснее…?      Мужчина чуть приподнял винтовку и выстрелил! Разрывной патрон врезался в стену, оглушая женщину грохотом подрыва и осыпая целой кучей раздробленного щебня.      — Сей-час! – сказал незнакомец так громко, чтобы его услышали сквозь звон в ушах.      Даже кормя младенца грудью, мать старалась на него не смотреть. Аура страха растворилась, не оставив и следа, но маленькие алые глазки всё так же пронизывали, пробирали до костей.      Кормилица знала – самой ей не понять происходящего. А вот незнакомец, очевидно, что-то знал, а потому она – быть может, слишком устав, чтобы бояться стрелка – спросила у того:      — … Что он такое?      — “Что”?! Я не ослышался сейчас? – Взгляд глаз цвета стали заставил вопрошающую забыть про уверенность голоса. Мужчина раздражённо выдохнул, ставя винтовку обратно на предохранитель. – Твой ребёнок – фантом. Брат мне и многим нам подобным, а потому прибери-ка свой пыл… Тебе он кажется чудовищем, да? Но это ты сказала “что”, глядя на родного сына. Кто из вас после этого настоящее чудовище? – Он развернулся и, убедившись в последний раз, что мать крепко держит дитя, всё таким же спокойным и рассудительным тоном сказал: - Я не в обиде на тебя за твоё невежество, но позволь предостеречь. Этот мир старый. Он увядает, кашляет и стонет от разрывающей его изнутри болезни. В твоих руках сейчас начинает дремать крупица того немногого лекарства, что доступно миру. Мне не известно, что у тебя на уме, но готов дать тебе клятву. Навредишь нашему брату – умрёшь.      С этими словами он исчез в дверном проёме, вновь растворяясь в тёмном дыме. …      Спустя несколько часов после родов женщина встретилась с мужем в темноте и сырости коридоров. Их встреча была в абсолютном уединении, словно у воров, промышляющих в ночи. Мать держала укутанного в тряпичные пелёнки младенца, протягивая его мужу со слезами на глазах и подлинным ужасом на лице. В тот вечер прозвучало мало слов, одними из которых была слезливая просьба женщины: “Избавься от него. Отнеси, куда сможешь, но быстро. Нам нужно бежать!”      В тот вечер прозвучало мало слов, и ни одно из них не было понятно ребёнку. И, при том, стоило потрясающим в своей холодности словам матери слететь с её губ, младенец снова закричал, словно предчувствуя беду. Слёзы же его не могли пробиться сквозь тряпку, коей ему завязали глаза…      Покорный воле своей любви, муж отдал младенца первому же плуту, что предложил ему за мальчика канистру с бензином и пару банок консервов. Сделка была заключена за пару секунд, но путь, что начинал ребёнок с этого момента, был долог…      Его понесли в места, где развращённые и лишённые всего человеческого люди смотрели на живой товар. Судьба здесь решалась тем, кто больше заплатит; новорожденного купила женщина, одетая в необычно богатое для тех мест элегантное платье и сопровождаемая охранником. И, пускай она выглядела не бедно, именно ей подаренная судьба была для младенца самой страшной из всех, что могла наступить…      — Моя жизнь началась в приюте “Тихий кров”, - говорил Морскитар, устало выдыхая. Горячий поток воздуха прошёл по коже Альбедо согревающей волной. – Такая банальная судьба, наверное. В моём мире всегда была проблема – переполненные детдома… Вот только это был не приют. На самом деле сложно было найти ту бесчувственную сволочь, что сдаст ребёнка в “Тихий кров”. Даже нежеланных детей почти никто добровольно не сдавал в рабство… Да. Это было логово рабовладельцев. “Приют” этот вырос на руинах старого завода. И эта… Эта погань создала на них своё предприятие. Воспитанников отправляли шить одежду, едва те начинали ходить. Ну… ту часть нас, что были способны выжить в вечных побоях и пытках. Хозяйку приюта заботила только прибыль, а “персонал” мог отрываться на нас, как захочет. В такое место набирали только отпетых головорезов. – Фантом поёжился. Его глаза уже давно смотрели в никуда. – У нас не было выхода оттуда. Работали на станках вплоть до четырнадцати лет. Дальше детей делили на группы. Самых красивых продавали богатым извращенцам. Крепких и здоровых – на подпольные бои. А больных, умирающих или уже мёртвых… на конвейер.      — Я не знаю, что такое конвейер, но у меня плохое предчувствие насчёт этого названия, - сказал бледный алхимик.      — Твоё предчувствие тебя не подводит. Так называли ещё один цех в “Тихом крове”. Туда доставляли из внешнего мира сгнившее мясо, кости и всякое такое, чтобы переработать в питательные пайки. Персонал не видел разницы между свиной тушей и трупом ребёнка. Конвейер перемалывал всё.      Восемь лет прошло с момента, как ребёнок попал в приют. За шесть из них он уже познал боль, несомую кнутом, успел почувствовать голод. Однако эти мрачные шесть лет были самыми спокойными…      Мальчик не знал, как выглядит приют снаружи. Тот барак, в котором первые года его держали вместе с другими подрастающими, был расположен близко ко входу в завод, дабы создавать видимость, что это и в правду просто детский дом. Но даже оттуда дети не могли увидеть лицо бетонного монстра, пленившего их.      Теперь мальчик маршировал в плотной шеренге таких же, как он. Первые два года после щадящих бараков дали подросшим горечь каторжного труда. Каждая ошибка здесь наказывалась. Любая крупица недовольства выжигалась прилюдными избиениями и урезом без того скудного пайка. Никаких имён не существовало в этом месте. Мальчику, как и сотням детей, дали номер – А-11-38. Буква “А” означала, что он крепкий здоровьем…, а потому ему давали больше работы, чем другим. Одно утешало – в своём труде он был не один.      А-11-38 шёл в, казалось, бесконечной колонне детей по узкому коридору, никак не освещённому и пахнувшему отсыревающим щебнем. Все они были одеты в блекло-голубую одежду, сшитую на этом же заводе. Сзади доносилась брань подгоняющих охранников и резкий треск электрошокеров.      Дорога в цех лежала поперёк основного коридора, ведущего наружу. По нему воспитанники ходили каждый день, смотря на виднеющуюся через всегда открытые ворота волю. Видели поле травы, прорезанное широкой каменистой дорогой. Видели кусочек серого неба и даже деревья. Настоящие живые деревья! В том была изощрённая хитрость владельцев приюта: каждый день дети должны видеть кусочек свободы перед собой, дабы в них жила та маленькая ничтожная искра надежды, что не позволяла наложить на себя руки. А если эта искра разгоралась слишком ярко, и ребёнок пытался бежать, его привязывали к столбам, установленным прямо промеж ворот, и на глазах у всех пороли плётками, испещрёнными острыми шипами. Били до тех пор, пока тот не замолкал…      Мальчик дошёл до цеха, не заметив лёта времени. Только нестерпимый скрежет станков выдернул его из размышлений. Мысли были его единственными компаньонами – прочие дети сторонились его, сколько он себя помнил. Они даже тянули жребий, чтобы выяснить, кто следующим будет сидеть с красноглазым за соседним станком.      А-11-38 добродушно поприветствовал севших рядом мальчишек, превосходящих его и по росту и по возрасту. Те боязливо отвернулись. И так каждый раз. Один взгляд в глаза действовал сильнее десятка угрожающих побоями охранников.      Работа помогала забыться. Лучше было раствориться в бесконечном грохоте станков, отбросив на время все беды. Станок, на котором работал мальчик, был лишь один из сотен – в огромном ангаре умещалась целая армия портных. Сшитая на старых машинах одежда по нажатию рычага сбрасывалась со стола на медленно плывущую конвейерную ленту, позволяя вообще не вставать с рабочего места. Те же, кто пытались, тут же получали новые синяки от надсмотрщика.      День тянулся так же уныло и серо, как всегда. Душераздирающий скрежет механизмов давно стал привычен, как и полумрак ангара. Однако кое-что новое произошло в тот день…      Сшивая куски ткани между собой, маленький рабочий забывал о происходящем вокруг. Само тело начинало казаться запчастью станка, но пронзительный писк сумел вырвать мальца из этого состояния. Рискуя вызвать гнев охраны, он завертелся на месте и увидел бегущую прямо под ногами детей облезлую крысу. Её, очевидно, люто напугал грохот механизмов – совсем не видела, куда неслась. Когда же добежала до станка 11-38, испуганно вздрогнула и побежала от мальчика. Забежала в проход между механизмами – послышался глухой удар её падения на лист металла.      А-11-38 выглянул из-за угла стола, и тут же его сердце защемило. Крыса по глупости своей застряла между створок поршней, что толкали новую ткань на станки. Раз в пару минут такие механизмы приходили в движение, а потому через две минуты грызуну однозначно пришёл бы конец…      С десяток маленьких работников с ужасом посмотрели в сторону красноглазого, вставшего со своего места и протиснувшегося между станками.      — Давай… - с напряжением шептал мальчик, протягивая руку к крысе. – Ну, давай же!      Он мог дотянуться, вот только грызун метался и никак не давал себя схватить, пытался даже укусить. Поршни у дальних станков начали двигаться, создавая гулкий скрежет. Может это заставило крысу образумиться – А-11-38 выдернул её из ловушки за секунду до превращения зверька в кашу.      — Да! Я спас тебя! – радостно воскликнул ребёнок, прижимая к груди заметно присмиревшую крысу. – Спас, ха-ха! Всё хорошо, комочек, ты цел.      Он гладил ластившуюся к нему крыску, постепенно протискиваясь обратно к рабочему месту. Лишь на мгновение его глаза посмотрели на единственную вычищенную до блеска металлическую пластину на корпусе машины с выгравированным серийным номером. На зеркально чистой глади отразилось милое лицо, чудом сберегшееся от синяков и ссадин. Оно было миловидным и добрым; улыбка, цветущая на нём, несла в себе искренность и радость, какой было легко заразиться. Глаза, хоть и пугающие, светились весёлым детским задором, в чём-то глупым и наивным, но оттого очаровательным.      — Ты был таким милым в детстве, - сказал Альбедо растроганно. Посмотрел на лицо милого и, будто не найдя сходства, спросил: - Это точно ты?      — … Да. Это я.      Алхимик резко помрачнел. Вдруг понял, как, на самом деле, был правдив его юмор. Между А-11-38 и Мором была такая большая пропасть и во времени, и в характерах, что становилось страшно. Что такое происходило в промежуток между жизнями двух разных людей? К большому сожалению белокурого, идущее вперёд воспоминание красноречиво ответило на вопрос.      Едва мальчик выглянул из-за станков, как его резко схватили за руку и выдернули из проёма. Он полетел на пол – больно ударился плечом, а, когда открыл глаза, комочек шерсти уже убегал.      — Ты что творишь, мелюзга?! – заорал вставший над ним надсмотрщик.      — Там… Там крыса между поршнями застряла…! – пролепетал мальчик, уже чувствуя, как пара слезинок выкатилась из глаз      — И что?! Раздавило бы и чёрт с ней.      — Но ведь ей было бы больно!      Мужчина смотрел на него тупым взглядом. А-11-38 знал – единственная причина, почему его ещё не бьют, это упорное желание надзирателя понять, что вообще значат сказанные слова.      Наконец, мужчина оставил это занятие, и отреагировал на непонимание привычным способом – агрессией. Он достал дубинку, – на ней были привязаны два небольших тупых лезвия – поднял рыдающего от страха мальчонку и ударил того по лицу; по полу забарабанили капли крови.      Мальчик не кричал. Знал, это только раззадорит мучителя. Удар рассёк ему губы, заставив приличный кусок кожи безвольно повиснуть. Стоило вопросу: “Почему он не продолжает?” – отзвучать в голове, как надсмотрщик схватил его за волосы и потащил вперёд по коридору. А-11-38 не выдержал боли и закричал, чувствуя, как огромная рука выдирает целые белые клоки с противным треском.      — Отправишься в карцер! – сказал мужчина, заставляя маленького рабочего похолодеть.      — Нет, пожалуйста!!! Я же хорошо работал!!! – вопил ребёнок, цепляясь за пол.      Он смотрел на ряды таких же детей, как и он, ища хоть какой-нибудь поддержки. Пускай взглядом, одним единственным сочувствующим взглядом! Но они все до последнего уткнулись в свои станки, не смея отвлечься от работы. Боялись, что гнев надзирателя падёт и на них, если они хоть на секунду прервутся. …      Неделя в карцере – таков приговор. Всё же, нельзя было кричать. Своими воплями сам разжёг жестокость в мужчине.      Карцер – не просто место, смердящее от тех трупов, что там гнили. Здесь отбывали наказание без еды и почти без воды. А когда охранник подносил чашку дурно пахнувшей воды к пленнику, это ещё не значило, что он не захочет за это награду. Подвыпившая охрана сидела за дверьми и играла в карты. Проигрывались деньги… В таких условиях беспомощный ребёнок, прикованный к стене кандалами, легко мог стать способом выплеснуть злость.      Дверь узкой камеры открыли на восьмой день. За ней был залитый кровью мальчик с безвольно повисшей головой. Без сознания. Под носом виднелась корка запёкшейся крови, а губа всё так же выглядела, словно изодранный лоскут кожи. Синяки повсюду.      Надзиратель решил привести мальца в чувства “весёлым” способом. Применять электрошокер к таким юным было запрещено даже в стенах этого приюта, но кто помешает? Крысы что ли хозяйке донесут?      Он ткнул шокером мальчику прямо в грудь и дал разряд. Ребёнок тут же затрясся в судорогах, хрипя и пытаясь дышать! Мужчина смеялся от такого вида, но вдруг… Вдруг он отступил на три шага назад от увиденного. Искры заплясали у рта мальчонки, вырисовывая дуги у ран. Кожа начала сама собой затягиваться, а застывшая кровь осыпаться, подобно песку. Через несколько секунд на месте раны был лишь расчертивший губы двойной шрам. А-11-38 резко и громко вдохнул, позволяя гнилому воздуху ударить себе в лёгкие. Когда посмотрел в дверной проход, увидел уже убегающих охранников. По коридором только и разносилось единственное слово, выкрикиваемое ими: “Фантом! Фантом!!!”      — Мои умения проявились рано. Это естественная реакция на стресс, как я потом узнал. Чем тяжелее условия, тем быстрее ты пробуждаешься.      Альбедо с шоком во взгляде осматривал губы воина, находя на них тот самый шрам. Он был самым броским и глубоким, словно старался своим существованием напоминать о моменте первого глубокого ранения. Пальцы светлого мягко прошлись по нему. Юноша и раньше пытался представить себе боль, которую охотник получил, приобретая эти страшные следы из прошлого. Теперь же Альбедо знал историю одного. Знал и понимал – боль была в сто раз кошмарнее, чем он себе представлял.      — С тех пор охранники меня не трогали. Жизни это моей не улучшило, ведь появилась из-за этого новая проблема…      В десять лет А-11-38 уже слабо походил на себя прежнего. Время подточило его, как вода камень, заставляя огонёк в глазах заметно притухнуть. На нём теперь было намного меньше синяков – надсмотрщики возымели привычку прощать ему мелкие ошибки, вроде невнимательности или неудачного пошива в цеху. Но проблема в этом-то и была! Дети, которых продолжали всё так же бить, порой, без всякого повода, замечали необычно целёхонького паренька. Если раньше мальчика просто старались сторониться, то теперь откровенно избегали. Страх и злость смешивались в глазах, бросающих тому взгляды в спину. И не то чтобы кто-то из ребят понимал, что значит это слово - “фантом”. Все просто знали, что из-за этого один выскочка целее их. Травля, жестокие шутки, драки без причины - всё это стало частью жизни      А-11-38 обедал со всеми в обшей столовой. На этот раз приключилась беда – хозяйка приюта продала половину рациона куда-то на сторону. В итоге половине детей досталась вместо обычных трупных батончиков омерзительная на вид углеводная масса. С обычной свойственной только детям жестокостью те, кому повезло больше, смеялись над получившими “тарелки соплей” – так они говорили.      Мальчик оказался среди везучих – получил стакан воды и один батончик, размером с ладонь. В такие моменты ему казалось, что с каждым разом они всё меньше и меньше…      Он шёл между лавок, облепивших столы, и не находил где сесть. Нет, конечно, свободных мест было много, но только не для него. Дети толкались, садились туда, куда собирался он, прямо прогоняли – делали всё, чтобы красноглазый ушёл. Постепенно таким ужасным путём А-11-38 добрёл к своему привычному месту – стене, отгораживающей одну часть столовой от другой.      Мальчик сидел со своей порцией на полу, прислушиваясь ко всему происходящему вокруг. Обычно, редкие разговоры в обеденное время были одинаково тоскливы, но один голос привлёк его внимание. За стеной – буквально за поворотом – громко говорила какая-то девочка. Её голос выделялся – куда более живой и дерзкий, чем у остальных.      А-11-38 сел у самого поворота, выглядывая из-за стены. Смотрел, что происходит. По ту сторону было ещё много столов, за одним из которых сидела группа из совсем маленьких детей, непрерывно хнычущих. Тарелки слизи стояли перед ними не тронутыми. Рядом с ними, при этом, бродила бодрого вида девочка с длинными каштановыми волосами и карими глазами. Мальчик узнал её… Дети в приюте не имели имён, но часто выбирали себе клички взамен серых номеров. Это девчушка выбрала себе прозвище “Трис”.      — Ну же, ешьте! – просила она деток. – Не то распухните от голода.      — Мы не хотим, Трис! – сказал кто-то из группы. – Гадость! Они говорят, это сопли!      Непрерывное хныканье заставило мальчика за стеной самого потерять всякий аппетит. Ему было жалко их. Девочке, вставшей во главе стола, тоже, но она не поддалась унынию. Напротив, встала во весь рост и заявила:      — Вам нужно есть, а то не будет сил работать. Да и потом… Вы разве не знали? – она перешла на заговорщицкий тон. – У нас тут завёлся кое-кто…      Внимание детей она перехватила, чем явно была довольна. Она подняла руки перед собой, словно рассказывая какую-то страшную историю. Стала больше смешной, нежели страшной.      — У нас тут трое чудищ охотятся на детей! Утаскивают тех, кто самый тощий и слабый. – Она наращивала громкость голоса постепенно, не давая вниманию деток рассеяться. – Трое владык разложения! Сначала приходит владыка ночи Сник. Он крадёт у самых слабых их последние игрушки и с хохотом уходит в темноту. Потом приходит старый и больной Нурглич. Он дышит на непослушных, и те покрываются бородавками. А потом, о-о-о…! Потом приходит владыка-колдун Морскитар! Он приказывает крысам есть детей! Обгладывать до косточек!!!      Дети вскрикнули и тут же принялись есть противную, но, как оказалось, спасительную массу. Под довольным взглядом Трис уминали за обе щёки без вопросов и возражений.      А-11-38 с восхищением посмотрел на эту девочку. В ней было столько энергии, что мальчонка и сам вдруг наполнился силами. Вот только самой девчушке едва ли было просто… Детей она успокоила и дала им причину есть эту мерзость, но самой-то как себя убедить, что перед тобой не несъедобная гадость? Она села на самый край общей лавки – ближе всех к 11-38 – и начала без удовольствия есть слизь…      Нет, мальчик это так оставить не мог.      — Хэй. Кхм… Трис, да? – шепнул он из-за угла.      Она обратила на него внимание – дёрнулась от взгляда алых глаз. Однако, при этом, неожиданно смело подошла. Следуя кивкам и жестам села рядом – прямо на пол.      — Вот, возьми, - сказал мальчик хриплым голосом, протягивая трупный батончик. – Он твой.      — Ч… Что? Но почему?      — Ты придумала хорошую историю, - ответили ей с трудно выдавленной улыбкой.      Трис немного посмотрела на него с удивлением, – всё же, пытаясь избегать прямого взгляда в зрачки – а потом вдруг рассмеялась.      — Придумала? Да нет же, нет! Я просто стащила у охранника одну книжку и переделала историю оттуда на свой лад. Так что, не нужно…      — Бери. – Слово прозвучало твёрдо. Мальчик ткнул ей батончиком в нос. – Я же сказал – он твой. Ты… хорошая. Не должна есть ту гадость.      Снова он удивлял девочку. Однако она не стала спорить, нет. Напротив – с добротой посмотрела в алые глаза, превозмогая страх, приняла батончик… и разломила его на две равные части.      — Трис, - сказала она, протягивая новому другу половинку. – А тебя как обзывают?      А-11-38 уже было открыл рот, чтобы ответить… Как вдруг послышались шаги четырёх пар ног.      — Эй, белоснежка! – прокричал какой-то подросток      Мальчик тут же вскочил, предчувствуя опасность. Как оказалось, не зря.      Это был голос заводилы местной шайки, насколько их вообще можно было так назвать. Просто четверо подростков, сохранивших сил достаточно, чтобы отбирать еду у других.      — А ну-ка дай это! – приказал главарь, уже вырывая половинку из рук 11-38.      Малец не сопротивлялся – всё равно не совладать с ним. Мало того, в руках главаря покоилась заточка, сделанная из ложки. Стопка батончиков, что нёс один из подпевал, красноречиво говорила, что никто не рисковал… Однако, когда подросток начал отбирать еду у брыкающейся Трис, паренёк не стерпел. Он толкнул его в живот, прокричав:      — Оставь её!      Драка началась быстро. Вся столовая наблюдала, как безнадёжно превосходящий противник бил вцепившегося в него мальца. Удары были играющими, подросток был уверен в своей силе, но даже так он не рассчитал и один раз заехал 11-38 по носу; кровь хлынула. Мальчик был в шаге от того чтобы упасть…, но вдруг он увидел, как трое подпевал отбирают у Трис батончик и больно бьют кинувшихся на защиту маленьких детей. По венам вдруг потекло раскалённое железо…!      11-38 со всей силы ударил главаря в локоть, заставляя выпустить заточку. Перехватил ту в полёте и вонзил остриём гаду в колено! Тот с воплем рухнул, приняв удар в лицо – теперь его черёд был истекать кровью.      С яростью, испугавшей всех, мальчик набросился на троих подпевал, бил в самые больные места. Заточкой оставлял царапины слишком глубокие, чтобы быть спокойным. В конце концов подростки бежали, выронив награбленное. Трупные батончики теперь лежали по всему полу…      А-11-38 собрал трофеи, с ещё не потухшей злостью осмотрев столовую. Не осталось и единого ребёнка, что не глядел на него теперь с ужасом. Единственными, кто не пялился на него, как на смерть во плоти, были Трис и группа уже знакомых ребятишек, стоявшие у парня за спиной.      Наконец, окровавленный малец повернулся к ним. Лампы над ним трещали, а лицо искрилось – кровь из носа текла всё меньше и меньше. С холодом, что останется с ним на всю жизнь, он сказал знакомой, указав на батончики:      — Раздай им. Теперь это всё ваше.      — Моя первая пролитая кровь… Её я никогда не забуду.      — … Пролитая ради других, - заметил алхимик, тут же получая недовольный ответ:      — Не нужно. Не превозноси меня. Эти четверо были отчаявшимися подростками, которые просто хотели выжить. Я отобрал у них наворованное, да, но я не вернул еду её владельцам. Отдал тем, кого посчитал достойными. В этом нет благородства.      Вьюга всё громче выла за окном, всё тяжелее становился скрип балок, гнущихся от силы ветра. Морскитар скорбно опустил глаза с выражением злости на лице. Злился на себя… Вот, чего он не хотел вспоминать. Ошибок, сотворённых когда-то. Вновь совесть начинала воздавать за них.      — … Эти дети стали для меня смыслом, - разорвал фантом тишину. – Забота о них дала повод проживать каждый новый день. Моё положение позволило дать им безопасность. Я ушёл из своего блока. Спал у входа в их барак, приглядывал на работах. Защищал от охраны… Однажды надзиратели хотели выпороть Трис, просто так - для “профилактики”. Заточка снова пригодилась. – Мор укрыл их почти с головой, грея всё внутри “кокона” дыханием. Чувствовал, что Альбедо становится холоднее. – Я понял, что гожусь на что-то. Да и был кто-то, не смотрящий на меня, как на демона. Остальные всё равно боялись меня, как огня, но Трис была не такой. Она и дала мне возможность не называться этим проклятым номером. Тогда она меня звала…      — Старший братец!      Жизнерадостный голос Трис не менялся год от года. Они выбежала из барака и с несмываемым выражением бодрости на лице побежала к сидящему в закоулке другу.      “Братец” занимал давно облюбованное место у вентиляционной шахты. Рядом с ним на полу раскинулось приличной толщины корка пепла и копоти, а поверх неё стоял самодельный вертел из металлических прутов и сломанных запчастей. Пахло жаренным мясом…      — Старший братец… - пропыхтела девушка, наконец, добегая до парня. – Ну, как? Готово? Они сейчас меня съедят, если не дать им что-то.      Прозвище, данное ему подругой, могло показаться странным, однако пришлось оно в пору. Им обоим было по двенадцать лет, но братец был крупнее и сильнее своих сверстников. Во многом благодаря диете на крысином мясе…      — Скоро, - коротко ответил он, вырезая из прожаренной тушки последние кости.      Трис хихикнула в предвкушении, садясь рядом с другом. Тот уже давно приноровился ловить крыс, бегающих по вентиляциям, а потому дети охраняемого им барака выглядели здоровее других. Девушка же собирала оставшиеся шкурки, косточки, и мастерила какие-никакие игрушки для ребятишек. В условиях “Тихого крова” всё это было роскошью, о какой прочим оставалось только мечтать.      — Сегодня к нам прибыла парочка новеньких, - сказала девушка, придвигаясь в плотную к парню. – Тебе бы показаться им. Может, эти будут не так трястись.      — Забудь. Они боятся меня, Трис.      Подруга с негодованием осмотрела их добытчика. Давно заметила – с каждым месяцем его манеры, голос, да и само лицо становились всё холоднее. Постепенно число шрамов на его теле росло. Один раз надсмотрщики - слишком нажравшиеся, чтобы чувствовать страх - сломали ему руку. Кость буквально торчала из предплечья, разрезая плоть и кожу. И этот перелом парень залечил самостоятельно, вправив кость и исцелив оставшиеся раны своей чудо-способностью. Справедливости ради, кость встала на место только благодаря ей… На шее был шрам от пореза, оставленного завистливыми подростками пытающимися украсть мясо. Таких случаев было предостаточно.      Вдруг Трис положила ему голову на плечо, плавно погладив парня по руке.      — Но я же не боюсь, - сказала она. – Значит и они могут.      Ей было в радость погреться с ним. Дни пошли холодные… Они уже дошли до того возраста, когда создаются парочки, но братец не надеялся на что-то. Подруга относилась к нему действительно, как к старшему брату – со всей теплотой и любовью, но, всё равно, только как к брату. И едва ли парень жаловался. Иметь рядом кого-то, готового назвать тебя частью семьи – дорогого стоит.      — Ладненько, ты свистни, когда будет готово. Пойду пока угомоню их.      Она побежала обратно в барак, где уже шла маленькая война. Есть один минус иметь под боком сытых и здоровых детей – в них частенько просыпается шалость. Но это маленькое неудобство Трис готова была терпеть ради их улыбающихся лиц.      Время отбоя старший братец проводил всегда одинаково – опёршись о стену у двери в барак. Слушал, что происходило внутри. Трис всегда рассказывала детям что-то на ночь, чтобы те спокойно спали, но на этот раз была ночь страшилок. Ребятишки ни в какую не хотели засыпать, а потому в ход пошла старая проверенная временем страшная сказка про владык разложения. Про Сника, забирающего самые дорогие вещи, Нурглича, дышащего болезнями, ну и, конечно, про страшного владыку-колдуна Морскитара, насылающего орды крыс. Дети больше всего боялись именно Морскитара, хотя бы потому что крыс, бегающих по вентиляции, слышали даже ночью.      Парню правда хотелось быть там – внутри. Вместе со всеми. Однако он не был настолько жестоким, чтобы дарить детям ночные кошмары своим присутствием. Оставалось только слушать истории каждый вечер и предаваться мечтаниям…      — Тебе не говорили, что подслушивать не хорошо?      Подросток резко дёрнулся. Вскочил на ноги, хватаясь за заточку.      Голос принадлежал незаметно подошедшей высокой женщине, одетой в необычно богатое элегантное платье. Её длинные восхитительные волосы были покрашены в такой же невероятный бардовый цвет. Хозяйка приюта…      Она редко появлялась на заводе и всегда была в окружении охранников. Как и на этот раз – несколько рослых мужчин сопровождали её. Они смотрели на мальчишку… и ухмылялись.      — Так значит, это ты тот фантом, да? – спросила она с фальшивой нежностью. – А глаза у тебя и вправду впечатляющие.      Вдруг воспоминание оборвалось.      — А? Почему ты прервал это? – спросил Альбедо, потирая висок. Такой резкий конец отдался тупой болью в голове.      — Не хочу вспоминать, что дальше.      Белокурый юноша не понимал такого резкого поворота. Видел только, как рассказчик замялся, нервно потирая запястья. Его тревога была столь очевидна, что алхимик взял его за руки, стараясь принести немного душе немного покоя. Тогда он и обратил внимание на необычные шрамы на запястье. Светлый видел их и раньше, но именно сейчас они начали ему казаться особенно пугающими. Это были кольца из небольших точек, обвивающие руки воина, словно браслеты.      — Всё дело в них, верно? – Альбедо прогладил запястья фантома, уже читая ответ на его лице. – Если не хочешь вспоминать – не нужно. Просто расскажи, как ты получил Их.      Ему долго не отвечали. Лишь когда молчание уже само по себе начало приносить неудобство, Мор тихо сказал:      — … Колючая проволока. – Он и не рассчитывал, что его поймут. Пытался вместо объяснений отмолчаться снова… однако почувствовал, что просто позорит себя. – Ладно, слушай… Я покажу тебе один фрагмент из того дня. Всего один! Но потом мы о нём больше не вспомним.      Интерес Альбедо разгорелся ярко, как никогда; он кивнул, даже не осмысливая этого. Все его мысли были только о том, чтобы быстрее вернуться в чертоги разума своего парня.      Воспоминание было размытым и нечётким – его всеми силами старались стереть из памяти. Однако образы из него сохранились достаточно, чтобы понять происходящее.      Вопящий от ужасающей боли мальчик был привязан руками и ногами к кровати. Шипы колючей проволоки впивались ему под кожу так глубоко, что повреждали сухожилия и вены. Каждое движение проносило лишь ещё больше боли, но не двигаться он не мог. К его груди были прикреплены два провода от аккумулятора большой мощности. Ток заставлял мышцы непроизвольно сокращаться, а руки дёргаться, вновь и вновь повреждая ткани об острейшие иглы. Электричество напитывало подростка, заставляя быстро восстанавливать повреждения, и в этом цикле агонии он провёл бесконечно долгое время. Его крики превращались в гулкий вой из-за кляпа, затыкающего рот.      Хозяйка отключила ток, только когда достаточно насладилась буквально сверкающим зрелищем. Она была полностью голой, а в руке у неё покоились два шприца. Иглу одного женщина тут же ввела себе в вену, давая себе дозу “Юдзё” – убойного наркотика, действующего помимо прочего, как мощнейший афродозиак.      — Что, сладкий? Больно? – Спросила она. Дала подростку пощёчину… - Больно?!      Хозяйка постепенно теряла человеческий вид. Её тело было прекрасным: стройные ноги, осиная талия, большая грудь – мечта мужчины. Однако наркотик подействовал. Между ног женщины ручьём текла смазка, а с сосков начинало капать молоко. Покрасневшее лицо было перекошено от такой омерзительной похоти, что наблюдателя могло и помутить…      Дальше воспоминание становилось всё более и более размытым. Хозяйка, воя от безумного вожделения, прокричала что-то про возбуждение и желании повеселиться. Она вколола парню второй шприц - по венам того словно потекла чистая кислота.      Альбедо сам вышел из чертогов; головокружение захватило его, явившись вслед за шоком. Алхимик закрыл рот ладонью, задавливая едва не вырвавшийся вскрик ужаса. Проклинал себя, за то что вообще поднял эту тему… Вот, значит, откуда была такая тревога на лице воина. Его первый раз был изнасилованием.      — Я не был первым, - прошептал охотник, сжимая руку на запястье. – Но оказался единственным, который выжил. Она колола смертельную дозу возбудителя. У мальчиков, попавших к ней, под конец просто останавливалось сердце… Но не у меня. – В его голосе начала прорезаться ярость. – Одно счастье, я стал для этой твари последним. Держался так долго, что ей пришлось принимать новые дозы, чтобы продолжать. Она, угх… - Охотник поёжился, схватившись за живот. Было ощущение, словно его вот-вот стошнит. – Она пускала в ход “игрушки”. Её любимыми были золотые когти на пальцах! У меня… вся грудь была в мясо…! – По его лбу стекла капля пота, а самому ему стало трудно дышать. Алхимик быстро придвинулся к нему, сдавив шею в объятьях. Помогло отвлечь внимание… - В конце был приступ. Захлебнулась собственной пеной… Я пролежал под её трупом несколько часов, пока охрана не решилась зайти.      Трис стояла над кроватью, роняя слёзы. Старший братец выглядел, словно мертвец… Его в коридор выбросила пара охранников, и, судя по тому, как они его там оставили, не добив, они были уверены – мальчику не жить.      Когда хозяйка умерла, по всему приюту начался хаос. Не потому что дети прознали об этом и как-то взбунтовались, нет. Беспорядки творили надсмотрщики. Сплочённая жестоким и коварным лидером организация превратилась в кучку враждующих банд за пару часов. Нашлось с десяток претендентов на главенство в “Тихом крове”.      На фоне творящейся бойни судьба одного мрачного подростка затерялась. Лишь самые верные из прислужников хозяйки избили и без того умирающего от отравления юнца просто из злобы и вытащили в коридоры, оставив подыхать. Вот только это был тот самый случай, когда иметь крупицу семьи – спасительно.      Девушка притащила друга в барак, по пути рыдая от его вида и его же болезненных хрипов. Каждое прикосновение причиняло братцу боль. Трис сама не знала, что сделает, когда доберётся до родного блока: её единственной мыслью было быстрее унести парня подальше от криков и яростных кличей дерущихся между собой охранников. В коридорах слышались даже выстрелы…      В бараке было так же темно, как и во всём остальном приюте. Лампы редко мигали, отдавая часть своей энергии парню, лежащему в позе эмбриона на металлической скрипучей кровати. Трис кружилась вокруг него, пытаясь сделать хоть что-то! Несколько рёбер друга были сломаны, а кожа приобрела мёртвенно-синеватый оттенок. Тяжёлое дыхание и ужасный цвет лица говорили о жесточайшей нехватке кислорода.      В воцарившемся хаосе Трис увидела возможность, какой не было многие годы. Она, рискуя собой, выбиралась наружу и воровала из разных мест фонари и светильники, принося их другу, дабы тот восстанавливался за их счёт. Но парню уже не хватало его способности, чтобы залечить повреждения! Что намного страшнее, сам он начинал постепенно терять волю к жизни. Каждый вздох приносил невыразимые мучения…      — Братец, давай же! – слышал он голос подруги. – Сейчас всё пройдёт! Просто продолжай и всё кончится!      В голове парня рождались страшные мысли. Спрашивал себя, зачем стараться, если можно просто прекратить. Дать ранам самим закончить это, прекратить навсегда его боль. Вдруг начал задумываться, а сколь многое его держит в этой жизни? Даже сквозь пелену не сходящих с глаз слёз он видел запрятавшихся от него подальше детей, которых он оберегал всё это время. Не понимал, зачем такому ужасному чудовищу с горящими кровью глазами вообще цепляться за свою жизнь. Однако эти мысли тут же пропали, когда он понял – если умрёт, некому будет защитить детей от хаоса, разгорающегося по всему приюту. Нет-нет, он ни за что не погибнет.      — Мэй, Тини, дайте больше одеял! – попросила Трис, трогая ледяные пальцы друга. – Ему холодно!      Холодно было всем – котельная в приюте прекратила работу. Бандитам просто было не до того; дети сидели по баракам, слишком напуганные чтобы бежать, а потому банды могли всецело отдать себя своим разборкам.      Дети не откликнулись на просьбу, всё также испуганно смотря на изломанного гостя.      — Да что с вами такое?! – закричала Трис, не в силах больше сдерживать гнев. – На его месте мог быть любой из вас! Но он бы сделал для вас всё!      С этими словами она начала бегать по бараку, собирая одеяла и бросая редкие строгие взгляды на сбившихся в кучку ребятишек.      Через время девушка вновь вышла из барака, надеясь найти снаружи немного алкоголя, дабы притупить боль друга. Мысленно умоляла подростка продержаться хотя бы чуть-чуть.      Дети, оставшиеся наедине с красноглазым, не знали, что для них страшнее: взгляд алых зрачков, виднеющихся сквозь приоткрытые веки, или же угрызения совести, подаренные Трис. И то, и то было одинаково ужасно.      Вдруг из толпы ребятишек вышла одна девочка – самая юная и маленькая. Она тащила за собой тряпичную игрушку, сшитую из шкурок крыс. Девочка сама была как куколка – крохотная и хрупкая. И именно она подошла к кровати поломанного парня, что уже пребывал где-то на полпути в мир мёртвых. Он был старше, сильнее и крупнее каждого ребёнка в бараке, однако девочка видела в нём лишь ещё одного мальчика, почему-то очень грустного и бледного.      — Б… братец? – окликнула она его, вспоминая, как называла подростка Трис. – Тебе ещё холодно?      Она никак не могла встретится с ним взглядами, думая, что несчастный её не слышит. На самом деле, всё было проще: свои, возможно, последние минуты братец не хотел проводить, пугая маленькую девочку до слёз.      — Вот, возьми! – Девчушка протянула ему игрушку. – Она тёплая.      — … С… сп… - Губы подростка дрожали, ни то от боли, ни то от растроганности. – Спаси… бо…      Он почувствовал, как малютка забралась к нему на кровать, оставив куклу ему в руках, и обняла его со спины.      Дети, следуя примеру самой младшей, постепенно начали подходить ближе. Всего в бараке их было двадцать человек, но не осталось и одного, что не проникся трогательной сценой. Кто-то доставал запрятанные на чёрный день трупные батончики, кто-то принялся протирать лоб раненного от холодного пота. А тем временем светильники, окружившие кровать, трещали всё яростнее, отдавая целебную энергию. Старший братец вновь почувствовал непреодолимую тягу к жизни, и вместе с ней к нему вернулись силы. Рёбра вправлялись и сращивались – через адскую боль и по-садистски долго.      В тот день Трис впервые застала друга окружённым теми, кого он пообещал защищать. Ей пришлось забрать свои слова назад – дети и сами делали всё, чтобы помочь своему вечно держащемуся в стороне защитнику.      Долгие часы они все провели вместе. Сначала, как братья по несчастью. Потом, как друзья. Затем – семья. Стоять рядом с подростком оказалось вовсе не так невыносимо, а страх от алых глаз теперь лишь служил напоминанием, почему этого защитника будут бояться даже головорезы-надзиратели. Да и потом… Трис не могла объяснить маленьким детям всех подробностей, но доходчиво донесла один факт: старший братец заставил проклятую хозяйку исчезнуть. Навсегда.      Они много разговаривали под не перестающими мигать лампами. Раны медленно, но верно заживали, и вскоре братец смог ходить. Наконец, спустя два года, проведённых в коридорах, он получил шанс поспать в кровати. Правда, вскоре пришлось проснуться. Сони – а именно так звали самую маленькую девочку – завизжала на весь барак. Тыкала пальцем в вентиляцию над кроватью, крича: “Морскитар! Он пришёл! Он пришёл!!!” Старший братец же, всё ещё сводимый судорогами, подпрыгнул к раскрытой шахте и схватил “Морскитара” за хвост. Это оказалась огромная толстая крыса, повадившаяся ползать по этой секции вентиляции. Что же, покоя это Сони не принесло, зато завтрак на день грядущий у компании был…      — Мы думали, что всё наладилось. Думали, что смерть жестокой хозяйки сделает жизнь хоть немного легче! Ха… Наша наивность была почти смешной. Войны банд продолжались слишком долго. Я мог ловить для детей крыс, но не в моих силах было прокормить двадцать ртов. Завод и раньше был ужасным местом, но, когда перестала приходить та немногая еда, что у нас была… Стало совсем невыносимо. Бандам не было до нас дела. Нужно было спасать свои жизни самим, пока оставался шанс. У меня появился план. Нужно было добраться до цехов. Там вентиляция была достаточно широкой, чтобы можно было пролезть. Потом по ней просто доползти до основного коридора. Там не было ничего, за что головорезы могли бы драться, а потому я думал, что мы просто выбежим на улицу. А там… Там уже было без разницы. Хотелось уже снаружи думать о том, куда податься.      План выглядел просто. Исполнение же оказалось иным. Много раз компания останавливалась за углами, пережидая, когда охранники уйдут со своих мест. Зачастую для того, чтобы задержать очередного ребёнка, пытающегося прорваться в столовую. На ожидания тратились минуты и минуты, но одно радовало – привычный запах ржавых от времени станков был всё ближе.      Когда добрались до заветной вентиляции, встала ещё одна проблема – крысы. А точнее то, как дети их боялись. Если бы кто-то закричал, конец побегу. Вот только грызуны вели себя… необычно. Старший братец пребывал в огромном напряжении, боялся за исход бегства, а потому мысленно кричал крысам убираться прочь! И они слушались. Мало того, чем сильнее была тревога подростка, тем быстрее грызуны выполняли эту мысленную команду, зачастую убегая туда, куда парню хотелось. Подросток не понимал, в чём дело, да и не хотел понимать.      Наконец, в шахте начал чувствоваться свежий ветерок. Тусклый свет сиял в конце. И в конце же всех посетил настоящий ужас – проход закрыт! Решётка, прикрепленная на болты, преградила путь. Сони, больше всех радующаяся, что можно будет выбраться, заплакала, бросившись в объятья Трис, но… старший братец был не согласен. Всё не могло кончится так! Он начал с яростным безрассудством бить по решётке ногами. Грохот стоял просто невыносимый, однако гнев подростка дал результат – старые болты соскочили с резьбы, и решётка упала.      Они бежали. Неслись со всех ног к раскрытым воротам, подгоняя младших. Осталась позади проклятая дорога, по которой они шли каждый день, печально смотря на внешний мир. На тот его кусочек, что теперь был всё ближе и ближе. Братец бежал, держа Трис за руку. Теперь всё представало ему не напрасным. Годы и годы в заточении начали казаться лишь долгим и мучительным вступлением к этому моменту. Дню, когда он выведет этих детей отсюда, подарит новую жизнь! Само его существование вдруг наполнилось смыслом…      И так же внезапно раздалась автоматная очередь.      Дети сбежались в кучку, по привычке держась ближе к Трис. Старший братец же расставил руки в стороны и пятился – закрывал собой семью. Впереди из-за ворот показался десяток вооружённых мужчин…      — Так-так-так… - медленно проговорил самый рослый из них. – Я смотрю, у нас беглецы. Думаете, раз взрослые заняты, то можно творить любую фигню, да?      Детей сковал такой страх, какого они не чувствовали никогда за свою печальную жизнь, однако хуже всех выглядел мрачный подросток. Трис смотрела на него и видела того же полу мертвеца, что пару дней назад готовился испустить последний дух      — Вы всё ещё собственность приюта, - продолжил главарь, наставляя автомат на ребятишек. – Но мы сейчас слишком заняты, чтобы возится с вами. Так что давайте-ка выдавайте, кто вас надоумил, и спокойно всё порешим. – Дети смотрели на оружие давно мокрыми глазами. Будто стараясь выбить из них больше страданий, мужчина добавил: - Иначе ляжете все вместе.      Всё порушилось. За пару секунд канули в небытие все надежды. Трис прижимала к себе Сони, бегая глазами по всему залу. В панике пыталась найти хоть что-то, способное помочь! Молилась о чуде… Не сразу заметила, что дети все как один молчат, заставляя надзирателей серьёзно злиться. Тишину же разорвала холодящая душу фраза.      — Я надоумил! – выкрикнул братец во всеуслышание. – Это я… Они шли за мной.      Никогда ещё парень не видел такой мерзкой ухмылки, как у надзирателя в тот момент. От неё пришлось не по себе даже головорезам, окружающим его.      — Шеф, это же тот фантом, - одёрнул начальника какой-то юный бандит, не успевший даже первый пух под губами отрастить. – Может ну его к…      — Заткнись! – проорал “шеф”, толкнув подчинённого. – Тащи его сюда!      Пока братца вели вперёд, с его лица не спадала маска смерти. Ведущий его подросток сам, похоже, едва понимал, в какую организацию угодил. Боялся не меньше пленного, но едва ли это успокаивало мрачного парня.      Его довели до двух столбов, стоящих прямо в проёме врат. Когда те попали в поле зрения, парень задрожал, как осиновый лист.      — Привяжите его. А вы… - Надзиратель указал на толпу. - Вы смотрите, что сейчас с ним будет.      Пара здоровых парней держала вырывающегося и вопящего подростка. Тот прекрасно понимал, что его ждёт – десятки раз наблюдал, как пытающихся сбежать убивают на этом самом месте, буквально сдирая мясо с костей. Ещё лучше понимал, что это неизбежно. Либо он умрёт, либо умрут все, но право кричать – кричать в последний раз в жизни – он оставлял за собой.      Юный бандит, что привязывал его руки к столбам, сам был бледен, как кость. Малец вопил пронзительно; от этого крика кровь стыла в жилах. Должно быть, в этот момент начинающий преступник понял, что “Тихий кров” – это не место, где можно по-лёгкому заработать на жизнь, иногда кошмаря малолеток. Может, у него даже проснулась совесть…, однако она быстро сменилась на ужас, когда старшие протянули ему кнут, усеянный ржавыми шипами и привязанными лезвиями.      — Бей, - сказали ему. – Одежду с него можешь не снимать. Всё равно пробьёт, ха-ха.      Под угрозой расправы юнца уговорили встать за спиной обречённого и приготовиться к замаху. Ребёнок, привязанный к столбам, рыдал и отчаянно вырывался, перетирая верёвками себе руки до крови. Ужасное зрелище, но юный бандит решил, что своя шкура ему, всё же, дороже. Уже сделал замах… …      Надзиратели смотрели на застывшего подопечного с нескрываемой злобой. Даже главарь уже дёрнулся, чтобы проучить подпевалу, но не смог подойти. Аура страха вокруг мрачного паренька была кошмарной.      С каждым криком голос братца становился всё яростнее. Даже испуганные дети почувствовали растущую вокруг него опасность – блеск в алых глазах становился всё ярче и злее, заставляя пошатнуться каждого, на кого падёт отчаянный взор. Закончилось всё это одним оглушительным по силе воплем, волной разошедшимся вокруг. Каждый присутствующий почувствовал от него такую тревогу в груди, от которой хотелось броситься наутёк, не жалея ног.      Шанса опомниться у надзирателей не было – их время истекло. По вентиляции забарабанили сотни крохотных лап… Целой облезлой ордой крысы бежали на зов. Их было так много, что несколько труб на потолке сломались, высыпая из себя отвратительно пищащий поток грызунов.      Вооружённые мужчины дрогнули. Они было бросились бежать наружу – к лесу… Но оттуда уже живой волной к приюту бежали мелкие грызуны, летели птицы. Уже скоро на ноги к бандитам начали прыгать подоспевшие крысы. Грызли, отрывали кусочки мяса и кожи под нескончаемые крики агонии. Кто-то из вооружённых пытался поливать грызунов очередями из автоматов… с понятным результатом; скоро и их с головой захлёстывала крысиная волна. В последний момент, опомнившись, юный бандит начал судорожно развязывать верёвки, держащие хрипло дышащего паренька. Пальцы тряслись от вида адских мучений буквально съедаемых заживо товарищей, и, когда последний узел был развязан, юноша повалил подростка наземь. Не потому что пытался убить, нет. Просто крысы начали обгладывать и его ноги, заставив рухнуть и вопить от боли.      — ПОЩАДИ!!! – кричал он отползающему фантому. Тот же в ответ с дикой яростью, смешанной со страхом, ударом ноги размозжил ему лицо.      Крысы сдирали кожу головорезов по кусочку, а подлетевшие птицы начали выклёвывать кровоточащее мясо. Большинство рабовладельцев уже не могло видеть, но оставались те, что с ужасом смотрели в алые глаза, будто умоляя убить их быстрее.      Старший братец смотрел на творящийся ад, чувствуя, как рвота подступает к горлу. Он не понимал, что происходит, почему животные едят их, но не трогают его. Почему он чувствует, будто может приказывать им…?! Все мысли исчезли, когда парень увидел детей – целых и невредимых – бегущих наружу, спасаясь от живой волны. Подросток не стал более и смотреть на затихающих охранников! Побежал впереди своей семьи, надеясь быстрее убраться с проклятого завода. …      Фантом бежал впереди прочих. Беглецы неслись вперёд, не желая даже смотреть в сторону приюта. Может, когда-то они и хотели посмотреть, как он выглядит снаружи, но теперь это желание потерялось в нужде убраться подальше.      Они остановились под кронами деревьев: их прерывистое дыхание прерывало спокойный шёпот встревоженной ветром листвы. Небо было таким, каким они его всегда и помнили – серым и тяжёлым, но теперь оно казалось им невероятно огромным. После жизни взаперти видеть подобное - сродни чуду.      — Мы, хах… - Мрачный подросток всё никак не мог прийти в себя. Отдышка ещё сильнее ухудшала самочувствие. – Мы свободны. Свободны!      Он развернулся к детям, криво улыбаясь. Пытался выдавить искреннюю улыбку, но ужас от произошедшего и картины корчащихся тел, застывшие перед глазами, убивали в нём собранность.      — Вы понимаете?! Можем делать, что хотим! Сейчас, хах… Сейчас убежим куда-нибудь, найдём себе новый дом, и…!      Слова застряли у него в горле. Блуждающий взгляд, затуманенный пеленой усталости, наконец, обратился к ребятишкам.      Они стояли, сбившись в кучку, вокруг бледной Трис. Она смотрела на друга… и глаза её были столь же полны страхом, как у юного бандита, которого фантом обрёк на смерть. Каждый в группе нёс во взгляде точно такой же ужас… Заставила же подростка похолодеть маленькая Сони, что уткнулась Трис с живот, рыдала, указывала на парня пальцем и кричала: “Морскитар! Морскитар!!!” … … …      Братец чувствовал, как их взгляды пробивают его тело, подобно пулям. Боль была уж точно, как от пулевых ранений… Он замотал головой, чувствуя, как по лицу скатываются капли слёз. Пятился. Споткнулся о большой корень и упал на землю, не сводя глаз с толпы ни на секунду. В конце концов, он вскочил и стремглав побежал вглубь леса, оставив дрожащих от самого его присутствия детей.      Минуты, часы… Он не знал, как долго бежал. Всё его внимание было только на том, чтобы перепрыгнуть очередной корень, пригнуться от ветки, оббежать овраг. Он бежал в никуда. Не было у него цели. Конечная точка не существовала… Была лишь одна мысль, занявшая весь разум, будто плесень, покрывшая стену целиком: “Я – Морскитар.” И он был Их Морскитаром. Их личным чудовищем, прятавшимся под кроватями и в вентиляционных шахтах всю жизнь… только лишь затем, чтобы вот так себя явить. Для них всё выглядело так, и больше ничто не способно было убедить их в обратном.      Лёгкие разрывало от тупой боли, но не эти ужасные чувства остановили бегуна. Нет, его бег прекратил торчащий из-под земли незамеченный корень. Парень упал, больно ударившись о землю. Не плакал. Не кричал… Голос его охрип. Парень говорил какие-то слова себе под нос – звучало, как шёпот призрака в ночи.      Он свернулся в позу эмбриона на голой земле. Не мог более стерпеть… Эта странная штука, – Солнце – о которой подросток слышал лишь в рассказах, на время выглянула из-за облаков. Уже опускалась к горизонту, окрашиваясь в огненно-красные цвета. Её свет слепил алые глаза, причинял им боль. Мысленно – ещё не до конца понимая, как он это делает – парень просил у всего вокруг не бросать его. Хотел, чтобы хоть кто-то с ним был… И на его зов снова ответили. Жуки, мелкие грызуны, улитки и тучи просыпающихся ночных бабочек медленно приближались к нему. Постепенно, словно тёмное одеяло, они укутывали мрачного фантома, забирались на него. Склизкие ощущения от этого не вызывали отвращения. Они лишь служили напоминанием, с какой компанией теперь беглецу придётся пребывать всю жизнь.      В тот день владыка-колдун Морскитар перестал быть детской страшилкой. Имя его себе взял настоящий живой повелитель крыс.      — … Моё первое убийство… - Мор дышал на шею алхимика, дрожащего, но отнюдь не от холода. – Первое применение главного умения. Первый день снаружи. Уникальный день… Оглядываясь назад, я думаю, что всё произошло правильно. – От этих слов зрачки Альбедо сузились. – Отнимать жизнь в первый раз сложнее всего. Дальше становится легче. Хотя до сих пор помню лицо этого… Древние, я даже не знаю, как его звали. Шестнадцатилетний пацан. Не успокаивает даже, что он из рабовладельцев. – Выражение мрачного спокойствия на его лице было самым страшным из всего. Апатия и полное принятие… - А насчёт детей… Почти никого из них я больше не видел. Оно было к лучшему. Может я и потерял смысл жизни, но вовремя понял – рядом с ними мне не место. Они все до единого боялись меня. Считали монстром. Мне нечего было им дать кроме страха.      — Ты подарил им свободу! – в отчаянии сказал Альбедо. Не мог придумать, как ещё облегчить ношу милого.      — Свободу? Да. А ещё подарил ночные кошмары на всю жизнь.      Белокурый не понимал, как можно быть настолько слепым к своим же заслугам. И это была лишь одна деталь из общей кошмарной картины… Алхимик долгое время пытался найти ответ, как нужно измотать человека, чтобы он, не боясь, бросался в одиночную охоту на огромных чудищ, наплевав на собственную жизнь. Сколь сильно нужно сломать, чтобы добиться такого презрения к себе. Воспоминания дали ответ – человека нужно не просто сломать. Его нужно уничтожить, разрушить окончательно и на оставшемся прахе сотворить нечто совершенно новое. И, что самое худшее, Альбедо чувствовал – этот мальчик, засыпающий в объятьях лесных тварей ещё далёк от Морскитара. Путь только начинается, и он обещает становиться лишь сложнее и мучительнее.      После долгой паузы, во время которой слышался лишь вой бури, фантом сказал:      — Тогда я всё ещё был наивен. Хах… Думал, что сложнее жизнь уже не станет. – Вдруг его губы растянулись в невесёлой улыбке и он с бездарным юмором добавил: - Но всё стало в разы хуже, когда я встретил учителя.