Ветра среди листьев клёна плачут

— Ой. — Убирать ты будешь, — Скар смотрел каким-то неразборчивым взглядом, которому из известных эмоций можно было присвоить только облегчение, и то с натяжкой. Чайльд виновато рассмеялся. Сидел он в кругу разбитого стекла, что хаотично было разбросано по полу. Все потому, что коридор Тарталья посчитал идеальным местом для скольжения – длинный, ровный пол, а ещё классные носки он купил недавно. Думал, хорошо будут скользить. Стекло здесь тоже появилось не случайно. Выбрал Тарталья идеальный день для посещения: с утра рано Казуха ушел на учебу, у Скара выходной, он спал до обеда. То есть, все утро свободно. А у Тартальи было несколько планов, один из которых – порадовать друга и его сожителя чем-то вкусным. Взгляд Аякса, пока он возился на кухне, то и дело попадал в коридор. Что Тарталью дернуло выбежать резко, повинуясь желаниям, с тарелкой в этот самый коридор, не знал даже черт. — А это ведь не наша, да? — под "не наша" Чайльд подразумевал, что предмет принадлежал Казухе. Понятно было отличие некоторой посуды: какую-то покупал Тарталья, какую-то привез Казуха. Скар пожал плечами. — Казухи. В данной ситуации этот жест не значил, что Скарамучча не знал. Просто по осколкам понять было сложно, и только вопрос Тартальи помог найти ответ. Раз Чайльд осознал отличие тарелок, значит эту он своей не признал. Чайльд моментально поник. Досадливый выдох, расстроенно опущенные брови – грусть, что отразилась на его лице, частично передалась и Скару. Кто знал, как Казуха может отреагировать? Вдруг ему безумно была важна эта тарелка? Вдруг она дорогая и очень ценная? Вдруг это семейная реликвия? Скарамучча помотал головой, отгоняя поток беспокойства. Все уже сделано – уже разбито – так зачем раскисать сейчас? От этого ни на душе лучше не будет, ни тарелка не склеится. — Блять, — Чайльд взялся за протянутую руку и аккуратно поднялся, иначе грозился наступить на осколки, — И что делать? Ответ Аякс не получил. Он смотрел на только проснувшегося друга, в лице которого от сна уже и следа не осталось. Задумчивость и серьезность его сменили. — Поищи в магазине такую же.

***

Скарамучча искренне надеялся, что все будет хорошо. Правда, после "господи" Казухи, который ещё и произнёс это с непонятной эмоцией, что-то уж не шло в сторону "хорошо", по-видимому. Казуха был определенно расстроен – это Скар понял сразу. Чайльд виновато перекатывался с пятки на носок, как нашкодивший ребёнок. Скарамучча невольно вспомнил, как вели себя его младшие братья в детстве: абсолютно также. На столе блестела посуда – сервиз, включавший в себя не только тарелки, одна из которых и была причиной такой дорогой покупки, но и кружки, столовые приборы, даже салфетки и, боже, это что, чайник? Казуха не знал как реагировать. Услышать с порога от Скара, что разбилась тарелка, было довольно досадно, но увидеть через несколько минут в кухне гору кучи всего помимо тарелок... И вся эта картина из виноватого Чайльда, невинного сервиза на столе, не относящегося ко всему этому Скарамуччи, – хотя, нет, все-таки относящегося, Чайльд то из-за него здесь, – и Казухи, что в непонятках стоял, выглядела настолько по-доброму глупой, что когда Каэдэхара после этого рассказывал её Сяо, парень рассмеялся, назвав ее смешной и милой. Честно, увидеть от Сяо подобного рода сообщения было не менее удивительно, чем увидеть дорогущий сервиз на столе в своей кухне. Подарок пришлось принять: Чайльд настаивал. Теперь по утрам Казуха наливал чай из красивого декоративного чайничка, что приятно согревал душу, пусть по началу его и мучила вина за подарок. Помимо всего этого изменилось кое-что и в восприятии Каэдэхары. Теперь на Тарталью и Скарамуччу он смотрел иначе. Раньше он не задумывался о том, сколько эти двое были знакомы, как они общались, как познакомились. Но теперь ответы были даже на те вопросы, которых никогда не существовало. Казуха и до этого видел в Аяксе что-то солнечное, яркое и теплое, ощущал его опеку над Скарамуччей, его заботу и понимание. И как же Казуху это радовало. На Тарталью всегда хотелось смотреть с улыбкой, он был одним из немногих, кто притягивал людей одной лишь своей аурой и настроением. Но сейчас в этом было нечто особенное. Чайльд со Скаром столько пережил, и Казухе хотелось его поблагодарить. Поблагодарить за то, что сохранил для него Скарамуччу. Самому же Скару стало намного легче. Все давнишние обиды он скинул, всего-лишь поделившись ими с Казухой. Говорить обо всем этом было до жути больно. Больно думать, говорить, вспоминать, делиться. И ведь Каэдэхара ничего не сделал. Выслушал, обнял и... все? Всю боль будто снял рукой, снял этими двумя действиями. Это, пусть слабо, но пугало. Кем был Казуха? Почему присутствие этого парня в его жизни кардинально её изменило? Скарамучча не знал и не смотрел в будущее. Он всегда жил настоящим. Не думал о том, что будет дальше, не думал о том, что когда-то им придется разойтись, и тогда он больше никогда не увидит Казуху. — Ты рассказал Казухе? — ну, а Чайльд решил спросить напрямую. Скар не опустил джойстик, промолчал и от плазмы не оторвал даже взгляда. Тарталья терпеливо вздохнул, возвращаясь к игре. — Он поблагодарил меня, — продолжил безрезультатно Чайльд. С последнего разговора по телефону – того самого, когда Скарамучча в итоге ушёл смотреть с Казухой фильм – прошло немало времени, а снова поговорить с другом так и не удалось. Чайльд решил изменить привычной просьбе рассказать напрямую и обдумать все самому, потому что от Скара ответа он, видимо, не дождался бы. Тарталья считал это хорошей идеей ровно до того момента, пока не пришел к довольно странным выводам. Странным не потому, что они были нелогичны и необычны, как сочетание пиццы и ананасов, а потому, что то, к чему пришёл Аякс, было сильно уж не в стиле Скарамуччи. — Ты в него влюбился? — Да. Джойстик с шумом упал на пол. Чайльд медленно повернул голову в сторону друга, беззаботно продолжающего игру. Если бы поворот головы сопровождался скрежетом, то сейчас он прозвучал намного протяжнее и противнее обычного: настолько, Тарталье казалось, потяжелела атмосфера вокруг него. Ну, вокруг Тартальи. Скарамучче, по неизвестной Аяксу причине, было абсолютно все равно, на то, что о его влюбленности вообще узнали. И это Тарталью напрягало больше всего. Хотя все-таки не это, а сам факт этой самой влюбленности. — Что? — вопрос, идеально описывающий состояние Чайльда и все происходящее в целом, был сопровожден нервным смешком. Несколько секунд длилось игнорирование, во время которого Тарталья успел проиграть, потому что про игру он забыл вовсе, к тому же джойстик с пола поднимать не рвался. На плазме вывелись результаты, и со стороны могло показаться, что Скарамучча их изучал, хотя на самом деле сейчас ему было не до них (и слава богу, потому что Чайльд бы тогда совсем не понял его похуизма относительно ситуации). Уставший взгляд фиолетовых глаз был направлен сквозь экран. О чем думал Скар? Ведь Чайльд понимал, что ему не все равно, пусть внешне этого и не было видно. Снова Чайльд молча ждал. Ждал, сам не знал чего – про заданный вопрос он уже забыл. Скарамучча глубоко вздохнул, наконец опуская руки на ноги, собранные в позу лотоса. — Я тоже в ахуе.

***

— Мучча, не хочешь на крышу? Неоно-фиолетовый блеск наушников, освещавший всю комнату, бросился Казухе в глаза в первую очередь. Скарамучча не сидел как обычно за столом и не делал что-то за компьютером, что уже смутило Каэдэхару. Парень лежал на кровати, спиной откинувшись на заправленное одеяло – и это все что мог видеть его сосед. Медленными шагами Казуха подошел к Скару. Почему он молчал? Спит? Игнорирует? Занят? Напрягло новое прозвище? На самом деле Скарамучча Казуху просто не слышал. В наушниках, что нестандартно было для него самого, играла громко музыка. Обычно он слушал её именно вне дома, во время поздних прогулок по ночным улицам, когда оставался один. Как бы сильно не хотелось слушать звуки, что ночью звучат совсем по-другому, лучшим решением было от них отвернуться. Скарамучча их любил, наверное, больше чего-либо другого, но оставаться наедине он просто не мог: это "наедине" превращалось в дуэт, в котором мысли неприятного рода утягивали Скара в свои вязкие, душащие объятия. А когда в голову бьют биты, когда голос неизвестных – или наоборот – певцов заменяет эти самые мысли, то становится легче. Удаётся ненадолго от самого себя отдохнуть. Но идти на улицу одному сейчас совсем не хотелось. Теперь, быть честным, ничего больше не хотелось одному. Скарамучча осознал это недавно по пути в университет. Он оставил наушники дома, шел, думая о чем-то совсем ни о чем, и резко произнес мысль вслух. А понял это тогда, когда не услышал ответа. Самым странным было то, что Казуху Скар рядом и не представлял. Но на каком-то подсознательном уровне, или, возможно, по привычке, он выразил то, что выразил бы Каэдэхаре, будь он тогда рядом. Влюбленность больше не пугала. Пугало то, к чему она могла привести. Скар видел, как люди от невзаимности с ума сходили, но он понимал, что такого с ним точно не будет. Оставалось лишь боязнь быть раскрытым. Что будет, если Казуха узнает? По причине, которой Скарамучча, конечно же, не придумал, ему казалось, что, узнай сосед о его чувствах, он в плохом случае начнет Скара ненавидеть, или уедет, или все вместе с ещё кучкой проблем, а в хорошем просто начнёт ощущать неприязнь, которую будет скрывать, что ему, Мучча уверен, не удастся. Хотя этот хороший случай тоже не был таким уж и хорошим. И выдерживать всю эту ношу мыслей, он как раз и не смог. Ливая из чата в дискорде без какого-либо предупреждения, хватая наушники с тумбы у кровати, упал на мягкое одеяло, наконец-то забываясь. В реальность его вернуло прикосновение к плечу, от неожиданности которого Скар вздрогнул. Казуха, чуть склонившись, смотрел ему в глаза, в своих же играла нотка неуверенности, какого-то переживания. Оба молчали: каждый ждал, когда начнет другой из них. Первый сдался Казуха. — Я хочу встретить рассвет, — парень выпрямился, одной из рук взялся за локоть другой, немного тупя взгляд. Скарамучча уже успел и наушники снять, и музыку отключить, и на чужом голосе теперь сидеть сосредоточенным. Голова, еще не отошедшая от долгого прослушивания абсолютно различных жанров музыки, не успела, спросонья, открыть дверь уставшим от скуки мыслям. — Прости, что не предупредил. Я не мог заснуть, а потом подумал, что можно дождаться рассвета, — Казуха сделал паузу: а стоило ли говорить правду? Но он быстро помотал головой (мысленно) и напомнил себе о недавнем с Сяо разговоре, чтобы отогнать сомнения. Кстати, Сяо стал Казуху теперь собой радовать. Нет, конечно, и до этого такое было тоже, но сейчас большая часть его действий приносила парню невольную улыбку и поднимала настроение. Тот и с Чайльдом ближе становился: один раз даже позволил прогуляться вчетвером с Альбедо и Чжун Ли, куда обычно Чайльд не допускался. И по отношению к Скару он стал чуть спокойнее. Тяжело подобрать, в чем именно он улучшился, ведь его огромное количество недоверия никуда не делось. Каэдэхара же не знал, как к нему подойти и сообщить, что на самом деле в прошлом Скара нет ничего связанного с убийствами и насилием. Ведь Сяо ничего кроме этого не был готов услышать, а сказать прямо, что не было насилия, Казуха не мог. Понятно, что под насилием Сяо подразумевал, что его совершал Скарамучча, а не оно над ним, потому Казуха не так уж на него и обижался. Точнее, поначалу он-то легкую обиду держал, но теперь Сяо даже помогать пытался. Как умел, конечно, и через силу, но зато пытался. Что, как раз, случилось и в этот день. По чистой случайности, по двум причинам, одна из которых неоглашаема, Сяо вторую половину ночи не спал. Первая причина – это просмотр ужастика с Альбедо, который уломал боящегося их Сяо посмотреть вместе. Сяо, вообще, боялся не атмосферы, монстров или трупов, а скримеров, которые то и дело заставляли сердце останавливаться. Почему не мог заснуть Казуха, он не знал, как не знал и Сяо. Спросить у Альбедо, частично в этом разбирающегося, было нельзя, ведь тот крепко спал, и будить его не стоило. Потому именно Сяо в эту ночь подтолкнул Казуху на ступень "уверенность для игроков на прогрессе", пусть Каэдэхара и не совсем понимал, что это значило. От Сяо Казуха также узнал, что Скар неожиданно и без единого комментария ушел из сети: leafwind: ?Какой сети adepte: ну я сейчас читаю чат в дисе, тут один наш знакомый (у него микро сломан) писал соо, когда все остальные разговаривали в голосовом leafwind: Не понял ничего leafwind: Ты же сам жаловался, что там нет гс adepte: голосовой чат. все были там, разговаривали. чел у которого сломан микрофон писал сообщения, но слушал остальных. так что тут только его соо и стики от Тао Из всего этого было проведено расследование, а именно переписка с Тартальей, которому, как по итогу оказалось, Скарамучча сказал, что хочет побыть один. leafwind: Эх и как теперь звать его adepte: как как блять ртом и голосовыми связками adepte: если он спит то не трогай его уже а если нет то спроси и все adepte: раз так любишь его то давай айда как говорит твоя байда делать что то ради чего то Дальше Сяо пригрозился сказать Казухе, что он (Казуха) его (Сяо) заебал, если Каэдэхара что-то не предпримет. leafwind: О нет это угрозы на пустом месте adepte: каком пустом месте КАЗУХА БЛЯТЬ Время близилось к четырём часам, Сяо уже заснул, понаписав по третьему кругу наставления, что "нужно быть решительным и так далее", что Казуха потом, во время десятисекундного перемещения из своей комнаты в чужую, прокрутил соответствующим кругом в голове. Казуха был уверен, что свой вклад Сяо действительно внес. Отбить мысли рода "ни странно ли прозвучит, если я правду скажу?" было намного легче, вспоминая каждый виртуальный подзатыльник, который Сяо успел другу наговорить. — И я хочу встретить его с тобой.

***

Казуха уже перестал стирать этот плед после каждого похода на крышу: теперь он больше никогда не будет использоваться для чего то другого – не было надобности стирать его почти каждый день. Он был обычный, синий. Когда Казуха когда-то с Альбедо гуглил как именно называется цвет, чтобы убедиться в утверждение Ала, узнал, что, если говорить красивым языком, он был лазурный, в чем и оказался прав художник. Такого цвета нередко бывало море: главное уметь поймать нужный момент времени. Сейчас оно было темным, почти сливалось с линией горизонта, откуда минут через десять должно было появиться солнце. Сверху небо уже посветлело, и только фиолетово-розовая полоса разделяла темноту, что соприкасалась с морем, и сине-серую светлость нового дня. Было тихо, абсолютно тихо. Все звуки: пение птиц, шелест листьев, – все осталось внизу, на нижних этажах. Казуха молчал, и Скарамучча молчал тоже. У этого явления уже даже было название "как обычно", которое один раз произнес в шутку Каэдэхара, разрезая эту обычную тишину. Было в этих посиделках что-то особенное. Из раза в раз, возвращаясь сюда, Казуха понимал, что ничего не изменилось – он вернулся на всю ту же крышу, с тем же самым человеком, с все тем же синим пледом – но на самом деле это было не так. Каждый раз что-то, пусть самое незаметное и незначительное, менялось. Время не стояло на месте: день сменялся днем, и все они были отличны друг от друга. "На сегодня все, пора возвращаться", – тикал таймер где-то в сознании, и Казуха с совсем лёгкой тоской на сердце уходил. Бросал взгляд, будто видел там самого себя, видел Скарамуччу, с которым несколькими секундами ранее они ещё стояли рядом. И каждый раз он оставлял часть себя. Маленькую, совсем крохотную часть своей души. Чтобы, пробегаясь через несколько недель, месяцев, а может даже лет по альбому из воспоминаний, что он создал в своей душе, натыкался на эти незалатанные дыры и вспоминал, где он был, что делал, когда хотел этот момент запомнить. Когда понимаешь, что жизнь двигается, не спрашивая тебя, хочешь ли ты этого вообще, невольно начинаешь задумываться, что многое теряешь. Сколько всего Казуха упустил из-за своей неуверенности, из-за боязни что-то потерять, когда он мог наоборот что-то приобрести. Ведь сколько стоило взять и признаться Скару, поставив на кон ту жизнь, какую безумно полюбил. И Казуха не смел рискнуть. И уже решил, что не собирается. Он был счастлив быть просто рядом со Скарамуччей, вот так вот сидеть, положив свою ладонь на тыльную сторону его, смотреть туда, где вот-вот взойдет солнце. Он был счастлив уже, был счастлив в данную минуту. И пусть мысли о том, что это счастье может стать ещё больше, блуждали в голове, называемые мечтами, Казуха переназывать их не хотел. Хотел, но не рискуя при этом остаться совсем без ничего. Казуха вернулся в реальность только тогда, когда Скарамучча поднялся с пледа. Горизонт уже не был синим. Теперь он принял светло-фиолетовый оттенок, и лишь самая малая его часть медленно загоралась красным. Скар не двигался – это был намек. Каэдэхара поднялся вслед за ним. На самом деле стоять у самых перил парень слегка боялся. Безобидная паника охватывала сердце, и в груди будто дул холодный ветер. В одиночку, потому, Казуха стоять бы не смог. Но рядом со Скарамуччей было спокойно. Хотя, казалось бы, наоборот – одному быть безопаснее, ты не упадешь, никто не сможет случайно толкнуть тебя рукой. Казуха не мог объяснить свое спокойствие, но мог объяснить доверие. Да и вообще, как он мог отказываться подходить к перилам, если в такие моменты Скарамучча выглядел живым? Пускай в последнее время его лицо и без крыши принимало умиротворенный вид, Казуха не мог упустить даже малейшую причину принести ему радость. Руки Скарамучча спрятал в карманы чёрных домашних штанов. Он был рад, что Казуха позвал его. Уставшая от несколькочасового прослушивания музыки голова наконец получила заслуженную дозу облегчения. Почему рядом с Казухой Скар не переживал? Почему именно рядом с объектом этих мыслей, самих мыслей не было? Скарамучча не думал об этом сейчас. Он думал об этом вчера и, возможно, будет думать об этом завтра. И каково было быть рядом с Казухой всегда? делать все вместе? На днях Скар задумался, каково было быть с Каэдэхарой в отношениях. Он бы хотел прогуливаться до университета со Скарамуччей по утрам, когда у самого не было занятий? Хотел бы засыпать в обнимку как в тот день? И что вообще значило "быть в отношениях"? У каждой пары ведь это проявлялось по разному. У кого-то в чем-то сходилось, в чем-то расходилось. И как, интересно, все разрешалось? А вдруг один партнер чего-то хотел, а второй – нет? Как тогда они с таким справлялись? Как находили компромисс? И, все-таки, хотелось быть рядом. Не просто встречать и провожать солнце, не просто разделять ужин и играть в игры. Это Скарамучча мог сделать и с Чайльдом. Сердце билось, и это биение отдавало свои желания теплотой в голову, где они рождались. Хотелось сделать то, что люди называют "провести жизнь вместе". Быть рядом – стоять в десятке сантиметров от Казухи и встречать рассвет – одно, а просыпаться с мыслью, что Казуха рядом – другое. Край солнца блеснул ярко-оранжевым огнем. — Ты мне нравишься. Фиолетовые волосы раздувал ветер. Казуха понял, что забыл, осознавал ли он вообще присутствие ветра до этого момента или нет. А теперь он не видел ничего кроме Скарамуччи и не мог поверить в услышанное. Солнце все больше демонстрировало себя: огненный шар, что сейчас горел белым светом внутри и красным по краям. Горизонт около него совсем перестал быть распознаваем. Слился с алыми краями, намекая узнать, что же стало этому причиной: "Вот оно – солнце". Казуха про него уже вовсе забыл. Скарамучча смотрел вперед, смотрел прямиком на рассвет, а видел в нем только знакомую радужку красных глаз. Скар не понимал, можно ли было назвать это признание осознанным, ведь в голове его не было ни одной мысли. Но это было уже неважно. Он знал точно, что произнес эти слова вслух. Казуха так резко повернул голову в его сторону и замер, что сложно было назвать это простым совпадением. Но Казуха убедиться не мог. Был, конечно, один вариант – тот самый рисковый, от которого зависело все... Каэдэхара как никогда хотел запечатлеть на фотографии то, что видел перед собой. Он не мог оторвать глаз от острых линий аккуратного профиля, прямых волос, что сейчас выглядели, раздуваемые ветром, необыкновенно мягкими. Чужая ладонь лежала бессмысленно на поручне перил. Казуха скользнул взглядом от самых кончиков пальцев, останавливаясь на запястьях. Сейчас так сильно хотелось провести ещё раз пальцами по рельефной коже, ощутить каждую неровность, а после мягко коснуться губами, будто напомнить, что сейчас все хорошо. По руке Казуха вернул внимание к лицу – еле слышный вдох сорвался с его губ. Во взгляде Скарамуччи, почти незаметном из-за угла просмотра, отражался рассвет. Он смотрел спокойно, его брови были опущены, но этот взгляд... Спустя долгое время после случившегося Каэдэхара знал, какую именно мысль, всплывшую в голове в этот день на крыше, нужно благодарить. — Ты мне тоже. «Если он действительно признался – он рискнул. Значит, это должен сделать и я» Скарамучча не ошибся. Ничего, кроме Казухи, не было важно больше в этот миг. Миг, в который Скар, повернувшись на соседа, встретился с ним взглядом. Никогда он не забудет, как светились глаза Казухи в тот день. Ярче восходящего солнца.