you make me

"Учитель Бан, в следующий четверг будет город, я был бы рад, если бы вы пришли меня поддержать" Чан лениво просматривал собственные заметки и мини-отчеты, чтобы внести их в отчет по практике, когда пришло сообщение от Чонина. Быстро кинул взгляд на календарь на столе — черт, именно этот день забит донельзя. Отказывать не хотелось, поэтому прежде, чем ответить, Чан честно напряг мозги, чтобы подумать, как можно было бы раскидать дела так, чтобы успеть к Чонину. Получалось, что никак. Отстой. "Извини, Чонин, именно в этот день никак. Но знай, что я буду поддерживать тебя мысленно. Надеюсь, у Хан Джисона получится быть рядом" Чонин на это ничего не ответил. Возможно, расстроился — Чан тоже. Несмотря на эпизод с проверкой сочинений, их отношения никак не изменились, и это не могло не радовать. Чонин был приятный, и Чану правда нравилось проводить с ним время, хотя и, сказать честно, получалось не так часто, как хотелось бы. Но у Чонина была своя жизнь, друзья, тренировки, а Чан лишь школьный приятель — если, конечно, можно так выразиться по отношению к учителю, с которым ладишь. Да и, может, оно к лучшему. Сейчас, спустя чуть больше, чем неделю с того разговора, Чан уже понимал — попасть на соревнования к Чонину все равно бы не получилось. Минхо сидел рядом с ним на полу и разливал соджу. Чанбин бы не одобрил — пить на полу в квартире, когда есть целый бар, где их всегда ждут. Но Минхо был не в том настроении, чтобы идти туда, где шумно и есть посторонние. В одиночестве тоже невыносимо, а лучший друг с университета не отказал в помощи. Чан не медлил и доли секунды, когда Минхо позвонил (что уже само по себе было редкостью) и абсолютно убитым голосом спросил, можно ли приехать. — Рассказывай, что... — Сначала выпьем, — перебил Минхо и протянул стопку. Чан послушно ударился стаканчиками и опрокинул рюмку. Минхо протер ладонями лицо и откинулся на стоящий сзади диван, задрав голову, а после рассмеялся. — Хен, это полный пиздец. Минхо очень редко звал Чана хеном. Настолько редко, что каждый раз это немного резало слух и точно давало понять, что что-то не то. Чан сочувственно поджал губы, ожидая, когда Минхо заговорит. Очевидно, что другу надо было выговориться, и он сделает это, когда соберется с мыслями. — Я просто идиот, — ввел Хо и начал рассказ. То, что Хван Хенджин был не просто второстепенной фигурой, на самом деле, стало понятно достаточно скоро. Не то, чтобы их отношения с Сынмином быстро развивались (Минхо был готов поспорить на то, что они не развивались вообще), но Минхо, хоть и был в большей части случаев ослеплен чувствами к Сынмину, все же умел соображать. Неопределенность — хотя для Кима все было достаточно определенно — их отношений достигла своего пика, и Минхо снова оказался на перепутье, где нужно было принять решение о том, что будет дальше. Такое было уже пару раз за все время их отношений, и каждый раз Минхо, очевидно, выбирал оставаться рядом. Этот раз не стал исключением. Минхо отчаянно цеплялся за любые поводы быть рядом с Сынмином, искал подтексты в его словах, намеки, — боже, как отчаянно он пытался доказать себе, что на самом деле Киму не похуй. Он занимался этим постоянно, но в этот раз как-то особенно усердно. Говорят, чаще всего пары, которые встречаются много лет, в итоге не женятся, а вот те, кто встречался не так долго и в итоге поженились — оказываются намного счастливее в браке. Наверное, здесь была такая же аналогия: если Ким Сынмин не ответил взаимностью в самом начале их странных отношений, было бы бесполезно искать какие-то намеки на чувства спустя столько времени. Минхо понимал это как никто другой, понимал просто прекрасно, но запихивал эти мысли от себя подальше, потому что надежда умирает последней. Решение далось ему нелегко, если не сказать, что это был тяжелейший выбор в его жизни. Да, были и другие отношения, с разными людьми, но Минхо ненавидел то, что никто из них не был так дорог, как Сынмин. Никого из них не хотелось держать так близко, так долго, чтобы насовсем. Ким Сынмин пресекал все попытки разговоров о взаимных чувствах на корню — но что Минхо обожал разговаривать с ним обо всем другом. Любить в одну сторону было тяжело, почти невыносимо, но Минхо привык. А чем дольше привычка, тем сложнее от нее избавиться. Сынмин — его самая дурная привычка, и Минхо ее слишком любил, чтобы избавиться. Он две недели ходил, как заторможенный, потому что постоянно думал, думал, думал — взвешивал все за и против, пытался найти для себя оправдания, а потом заставлял себя думать холодно, но все ответы, к которым он приходил, указывали только на одно. Когда Сынмин выгибался в его руках в последний раз, Минхо уже чувствовал когтистую лапу невыносимой тоски у себя на сердце. Он целовал Сынмина особенно нежно, особенно чувственно и горячо, надеясь вложить в эти ласки всю свою больную любовь и отдать ее Сынмину насовсем. Их последний раз был неторопливым, полным переплетаний пальцами, глубоких движений и теплых поцелуев. И Минхо был готов поклясться, что в этот раз Сынмин сам обнимал его и прижимал к себе, безропотно отвечал на все его ласки, словно чувствовал — от этого хоть волком вой. Он как обычно надел свою толстовку и застегнул джинсы. Провел рукой по волосам перед зеркалом, поправил одежду. Это было обыденно, он делал так всегда, но Минхо жадно ловил каждое его движение глазами, прислонившись к дверному косяку. Хо не мог заставить себя положить этому конец, это было выше его сил, это оказалось сложнее, чем он рисовал у себя в голове все это время. Он бы принял легче, если бы Сынмин ушел сам, ведь в конце концов это было бы очевидно, но рушить все самому... — Все нормально? — спросил Сынмин, уже собираясь выходить из квартиры. Он внимательно смотрел немного наклонив голову, словно пытаясь заглянуть в глаза Минхо, и ждал ответа. — Да, я немного... — уводишь не в ту степь, Минхо. Сынмин кивнул и открыл дверь, шагнул через порог. Минхо подошел к двери и окликнул его по имени. Сынмин остановился и обернулся. — Не приходи больше. Не надо. Выражение лица Сынмина ничуть не изменилось, он только внимательно посмотрел еще раз, несколько долгих секунд, а потом кивнул, развернулся, и ушел. Вот же блять. — Ух ты, так эта история подошла к концу? — Чан выглядел искренне удивленным и говорил без тени сарказма. — Честно сказать, я даже не думал о возможных исходах. Минхо печально усмехнулся. — Исход всегда был один, с самого начала. Сынмин мне об этом сказал сразу же и не ленился напоминать все это время. А я просто... блять, какой же дебил. — Ну, ну, — Чан поддерживающе похлопал друга по спине, а потом провел ладонью пару раз и оставил ее там. Минхо держался за голову и молчал. — Мне даже сказать больше нечего, знаешь, — бурчал он, опустив голову. — Я будто сейчас своими же руками себе... я не знаю даже, сердце выдрал. Чан поджал губы. Являясь человеком достаточно эмпатичным, он тяжело переживал страдания близких ему людей, и случай с Минхо не был исключением. Казалось, что на душе кошки заскребли еще пуще прежнего. К тому же, уж кого-кого, а Минхо видеть в таком состоянии было особенно больно. Друг всегда был очень расслабленным и не принимал обиды судьбы всерьез, не делился серьезными проблемами не потому что не хотел, а потому что правда не считал их серьезными. Он часто любил повторять, что это всего лишь жизненные ситуации, сколько уже пережили, переживем и эту. Минхо всегда легко отпускал людей, которые не хотели быть с ним, да и сам привязывался редко. Ему вообще больше кошки нравились, чем люди. — Ну, а что если... вдруг он сейчас поймет, что на самом деле что-то чувствовал к тебе все это время? Что будешь делать, если он вернется? Минхо рассмеялся, налил себе еще и выпил, вытер рот запястьем. — Поверь, я был бы самым счастливым человеком, но я знаю, что этого не произойдет. Не хочу снова давать себе надежду, я жил с этим несколько лет. Я выйду? Он кивнул в сторону балкона, намекая на то, что хотел бы покурить, и Чан кивнул, намереваясь пойти с ним просто за компанию. После захода солнца на улице достаточно прохладно, но все еще терпимо, чтобы постоять несколько минут без куртки. Тяжело вздохнув, Минхо вытащил сигарету из пачки и поджег. — Что чувствуешь сейчас? Минхо пожал плечами. — Как будто меня дементор поцеловал, — усмехнулся он, и Чан тоже улыбнулся. — Не то чтобы я собираюсь биться в истерике, знаешь. Просто такое чувство, словно вообще эмоций не осталось. Очень пусто и... да похуй, — он снова пожал плечами и затянулся. — Я сам виноват, что позволил Сынмину все это. И что себе позволил все это. Он не несет ответственности за мои чувства, просто потому что я однажды рассказал ему. Лучше расскажи о своем школьнике. Не просто ученик, да? — он хитро прищурился и улыбнулся. Чан на это только вздохнул, посмеявшись, и вытащил из пачки Минхо сигарету для себя. — Ну, там тоже — полный пиздец. Чонин все так же забегал на переменах, иногда заходил после уроков, и они все еще встречались вечером на стадионе, когда Чан приносил напитки после работы. Чонин рассказывал, что немного волнуется перед соревнованиями, и что все-таки очень жаль, что Чана не будет, ведь в этот раз соревнования особенно важные — если их выиграть, дальше будет отбор в национальную команду. Чонин говорил, что пока не решил, хочет ли он посвятить свою жизнь спорту или стоит оставить это на любительском уровне, но поучаствовать в отборе все-таки хотел попробовать. — А вдруг это мое призвание, — пожал он плечами, отпив молоко, которое принес Чан. — К тому же, мне нравится плавать. Было бы прикольно. Ну, а если нет, то и ладно. Сдам экзамены и поступлю в университет, как и планировал. Чану нравилось его виденье мира. Чонин не любил усложнять вещи, и говорил все так как есть. В некоторой степени это было не по годам мудро с его стороны, и Чан мог только тихо восхищаться им. Чонин снова приходил к нему на выходных, и пока Бан сидел за тетрадями и ноутбуком, печатая отчет, — игрался в приставку и лопал всякие снеки. Он забирался к нему на диван и заглядывал в монитор, потому что было интересно знать, как выглядит отчет по тому, чем Чан занимается у них в школе. Ему было очень забавно, что его класс, и он в том числе, также являлись частью отчета по практике Чана и шутил, что таким образом он оставит о себе память. Между ними больше не было неловких разговоров, вроде того, что состоялся за проверкой сочинений, и Чан в глубине души был этому рад. Как и сказал Минхо, Чонин определенно был "не просто учеником", он был особенным во всех смыслах. Чан ловил взглядом какие-то его ничего не значащие движения; мысленно отмечал, как ему идет надетая сегодня футболка или школьная рубашка; ловил себя на том, что смотрит на глубокие ямочки, возможно, дольше, чем нужно. Но все это было под контролем, все это не выходило за рамки, и, Чан был уверен, останется при нем. В среду вечером Чонин пришел к нему в кабинет довольно поздно, Чан думал, что тот уже давно ушел. Но, впрочем, может мальчишка оставался на дополнительные занятия. — Ты сегодня поздно, — тепло сказал Чан, увидев ученика. — Вы тоже, — улыбнулся Чонин, закрывая за собой дверь. — Много работы? — Не особо, просто коллеги попросили кое с чем помочь. Почему ты еще здесь? Чонин вздохнул и уселся на парту, начал немного покачивать ногами. — В девять тренировка, и я не хочу идти домой, чтобы потом обратно приезжать сюда. Я не хотел вас отвлекать, просто хотел посидеть у вас, если вы не против, чтобы скоротать время. — Ты никогда не отвлекаешь, — возразил Чан и кивнул в сторону небольшого электрического чайника. — Можешь пока заварить себе чай. Чонин кивнул и слез с парты, чтобы пойти копошиться в углу с чайником. Чан проводил его взглядом, а потом вернулся к работе. Чонин и правда вел себя тихо, и в основном просто лазил в телефоне, попивая чай. Чан был слишком увлечен работой, чтобы заметить, что на самом деле Чонин смотрел не в телефон, а поверх — на Чана. Он не замечал, как медленно Чонин проводил взглядом по его вьющимся волосам, на которые падал желтый свет лампы, по чертам лица, широким плечам, обтянутым тканью белой рубашки. Даже не догадываясь, Чан бы позволил Чонину так смотреть на себя еще долго, но. — Учитель Бан, — позвал Чонин негромко, почти задумчиво, словно хотел поделиться какой-то мыслью. Чан поднял взгляд. — Вы мне нравитесь. В кабинете было слышно только тиканье часов, которые почему-то показались очень громкими в тот момент. Чонин не выглядел хоть каплю встревоженным или волнующимся; он сказал это так легко, словно говорил об этом каждый день. Чан смотрел долго и внимательно, не зная, что сказать. Чонин был особенным для него, но Чан никогда бы не предположил, что старшеклассник тоже относится к нему по-особенному. И прежде, чем учитель успел бы перевести тему, Чонин добавляет и добивает: — По-настоящему. Как мужчина. Чонин никогда не выглядел глупым, но он определенно был намного умнее, чем Чан мог о нем подумать. Настолько, что своей честностью он не просто загнал его в угол, а еще и пригвоздил к этому углу своим темным спокойным взглядом. Чан чувствовал, как часто забилось собственное сердце, а в голове закрутились шестеренки в судорожном поиске решения. Он даже завидовал такому спокойному виду Чонина, который говорил такие вещи так просто. Часы все тикали и тикали, отмеривая время, в течение которого Чан молчал, и заставляя его думать быстрее, чтобы не показаться грубым. Чонин застал его врасплох, но как правильно подобрать слова, чтобы донести нужный смысл? — Чонин, — осторожно начал Чан, — я не думаю, что должен объяснять тебе нюансы ситуации, в которой мы оказались... Чан знал для себя точно, и понял это уже давно, что если бы они с Чонином пересеклись на нейтральной территории, если бы он не был учителем в его школе, Чан совершенно точно бы забрал его себе. Потому что Чонин чувствовался как что-то правильное, когда был рядом. И, если признаваться себе во всем, Чонина хотелось трогать. Потрепать по волосам, взять за руку, обнять. В данном положении Чан мог только позволить себе потрепать его по волосам, и то — делал это крайне редко. — То есть я вам... — Нет, я не это хотел сказать, — Чан покачал головой. — Но все же, — он поджал губы, — извини, не могу ответить тебе. Сейчас мы с тобой — учитель и ученик, и такое недопустимо. И мне... правда жаль, — Чонин все это время смотрел, не отводя взгляд, а Чан искал слова. — Не хочу, чтобы ты делал неверные выводы. Поверь, мне правда жаль, что этот диалог случился именно при таких обстоятельствах. Чонин ничего не отвечал. Он молчал, закусив губу, и смотря куда-то в темноту окна. Это не было неловко, но было достаточно тяжело — и сейчас точно было понятно, что как раньше уже не будет. Заниматься работой уже было не в настроение и не в тему, а что делать еще, Чан даже не мог придумать. Сидеть и молчать — тупо, перевести тему — еще тупее. Чонин не выдавал никаких особо говорящих эмоций, он только смотрел в окно, развалившись на стуле, и много думал. Но все же, спустя еще несколько мучительно долгих минут, он поднялся и подошел к столу Чана. На его губах была вежливая улыбка. — Забавно вышло, — сказал он. — Я сказал это, потому что был уверен во взаимности. Вы не могли прийти завтра на соревнования, поэтому я думал, что сегодня ваш ответ даст мне сил на соревнованиях завтра. Я ошибся. Извините, учитель. Я доставил вам беспокойство. Чан не успел ничего сказать, прежде чем Чонин улыбнулся еще раз и вышел из кабинета, оставляя его одного наедине с белым шумом в голове.