Спасай себя

Чистое ночное небо с несчитанным количеством блестящих точек, уже около семи часов накрывает улицы Сеула, даря большинству горожан тишину и спокойствие для сна. Набраться побольше сил, после тяжёлого будничного дня пятницы, перед предстоящими выходными. А кто-то ещё даже не ложился, испытывая только начавшуюся субботу. Приглушенная, но с характерными басами музыка, разносится вперемешку с запахом шоколада, солёного попкорна и… Чего-то спиртного? Трое подростков развалившись на кухне, пристально смотрят на хозяина квартиры, держащего в руке открытую бутылку с янтарной жидкостью. — Феликс, это что? — нахмурился Сынмин, в подозрении щуря свои глаза, при этом продолжает поедать пирог, запивая молочным смузи. — Бурбон, Мини, бурбон, — Ли раскачивает содержимое ёмкости в такт своих слов. — И опережая все твои вопросы. Да, я собирался это пить, и плевать, что мы не совершеннолетние. Да, взял её у отца. Нет, никто не заметит пропажи, потому что она уже год у меня. Никто не спохватился и не спохватится, потому что она подарена каким-то неизвестным мужиком, и отец был не намерен её даже открывать. Вроде, он просил её выкинуть, но этого никто так и не сделал. Думаю, вопросы закончены? — А мы не может остановиться просто на том, что имеем сейчас? — уже зная исход, все равно интересуется Ким. — Я никого не принуждаю, — Феликс поочередно открывает верхние ящики в поисках стаканов с толстым дном. — Будет, конечно, обидно, что никто не захотел составить мне компанию, — он на пару секунд поворачивается, чтобы продемонстрировать надутые губы и несколько раз хлопнуть ресницам. — Возможно просто упьюсь от горя. В лучшем случае – ближе познакомлюсь с унитазом, наверное, в худшем – слягу в больницу с интоксикацией. — Ты ещё не пил, а уже толкаешь какой-то бред, — Сынмин немного привстаёт со стула, дотягиваясь к бутылке, теперь в своей руке рассматривая переливающуюся жидкость и внимательно изучая этикетку. — Он разве не всегда так говорит? — вполне серьезно, больше констатирует факт, чем уточняет, Чонин, поедая четвертый кусочек пирога. — А вообще, я за, только если без худшего исхода, а то мама этой бутылкой промывание через иной выход сделает. — А это нормально, что твой отец просил его выкинуть? — приподнимая голову с руки, спрашивает Джисон, продолжая медленно ковыряться в тесте вилкой. Он попытался запихнуть в себя половину, и, правда, кулинарные способности Феликса бесподобны, но аппетита вовсе нет, а дальше, чтобы не обидеть друга, – уже не лезет. — Точно, вдруг там что-то намешано? — заканчивает мысль Хана Ким, хотя тот не совсем это имел ввиду. — О чем можно переживать, если уже надпито, а Феликс ходит живой-живёхонький, — забрав бутылку у Мина, принюхивается к содержимому самый младший. — Конечно, такой себе пример, — Сынмин издает смешок, тыча пальцем в Ли. — Этот инопланетянин у меня огурец соленый молоком запивал, и после такого можно думать, что его какой-то яд возьмет? — Успокойтесь, паникеры. Мы не в мафиозном фильме, и нет причин, чтобы травит моего отца. Просто какой-то надоедливый партнер или клиент, так что.. — четыре тумблера с мягким звоном приземляются на стол. — Отравиться вы можете только, если на двоих выпьете все и на голодный желудок, а так как контролировать буду я и мы уже поели, все будет просто обалденно. Больше никто не высказывает своих возражений, поэтому Феликс разливает янтарную жидкость, не останавливаясь на малых количествах, сразу наполняет бокалы наполовину. Но прежде чем пить, нарезает лимон – на всякий случай. Чонин предлагает чокнуться, что-то по типу «за новый учебный год, и плевать, что уже две недели прошло» и «за нового, как будто старого, друга в их компании». В просторной кухне разносится звон стекла, под тихое фырканье Джисона от мало приятного звука, – и каждый делает небольшой глоток содержимого в своей руке. Это точно не бокал шампанского на новый год, от которого из-за газов щиплет в носу, а сладость ненадолго задерживается во рту, и уж точно не рюмка вина (больше не положено) с небольшой горечью и кислинкой. Этот алкоголь намного крепче и терпче, оставляет после себя легкий привкус карамели, немного щиплет кончик языка, принося большее жжение горлу, теплом отдаётся в груди и окончательно растекаясь в желудке, противно скручивая тугой узел. Хан не особо понимает должно ли так быть, но все равно делает ещё пару глотков, немного морща нос, однако не притронувшись к закуске. Джисон напиваться до беспамятства особо не хотел, но в тоже время хотелось отпустить ужасный день. Немного расслабиться, совсем чуть-чуть, или очень сильно, так, чтобы не осознавать и не помнить. Хотя бы до завтра, днём станет лучше, а следующей ночью не так сложно, как сейчас. Вроде же говорят, что в алкоголе забыться легко? Он в самом деле почувствовал облегчение, когда первые несколько глотков ударили в голову. Неописуемая лёгкость и жар прошлись по всему телу, хотелось больше двигаться, и их ничего не останавливало. Уже довольно поздно, но в любом случае жаловаться было на них некому, а музыка была не настолько громкой, чтобы дойти до этажей ниже. Виски передается из рук в руки, больше не разливаясь по бокалам, а распивается из горла. Движения какие-то скомканные, практически не попадающие в ритм, однако главное, что им нравится. Все знакомые песни разрываются в четыре голоса, а подростковое сознания все больше подчиняется алкоголю. Уже через два часа, практически прикончив бутылку, каждый подсознательно поймет: для Джисона было огромной глупостью пить, не притронувшись к еде, и вот теперь он очень близко по новой знакомится с унитазом. И иногда их атмосферу прерывает Феликс, принося Хану воды, настаивает выпить, как можно больше; на самого блондина, походу, вообще ничего не действует. Поэтому он, с лишь порозовевшими щечками, почти преспокойно попивает молочный смузи, в буквальном смысле борясь с Сынмином за громкость музыки, пока тот под влиянием спиртного, оказывается, очень даже хорошо поет, прекрасно беря высокие ноты. Но видимо не настолько мощные, чтобы отрезвить Чонина, носящегося вместе с Кимом по гостиной и мешающего блондину отобрать у них бурбон. А вот, наверное, для ломившихся в входную дверь, довольно веской причиной. И учитывая, что это последний этаж и самая крайняя квартира, а ни снизу, ни по соседству никто не живет, тогда балаган подвыпивших подростков всё же разнесся по всей площадке. — Мини, пожалуйста, давай мы завтра сходим в караоке, а сейчас мирно ляжем спать, — прикладывая все силы, чтобы усадить Сынмина на кресло, в очередной раз Ли выключает колонки, и вновь чужая рука возобновляет их работу. — Боже, Нини, хотя бы ты прекрати, или мы точно проведем ночь в обезьяннике. И я не уверен, что родители этому обрадуются. Тем более вы просто в хламину, — его больше раздражает назойливый стук, чем то, что Ян, в попытках отпить на ходу, проливает пару капель алкоголя на пол. — Да вашу мать. Чонин, открой эту чёртову дверь, и скажи, что сейчас все затихнет или пошли их на хрен. Юноша покорно, немного пошатываясь, направляется к источнику соприкосновения чьей-то руки, а может и ноги, с металлом двери, полностью разделяя возмущение, и хочется, чтоб этот кто-то расшиб себе дурную головушку. Ведь не так уж у них и громко. И плевать, что уже третий час ночи. Ян делает небольшой глоток янтарной жидкости, перед тем как вывалить: «Мне сказали послать Вас на хер», а потом уже лицезреть высокого широкоплечего, и явно не с той головой, которую хотелось бы приложить об что-то тяжелое и твердое, рыжеволосого парня. Не хотелось, нет, желание было в том, чтобы переехать её бульдозером. Они вдвоём глупо оглядывают друг друга, пока младший не соображает спрятать бурдон в руке за спину, используя последнюю стойкость, чтобы стоять ровно, – носиться от Феликса было намного проще. — Чан-хён? — вырывается более-менее чётко, если бы не красноречивый запах. Ян жмурится и немного отводит взгляд в сторону, так как несносно больно смотреть на яркий свет из подъезда. — Чонин, ты пьян, — не спрашивает, ведь и так все ясно, но зачем-то говорит вслух, наверно, для себя. По-прежнему пялясь, и находясь в затворках подсознания, чтобы уловить, что, на минуточку, несовершеннолетний младшенький, с которым он провел большую половину зимних каникул, сейчас с горем пополам держащимся на ногах. А все удивление присутствия того здесь отходит на второй план, с тем как его только что послали на хер. — В общем, — брюнет нервно оглядывается, облизывая резко пересохшие губы, не совсем понимая своей реакции, однако почему-то не хочется, чтобы остальные видели Бана. Чонин с ним не пересекался на протяжении четырех недель, и думал, что всё так и останется, даря неприятный осадок, но сам подойти он боялся, хотя особо его и не видел. Хочется спросить, как у него дела, что он вообще здесь делает, ведь, как до недавнего времени, Чан, вроде, живет вообще на другом конце отсюда. Однако всё же их ничего не связывает, кроме как ученика и учителя, и Ян точно не в том состоянии, чтобы о чём-то расспрашивать, – и так стыдно за такой вид. Так как, в глазах хёна, он был милым, послушным и очаровательным мальчиком. Но точно не раскрасневшимся, мокрым, растрёпанным, еле шевелящим языком и пропахшим алкоголем. Хах, не-не-не, какой тут стыд? Он не отказывается от предложения старшему пройти на три весёлых буквы, тот уже миллиарды раз туда сходил мысленно, а после одного так и не вернулся. Так что Чонину откровенно похую, в каком обличии он перед ним стоит, лишь бы тот умотал далеко и надолго. — Сейчас всё затихнет, поэтому не о чем переживать. — Ты уверен, что все в порядке? – скептически анализирует с ног до головы. Сотни вопросов крутятся на языке, а задавать их старший не спешит – вряд ли получит что-то конкретное, кроме несмелого туманного взгляда. Позже, точно позже, но он уделит время нравоучениям. Ещё совсем немного стоит подождать. Вот только Чонин собирался подтвердить всё, чтобы выпроводить Чана, из гостиной доносится грохот, заставляющий Яна вздрогнуть, чуть не выронив бутылку на пол, а парня в проходе глубже продвинуться в квартиру. — Чан, почему так долго, и какого чёрта всё усилилось вдвойне? — рядом с рыжеволосым, неожиданно, словно приведения, немного бледное и явно злое, появляется нахмуренный Минхо, вовсе не обращая вниманием на «собеседника» своего друга. — Нини, где ты там? Я уже не могу, он опрокинул мамину орхидею, — хныкающе кричит Феликс. — Больше никогда не дам ему пить, — Ли мчится на кухню через коридор, не оглядываясь по сторонам, видимо, за совком и веником, чтобы убрать бедлам, устроенный Сынмином, и не разносить грязь из-под цветка, но на обратном пути он всё же тормозит, оглядывая парней в проходе. — Может, вам чем-то помочь? —получая непонимающий тычок от Минхо и смотря мимо Чонина, спрашивает Чан. А младший так же оглядываясь на блондина, остекленевшими глазами просит не соглашаться. — Они сами что ли не справятся? — старший Ли прожигает взглядом профиль друга. — Ты же хочешь поскорее уснуть? А вот они в таком состоянии, — Бан указывает подбородком на Яна, уже вовсю упирающегося в дверь, заставляя того немного помяться на месте и ещё сильнее заалеть. А потом на веснушчатого, хотя тот выглядит адекватным, даже с розовыми щеками, и можно предположить, что это в борьбе за спокойствие, но есть великие сомнения, что он не пил. — в ближайшие 2 часа, пока немного не протрезвеют, не угомонят чудо, которое творит весь этот шум. Так что мы им в этом быстренько поможем, и ты сможешь наконец-то считать милых котиков во сне. — А ты кого считать будешь? — непонятно для младших чему усмехается Минхо, но Чан, видимо, понимая всё, тянет улыбку в ответ, щипая парня за руку. Феликс в ступоре, почти мимо глядя на сцену перед собой, гулко сглатывает слюну, вообще не ожидав на своём пороге увидеть кого-то из «белых принцев», а точнее двух. Совсем не соглашаясь с умоляющим взглядом Яна, ведь помощь им уж точно как нужна – он не дотащит бушующего Кима до спальни самостоятельно – Чонин сам на ногах не держится, а двоих Ли тем более не утянет, – но оставить Сынмина он не может, так как в гостиной даже дивана нет, и ковер явно не очень хорошая перспектива. Блондин уже изрядно измучился с попытками притупить порывы друга снова включить музыку или начать петь даже без неё, поэтому пришлось выключить все из розеток. А опрокинутая орхидея сулит хороших люлей от мамы, он так и не поднял её, но очень надеется, что все лепестки на месте, горшок цел, а землю он и так соберёт. — Да, пожалуйста, если вам не трудно, — Феликс возвращается назад к неугомонному шатену, танцующего под музыку, которую он напевает сам, так и не догадавшись о причине, почему ничего не работает. Чонин вновь опустив голову, отходит от двери, пропуская (незваных для него) гостей внутрь. Как кажется ему, незаметно оставляя бурбон на комоде, будто в его руках и ничего не было, проходит неровным шагом вслед за всеми. Ликс, освободив руки, старается удержать Сынмина на месте, пока старшие оглядываются: в комнате стойкий запах спиртного, из-за чего Чан морщится; на полу валяются подушки с кресел, а в одном из них успел разместиться Чонин, и почти возле них смесь из воды и земли, с ведущими от неё следами к низкому блондину и, на голову выше него, шатену, брыкающегося во все стороны; на круглом кофейном столике стоят четыре тумблера с небольшими остатками янтарной жидкости, и количество бокалов вызывает вопрос, ведь пока они видят только троих. И Минхо как-то чересчур заостряется на это, сразу догадываясь о ещё одном теле в этой квартире. Он точно уверен, что бурундук (приелось от Хёнджина), ведь уже приметил его пригревшегося к этой компании, сейчас или спит, или выворачивается наизнанку. Бан же больше анализирует парня, которого стоит поскорее утихомирить. — Так вот, — приблизительно понимая с чего начинать. Чан ближе подходит, минуя грязь. — Я предполагаю ты Феликс, а это Сынмин, — он мило улыбается, осматривая их по очереди. — Думая, нам стоит его уложить. — Да ты просто гений, — издевательски хмыкает Хо. — Поделись же своими планами в достижении этой цели. Хотя погоди, можешь не просвещать. Я хотел узнать, где четвертый? — русоволосый своим вопросом заставляет Феликса выругаться себе под нос, а Чана удивленно покоситься, сам же невозмутим, он-то знает на кой чёрт он ему. — Боже, точно Джисон. Из-за тебя я совсем про него забыл, — расстроено тянет Ли, ударяя Кима по плечу, но тот совсем никак не реагирует. — Ему очень плохо, и из уборной до сих пор он, вроде, не выходил. Не знаю, что с ним делать. Я набрал ему воды, до этого он тоже много выпил, но его все равно рвет. А тут этот не унимается, — вновь удар, на этот раз мощнее. — Вы разбирайтесь, а я схожу проверю, — Минхо не жалеет, что вызвался, но неизвестно откуда-то взявшийся интерес продолжает подпитываться, перевешивает заинтересованность своей персоной в крепком, практически лечебном сне. Скинуть бы на давление со стороны медбрата и немного совести заставило его прийти в тот вечер, так нет, сам захотел, и сейчас хочет. А чтобы совершенно побоку совсем не хочется, увидеть лицо, наверняка, с покрасневшими огромными щеками, да. Все ненужные мысли он глушит лишь одной: «Уж лучше поскорее ретироваться от сюда и лишить себя головной боли, вдруг ещё помогать заставят». Ведь лишь одну головную боль он готов терпеть, пока окончательно не надоест, она же должна когда-нибудь сама пройти. *** Хан совсем отстраненный от балагана, творившегося за приделами санузла, не слышит даже громко поющего Сынмина, не смотря на прибавление людей в квартире. Тяжелая голова все ниже клонится, не в состоянии оставаться в ровном положении, горло саднит, а глаза не переставая слезятся. Хотя Феликс настаивал, как можно лучше промыть желудок, выпитая ранее вода, давно вышла, оставляя возможность рвать только желчью. Он отдаленно понимает, что должен пересилить себя и свои капризы, но только составляет картинку под веками, как снова и снова вливает в себя прозрачную жидкость, а в реальности продолжает опирается о холодную стенку, навевающую совсем свежие воспоминания. Хочется перестать прокручивать всё, снова откинуть в далёкий угол разума, ко всем остальным болезненным воспоминаниям, скованных ржавыми и хлипкими цепями. Как прекратить все эти копания? Как отпустить всю боль? Вопросы, крутящиеся на протяжении почти трёх лет. Но ведь ничего не изменить, всё ссадины и раны зажили на теле, кошмары почти перестали снится, кожа больше не горела от фантомных прикосновений и подсознание больше не подкидывало идей, как хорошо бы было вырезать все участки, куда тянулись и касались грязные руки подонка, не имеющего ничего человечного. Если бы Джисон и вправду это сделал, пришло бы очищение? Сгнила бы вместе с плотью вся та мерзость, оставшаяся после очередных надругательств? А стёрлось бы всё из памяти от болевого шока? Хан давит в себе накатывающее желание разрыдаться, совсем не понимая причин резкого появления и отступления этого чувства. Его подсознание, будто раскачиваться на качелях, переходя из крайности в крайность, дорисовывая больше и больше изображений прошлого и того, что могла случится, не умея остановиться и прекратить вырывать и так неустойчивые балки психики. Он впивается короткими и искусанными ногтями в ладонь, сильнее сдавливая зубы на нижней губе и жмурит глаза, пытаясь всё притупить. Наоборот, становится только хуже. Слишком много факторов, чтобы вот так просто сейчас отпустить. Он пьян, и алкоголь играет значительную роль в его нервной системе, отыгрываясь по полной, за халатное отношение к своему организму. Его неестественно трясет, воздуха категорически не хватает, а все конечности немеют от пробивающего холода, но он не может ничего из этого прекратить. Оледеневшие руки не слушаются, Джисону хочется сильнее оттянуть воротник, пробует вдохнуть как можно глубже, однако горло от этого сдавливается только мощнее. Ему кажется, что он начинает бредить, когда щёлкает замок, а голос совсем не принадлежит Феликсу, и вообще никому из присутствующих в квартире. — Бурундук, эй, что с тобой? Хан думает, что это очередная галлюцинация, и плотнее вжимается в стену, обхватывая свои колени, утыкаясь в них лбом. Никакие усилия не позволяю зачерпнуть больше, чем малое количество кислорода. Лёгкие горят, а страх загнанным зверем бьётся в груди. Паника охватывает вдвойне, когда чужие руки опускаются на его сжатые плечи. Джисон впервые ощущает именно так, он не знает, почему эти ощущения на столько реальны. Он самостоятельно покачивается из стороны в сторону, между короткими вздохами, быстро бормочет: «Пожалуйста, не надо, это все не по-настоящему, все хорошо, здесь никого нет, никого нет, никого, совсем н-и-к-о-г-о. Все проходило, и это пройдет. Это лишь твоя больная фантазия. Джисон, собери свои ничтожные остатки!». Очередной тяжело дающийся вдох. А его подбородок кто-то перехватывает. — Эй, послушай, Джисон, всё хорошо, нет никаких причин для страха. Давай, дыши глубже, — парня в очередной раз встряхивают. — Попытайся вдохнуть глубже. Давай, тебе станет легче. Джисон не разобрал сказанных слов, уши заложило противным писком. Однако на затворках всплывает знакомый голос, он слышал его неоднократно, и не было довольно много ситуаций, но хватило, чтобы уже отпечатать навсегда. Хан не может поверить, неужели Ли Минхо всё же станет его новым и очередным кошмаром в этом году. Неужели Джисон и этого не смог отпустить? Как бы не было страшно тогда находится с Минхо в комнате, он не загонял припадочное сердце ближе к лопаткам, он не посещал его во сне, не попадался на глаза, не пугал тем, что он есть где-то поблизости, как это было с Хёнджином. Старший же сам дал понять это, он сожалел, может не искренне в словах, но точно сожалел, поэтому Хан не видел в нём масштабной угрозы. Тогда почему образ Минхо сейчас терзает в страхе и отбирает способность нормально дышать? Почему именно он заставляет в бешеном темпе перекачивать кровь по венам, напрягать каждую мышцу и делать желание обернуться в кокон основным, в страхе перед иллюзией и её дальнейшими действиями? Почему? Если он его не боится? Да он может принести физическую боль, да может затронуть высохшие кровяные корочки на душевных ранах, так окончательно не превратившихся в шрамы, ведь их на постоянной основе тормошили, разнося больше заразы, и заставляя гноиться изо дня в день. Но он этого не сделал и не делает. Джисон лечил их год, стараясь обработать как можно лучше, они только начали заживать. И снова в один момент сорвали каждую долго и мучительно, облили грязью, занося по новой инфекцию. Почему? Почему? Почему? Минхо не должен сейчас быть перед ним, в виде мучителя. Не он. Да, Кёнду. Да, Хёнджин. Тот же самый Мёнгиль, не умеющий держать руки при себе. Точно не Минхо. За что его разум так играется с ним? Его все сильнее и сильнее трясет, судороги сковывают тело и подступает новая волна тошноты. Джисон вырывается из хватки, на ощупь находя унитаз. Его рвет желчью, на большее можно и не рассчитывать, но живот по-прежнему скручивают спазмы. Спазмы в голове куда болезненнее. «Не он, не он, не он!!!» *** Минхо до сих пор в не может рационально оценить происходящее. Открывая дверь, он совсем не мог представить себе, что увидит дрожащего парня на полу, активно качающий головой и пытающийся пополнить запас кислорода. Он не впервые сталкивается с тем, что кто-то перебрал с алкоголем, и его или рвёт, или он взахлёб вспоминает грустный моменты из своей судьбы, или творит полнейшую ахинею. Но точно это первый случай, когда у человека интоксикация и, видимо, какой-то приступ. Он знает, как помочь с отравлением, и Ли очень рад, что Джисон в сознании, но вот, что делать со вторым, не имел понятия, лишь интуитивно представляя свои дальнейшие действия. Сначала нужно было привести парня в чувства, дать понять, что всё хорошо, ему не о чем волноваться. Нет никаких причин для тревоги и страха. Минхо пытался поговорить с ним, не повышая голоса, чтобы ещё больше не отпугнуть, стараясь зафиксировать качающегося парня. Но того лишь жёстче начало трясти, и он стал просить его не трогать и приговаривать, что все не настоящее. И это отдалось чем-то болезненным в груди, однако Ли проигнорировал это, требуется холод и здравомыслие. Хотя некое подобие жалости, нет, нет, она никому не нужна, но вот что-то из ряда вон другое к мальчику он всё же испытывает. В первом упоминании о Джисоне, тот выступил как герой, хотя потом очень болезненно поплатился. Этот маленький и тощий, под не щадящими ударами Хенджина, не издал ни звука, в то время как парни до этого испытывающие такую же участь, ревели взахлёб уже в самом начале, прося пощады. И после Джисон сказал ему, что не держит зла, и он сам на это нарвался. А сейчас Минхо видит то, что явно не должен, ведь Хан очевидно всегда держит всё в себе. Джисон с закрытыми глазами оседает на пол, пока пронзают тысячи игл изнутри при каждом движении. Дрожь не прекращается ни на секунду, а в помещении, кажется, становится холоднее, только через раз дышать получается, но с тяжёлым камнем, давящим на рёбра. И вновь на глазах Минхо лицо парня меняет свой цвет, становясь бледнее, хотя и до этого было белее полотна. И он сгибается с новыми позывами. Старший, поглядывая за мучающимся Джисоном, встанет с корточек, надеясь, что аптечка находится где-то здесь, а не в другой комнате, потому что оставлять парня самого – небезопасно. Минхо открывает шкафчик над умывальником, облегчённо выдыхая своей находке, и ещё больше радуясь, когда, открыв её, находит белый уголь. Ли берёт нетронутую бутылку с водой возле ванной, понимая, что её давно оставил Феликс, а к ней так и не притронулись. Он теперь опускается на колени, потому что ноги изрядно затекают при сидении на корточках. Ближе придвигается к бледному парню, стараясь как можно мягче взять его холодные руки, вспоминая, что тот не должен мёрзнуть, и с эти нужно скорее что-то делать. Хан от неожиданного тепла дёргается, ведь думал, что всё уже закончилось, а эти все «настоящие» прикосновения, снова заставляют волноваться, а горло сдавливается. — Джисон, теперь тебе стоит выпить много воды. Через силу, но нужно. Подросток немного приоткрывает глаза, смутно различая человека перед собой. Он всё ещё опирается на то, что голос искажен его разумом, но на большие раздумья нет сил. Тут же не должно быть никого постороннего. А так уже не плохо, что рядом всё же кто-то есть, а не больная фантазия. Ли кругами водит большим пальцем по тыльной стороне костлявой ладони Хана. Не зная, успокаивает ли это его, но точно немного успокаивается сам, ведь тот больше не вырывается. Он хочет дать бутылку, хотя не видит никакого соглашения на свои слова, но чужие пальцы вовсе не в состоянии что-либо удержать. Поэтому Минхо перехватывает две ладони в одну свою, второй же откручивает крышку, преподнося горлышко к немного кровоточащим и пересохшим губам напротив. Он на пробу немного смачивает их, пока Джисон сам не припадает, и Ли приходится поить парня, следя за тем, чтобы тот не поперхнулся. Хан делает маленькие и неуверенные глотки, превозмогая боль, отдавшуюся в желудке, когда вода достигает его. — Вот так, молодец, — Минхо поглаживает парня по спине, осилившего почти литр воды. Его снова рвёт, но на этот раз почти чистой жидкостью. — Теперь можно и таблетки выпить. Старший выдавливает три штуки белого угля, по одной укладывая в рот Джисону, пока тот никак не сопротивляется, и вновь заставляет отпить из бутылки. Нужно подождать примерно 15 минут, понаблюдать за реакцией подростка, чтобы он не вырвал назад лекарство, а уже потом, желательно, отправить спать. И тогда совесть Минхо будет абсолютно чиста. Как-то странно, что в последнее время она так и брызжет в одном направлении, и её курс всегда припадает на этого парнишку с пшеничными волосами. Ли уверен, что вся причина в совести и немного интереса, и она давит своими щупальца на мозг, выуживая только одно понимает, что его друг причинил вред невинному, совсем беззащитному мальчику. И хочется уже успокоиться, бить молотом по сознанию, чтобы пошла реакция охлаждения, замораживая весь стыд и нервозность, совсем не присущую Минхо после таких поступков. Да, он извинился, правда как-то скомкано, но он же старался, это вообще не в его силах и принципах. Тогда сколько ещё будет себе внушать, что сделано то сделано, ничего не вернуть, он должен прекратить испытывает виновность, все произошло не по его хотению? Ладно, он осознает, что по его вине, но не совсем. Он должен был контролировать Хёнджина, пойти вместе с ним, наблюдать и остановить если что-то пойдет не так. Друг даже того парня мог забить насмерть, а то, что ему не понравилось, как Джисон молчал можно назвать счастьем. «Бля, самое время заняться самокопанием. Правильно, чем же ещё?» — Минхо механически продолжает растирать чужие ледяные пальцы в своих ладонях, пусто пялясь на швы плитки. Приблизительно прикидывает сколько он уже здесь сидит, очень ждём появления Чана, который бы отвлёк его от самобичевания, хотя до сих пор не знает, про то что самого Минхо грызет паразит, убеждающий его в большом проёбе. Ли внезапно пробирает противный холодок, отрезвляя от раздумий, и он вспоминает что вообще происходит. Поднимая взгляд на младшего прижатого щекой к стене, с закрытыми глазами и часто вздымающейся грудью, Минхо убеждается, что тому не значительно, но лучше. — Джисон, ты меня слышишь? — в ответ тихое мычание. — Ты ещё чувствуешь тошноту? — Чуть-чуть, — более похоже на шипение, чем на слова. — Тебе стоит проспаться, — старший поднимается с пола, прекращая перебирать чужие пальцы. — Я помогу встать, ты согласен? — вновь мычание. Минхо перекидывает руку Джисона себе через плечо, аккуратно придерживая за спину, приподнимает обмякшее тело, которые даже в таком состоянии не кажется тяжёлым. Но шаги прочь из ванной даются сложно, из-за неустойчивости младшего, чьи ноги так и норовят стать препятствием для Ли. И Минхо кажется слишком абсурдным брать мальчика на руки, они ведь в квартире, тут просто быстро нужно найти комнату с кроватью и уложить парня, а дальше попросить кого-то из его друзей остаться с ним, пока тот спит. Вот только старший вообще не соображает куда идти, и хрен знает где Чан и более-менее трезвый Феликс. Потому выход из ванной через небольшой коридорчик в гостиную, а дальше целых четыре двери. И как понять, куда плестись с маленькой, но значительной помехой? Не квартиры, а катакомбы, черт бы их подрал. Старший разворачивает Джисона к себе лицом, закидывая его вторую руку себе за шею. А Хан вообще бездействует, и, кажется, спит, даже практически не чувствует, что с ним делают, он по-прежнему где-то в воображении сидит на холодной плитке возле унитаза, готовясь к очередным позывам. Минхо подхватывает младшего под бедра, самостоятельно кое-как сцепляя его ноги у себя на поясе, прижимается русоволосую голову к своему плечу. И всё до безумия бредово, зато намного легче передвигаться. Не ну а что, не первый раз, и вот второй он спасает подростка на своих руках. Пусть и одному из них был Минхо причиной. Для начала нужно найти блондина, осведомить, что все почти хорошо, передать причину «почти», а потом забрать своего никудышного друга-помощника, и спокойно улечься спать. Минхо заглядывает в первую самую ближнюю комнату, – придерживая младшего одной рукой, пока тот дышит горячим воздухом в ключицу – отлично, что хоть дышит, – которая в полумраке и немного освещаемая луной, оказывается что-то вроде рабочего кабинета. За второй дверью спальня, но совершенно без чьего-либо присутствия, и в ней можно было бы уложить Джисона, а потом уже передать присмотр над ним. Но у старшего весь страх из подкорок в один сгусток собирается, стоит только допустить мысль, что нужно бросить Хана одного без надзора. «Серьезно, что вообще происходит, братский инстинкт проснулся? Я не пойму, уже что ли головой поехал?» — Минхо негодует, и готов лбом стены расшибать, а слабое посапывание с правой стороны, дезориентирует все потоки вопросов. Он продолжает свои поиски. Третья дверь встречает его вновь полумраком, только теперь его разбивает приглушённый свет ночника. В кровати лежит непонятное переплетение из разных конечностей, принадлежащих трём младшим, а Бан утопает в мягком кресле-мешке. Минхо убежден, что всё спят – никто не подаёт признаков обратного. Сколько же он просидел в ванной? Плавно ступает по ковру, глушащего любой неправильный звук, ближе подходит к другу, тормоша его за плечо. — Чан, — еле слышный шёпот, который не должен потревожить ношу на руках, но каким-то образом разбудить рыжего. — Чаан. — А? — срывается громкое и сонное. — Бэ, — передразнивает Ли. — Тише будь. Ты забыл, что мы не здесь ночевать собирались? — Да? Мне и тут прекрасно. — Нет, я, конечно, всё понимаю, и ты можешь остаться, только, что мне делать? — возмещено, но очень-очень тихо, а радужки глаз сверкают в теплом свете указывая на Джисона. — Хорошее украшение, можешь оставить себе, — Чан посмеивается, постепенно прикрывая веки, норовящие продолжить сладкий сон, в невероятно удобном кресле, для ноющих мышц – это блаженные ощущение. — Очень смешно, — глаза привычно закатываются. — Нужно разбудить Феликса. — Нет, — четко и без шанса на пререкания. — Я серьёзно вообще-то, бурундука нельзя оставлять самого. — Так останься ты. — Пиздец, Чан, мы тут левым боком оказались, а ты хочешь, чтобы я ещё за кем-то присматривал? — А ты разве не хочешь? — Ты что, допил то, что у них осталось? — он повышает голос, и нарочно прикусывая язык за неосторожность, поглаживает по волосам зашевелившегося Джисона. — Конечно, не хочу, — вновь грозный шёпот. — Тогда положи его в соседней комнате, и можешь возвращаться, — Чан зевает между словами, устраиваясь получше и натягивая, любезно врученный Феликсом, плед выше. — Почему нельзя будить Феликса? — Минхо закипает от злости, просто все раздражает: напившиеся подростки, друг, умостившийся в удобной позе, Хенджин – нахуя он вообще сюда пришёл, – тонкие стены, из-за которых и пробивался шум мешая спать, но явно не на комок, пропахший спиртным, прижавшийся к нему, и по неизвестным причинам не доставляющий неудобств. А хотелось бы выловить эту причину, и вмазать со всей дури. Ну или лучше вмазать себе? — Мы утихомирили Сынмина, а Феликс собирался идти к вам, но как только он встал, Сынмин проснулся и не засыпает пока рядом нет Феликса. Ну, короче, у пьяных свои причуды, — он вяло усмехается. — Ладно, тогда Чонин? — Он ведь тоже пьян, за ним нужно следить. — А ты тогда почему до сих пор тут? — Так я и слежу. — Ага, хорошо следишь, — Минхо вздыхает от безысходности, не переставая поглаживать осветленные, но совершенно мягкие пряди. — В общем, я остаюсь, а ты как знаешь, — он приоткрывает один глаз, быстро окидывая друга, и закрывает назад. — Даже не удивительно. — Ты о чем? — Да так, о своём. — Чан кутается сильнее, отворачиваясь на бок, давая понять, что он больше не участвует в разговоре. — Хорошо тебе выспаться. — Отлично просто, — обиженно бубнит себе под нос. За что ему вообще это все? Он то просто надеялся сегодня, а точнее уже вчера, выспаться, а не терзать себя сомнениями: не оставить ли всё к херам, и уйти отсюда, лишь бы потом не слышать странных речей, вылетающих из рта Бана, которые Ли за несколько лет дружбы так и не научился окончательно расшифровывать. Минхо разрывается в противоречиях, а ответственность раскатисто бьёт по колоколам. У него же просто нет выбора. Правда? Старший возвращается во вторую комнату, не притрагиваясь к выключателю – белого лунного свечения вполне хватает, – осматривает минимальную мебель, всё ближе надвигаясь к кровати, обходя с другой стороны. Он расстилает один край, спуская Джисона на белые простыни ближе к середине, а тот сразу подгибает колени под себя, скручиваясь клубочком. Минхо берёт две маленькие подушки, подкладывая их под спину младшего, чтобы тот не перевернулся, укрывая сверху теплым одеялом, подбивает края, и на свой страх выходит, ещё недолго стоя в дверном проём. Он убеждается, что Джисон спит, и ближайшее время шевелиться не будет. Ли снова идёт в ванную, в надежде найти тазик, там складывает аптечку, прихватив белого угля, и забирает с собой пустую пластиковую бутылку. На кухне по новой набирает чистой воды с графина, на обратном пути к младшему, везде гасит свет. В спальне оставляет всё необходимое на тумбочке, а тазик ставит под кровать. Он окончательно смирился, что не будет бросать бурундука, переждет с ним до утра – не хочется, чтобы тот захлебнулся в собственной рвоте, после винить себя. Каким только образом этот мальчишка сдружился с его совестью? А потом уже старший по-быстрому смотается в рассвет, до того, как его увидит Чан, и отоспит свои заслуженные часы. В комнате нет ни одного кресла, стула или пуфа, и Минхо не настолько благородный принц, чтобы сидеть как верный пес подле кровати. Поэтому он устраивается на другую половину матраса, лопатками опираясь об деревянное изголовье, и вовсю наблюдает за очередной, в одной персоне, своей головной болью, чьи светлые волосы растрепались по всей подушке, прикрывая пухлое бледноватое лицо, по нос зарывшееся в одеяло. Рука Ли сама тянется, чтобы открыть больше доступа кислороду для мальчика. Своего пристального взгляда старший совсем не сторониться, как и желания пройтись пальцами по мягким локонам, смахивая все на шутки уставшего мозга.