Спасай себя

На часах 18:32, только закончились дополнительные занятия по истории. И хотя проблем с этим предметом у Джисона нет, в общем, как и с любым другим, посещения дополнительных является обязательным. Ведётся учёт посещаемости, приравнивается к обычному школьному, также влияет на оценки, заработанные во время учебного года. Но сами дополнительные не оцениваются. Во время отведенное для повторения материала, нельзя заниматься посторонними делами, бездельничать, отвлекать и т.д. – нарушение дисциплины, а значит может последовать наказание. Однако готовиться к ним не нужно, что сохраняет минуты сводного времени, а может и часы, – не выполнение домашнего задания, также нарушение. Школа, может, и для подростков с высоким статусом их родителей, вот только спуску правила не дают, и за регулярное не исполнения требований, следует исключение. Хотя все услышанные пункты, почти никак глубоко не затрагивали поведение вне учебного процесса, всё поверхностно и стереотипно. Единственная претензия к внешнему виду – форма, а будь ты хоть с пирсингом по всему лицу и синими волосами, никого не волнует. Конфликты решайте сами, но чтобы без травматологии и заявлений в полицию. И в принципе, всё опирается на самостоятельность подростка и его благоразумие. Землю руками в клумбе перекопай в «поисках клада», и будь готов высаживать цветы по новой. Хочешь искупаться в фонтане? После, будь добр очистить его от грязи и не слечь с температурой на следующий день. Запрет делает нарушения лишь заманчивее и слаще, а с условием дозволенности, не выглядит привлекательно. А если и кажется, то нужно учитывать последствия. Джисон видит в этом отличную стратегию в подготовке детей к жизни. Для средних классов правила немного отличаются, впрочем, Хану это не нужно, кроме как утолить интерес, если он, конечно, присутствует, и расширить знания по поводу заведения, в котором обучаешься, даже если они бесполезны. Так как до ужина ещё есть время, Джисон решил зайти в библиотеку, взять пару книг для личного пользования и осмотреться получше, ведь в утренний визит ему этого особо не удалось. Поэтому отправил Феликса и Сынмина в общежитие, ведь им не обязательно его ждать, и все равно, буквально через двадцать минут, встретятся, если не раньше, а те смогут хотя бы полежать. Первый учебный день, после длительного отдыха, выматывает сильнее, чем экзамены в конце семестра. Сложно вспомнить сколько в общей сумме у тебя пальцем, а от них требуют информацию двухлетней давности. Хан проходит коридор, невольно прокручивает почти прошедший день, без неких нюансов. По окончанию обеда, ребята прошлись по внутреннему двору, и каким-то образом Киму с Чонином пришло в голову, набрать в руки воды из фонтана и обрызгать Ли. Блондин же прятался за Джисон, после извиняясь за придурковатость друзей, ведь тот не стал для них препятствием, и ему тоже перепало. А Хана это нисколько не расстраивало, он только сильнее смеялся, когда Феликс пустил свой «план мести» в действие, испортив мокрыми ладошками выпрямленные волосы Сынмина, из-за чего те начали виться, а Яна потрепал по голове, приведя пряди в хаос. Ликс даже пытался сделать рожки младшему, однако тот слишком изворотлив, и в действие это воплотить не удалось. Немного подсохнув на солнце, они проводили Чонина и вернулись в класс. Оставалось ещё четыре урока, на которых Джисон всё же сосредоточился, углубляясь в новые темы. Сынмин и Феликс не ссорились, заключив некий компромисс – на сегодня забыть про посещения стадиона. Каждую перемену парни спускались к Яну, не собираясь отсиживаться в шумном помещении, выходили во двор, но больше не игрались с водой. Они уделили внимание рассказам про зимние каникулы, выпытывали подробности из самых малых лет Джисона, делились какими-то смешными моментами, произошедшими в школа, где во многих фигурируют из белого золота четверка. «Удивительно, что же всё-таки нужно сделать, чтобы отсюда вылететь? Если, с рассказов Феликса, Белые принцы до сих пор здесь учатся, на постоянной основе пропуская целые дни.» — вот снова не в то русло. Весь день к мыслям привлекаются тройка наследников, и один «ещё не известно». Джисон больше ни с кем не сталкивался, и в поле зрения Белые принцы не попадали, те вообще после их прихода, надолго в столовой не задержались. Вроде вовсе безразлично должно быть, но глубоко засели, чем-то интерес подогревают, хотя даже не участвуют особо. И самое страшное, что, если много о чем-то думать, вероятнее всего, это становится реальностью. Нет. Джисону хватило приключения, не то что на сегодня – на несколько лет вперёд. Ещё и легко отделался. Больше испытывать удачу не хочется. С почти умиротворённой душой, Хан открывает двери в библиотеку. Его встречают деревянные, украшенные резьбой книжные стеллажи, уходящие в высокие потолки и разделённые по категориям. Интерьер выполнен в белых и золотых тонах. Расписной потолок, по контуру которого рельефные карнизы, украшенные орнаментом. Отведённое место под читальный зал: каменные бюсты, возвышающиеся на стойках, несколько округлых столов на одной единственной ножке, созданной в виде лапы какого-то животного, низкие стулья, без какой-либо обивки. Все гармонирует друг с другом, и ничего не идёт на перевес остальному, каждая деталь завораживает взгляд. Будто место исторической ценности, дух спирает от громоздкости и красоты помещения. Парень медленно проходится между стеллажей, осматривая каждую полку – ища нужные ему книги. Выбирает четыре с романтикой и парочку учебников для занятий, после отправившись к стойке библиотекаря. Мужчина внёс все данные в читательский электронный билет и предупредил, что лучше заходить пораньше, так как библиотека закрывается в семь. Поблагодарив и забрав книги, Джисон спускается на первый этаж, решая дойти до общежития через задний двор. На улице прохлада побуждает съёжиться, и водолазка под рубашкой ничуть не спасает. От более-менее теплой и благоприятной погоды не осталось ни малейшего следа. И так тёмное небо затянуло чёрно-серыми тучами, ветер такой, что, кажется, начнёт срывать верхушки деревьев и ломать ветви. До здания меньше двух минут, поэтому он точно успеет добраться до дождя. Однако, наверное, на его горе, внимание привлекает группа из трёх силуэтов, и одного из них держат за заломленные руки. Оттуда вместе с порывами холодного воздуха доносится странный и громкий гомон, а после прилетает ожесточенный крик с просьбами на повторе отпустить. Одна сторона разума Джисона утверждает: не влезать, ведь есть предчувствие, что он знает кто эти ребята, и что лучше выйти через главные двери, пока его никто не заметил. А вот вторая, которой управляет недогерой, наоборот перечит: что он должен помочь, не обращая внимания на все шансы быть избитым вместо кого-то или вообще заодно, – не быть безразличным. Разумеется, какая из них имеет большую власть? — Эй, что здесь происходит? — спускается по ступенькам, а ноги так и норовят убраться отсюда куда подальше, лучше самому приложив себя головой об стену за дурость, чем сейчас в любом случае это сделает кто-то другой. Но Джисон-то руководствуется геройскими инстинктами. — «Конечно же, у тебя есть все шансы, чтобы противостоять парням, которые в два раза, если не в три, больше чем ты!» — с иронией думается, но уже нет никаких вариантов на отступление. Он подходит ближе, а в голове во всю вырисовывается, как избивают его или он сам заканчивает свое существование, вряд ли оно кому-то дорого. Интуиция не подвела во всех смыслах, зато самосохранение очень даже. Надо и правда переставать много думать, ему это уж никак не идёт на пользу. Что за чертов мир волшебства? Это не тот случай, где мысли должны были реализоваться. Перед Ханом, на расстоянии в полтора метра, не должны стоят представители устрашающе шайки этой школы. — Ты ничего не попутал? — поворачивается один из них, вглядываясь в темноту, и громко всхлопывает ладонями. — Какая прелесть, тебя, я так понимаю, жизнь не учила обходить всё подозрительное стороной? Как раз это давно выгравировано, выжжено паяльником под веками, горестные слова, что всё не его дело и влезать не стоит. Отойди, обойди, найди любую другую дорогу, чтобы не пересекать дальнейшие проблемы, забыть и больше не вспоминать увиденное, услышанное. Сразу нужно прогнать надоедливую ворону, дать понять – эй нечего здесь ловить, никто не даст эй по кусочкам выедать прогнившие органы. А Джисон слепым претворяется, игнорирует и позволяет долбиться острым клювом в мозгу. На поводу её идёт, что восстановится, только лучше станет, разложение самовольно ускоряет. Физически гробит, морально кидает несколько жмень сырой земли в яму на крышку гроба. — Птичку выпустили, а она сама в клетку вернулась, — не видно, но в голосе отчётливо слышится, как чужие уголки губ вовсю тянутся в ухмылке, и, кажись, Джисону, вовсе не в приятной. — Хотя сразу было ясно, бурундуки не летают. Стоило драпу давать, а ты остался. Увы, орешков не припас. У Хана и так здравый смысл отказался с ним сотрудничать, раз он решил вмешаться, однако почему-то обращение от этого парня, ввело его в ступор. Его слова в общем не связные, слишком странные и заносчивые. Метафоры, для малого количества предложений, зашкаливают, выдавливают статус красивой речи и загадки. — С какого это, я – бурундук? — что Джисон делает? Возмущается. Само как-то вырывается, но он не хочет больше слышать какие-то прозвища в свою сторону, это навевает не очень хорошие воспоминания. — Аха, у тебя ещё хватает смелости, а на лестнице готов был полы коленями вытирать? — смеясь, парень сокращает между ними эти мизерные полтора метра. Хан был готов отшатнуться, но его опережают, хватая за подбородок и поднимая вверх, чтобы тот смотрел в глаза. — Хочешь оказаться на его месте? — он указывает головой себе за спину, где по-прежнему разносится обрывки мычание, будто что-то мешает теперь кричать. А подросток молча стоит, всё нутро мерзко скручивает от этого прикосновения, он из последних сил выдерживает взгляд темных глаз, и вся его малая уверенность в том, чтобы помочь, растворилась, как и не было. — Чего замолчал? — теперь же высокий силуэт нависает над обездвиженным Джисоном. — Давать заднюю уже поздно, — предупреждает, будто бы тот сам этого не знает. — Такое слащавое детское личико, от силы двенадцать дашь, — Хёнджин крутит чужую голову из стороны в сторону, тщательнее рассматривая в полумраке, неосвещаемого даже луной, перекрытой тучами, лишь тусклые фонари на школе идут в помощь. — Так и хочется подправить, жаль, что я по лицу не бью, хотя, наверное, и рука бы не поднялась, — с явной грустью добавляет. Хенджин говори, говорит и говорит, очень много, беспрерывно, не требует ответа, которого у Джисона попросту нет, а поток все продолжается. Его ничуть не смущает, лишь его голос, звенящий в холодных порывах ветра. Видит, Джисон его слушает, вслушивается в каждое слово, мотает нитки хвановых речей на катушку, что натянуто поддаются фильтрованию ненужной информации, но она просачивается полностью, малыми дозами вгоняя в густой страх. — Ну переживать незачем, мы сможем вполне повеселиться, не тронув твоей бурундучьей мордашки, раз решил поиграть в героя и предоставил себя сам. Меня почему-то не покидают чувство, что ты такой же как этот, — Хван вновь кивает куда-то за спину. — Тоже ублюдочная крыса, сунущая свой облезлый нос туда, куда не нужно. Решил заступиться? — не отпуская, Хенджин проводить большим пальцем по щеке, от чего у Хана побежал липкий холодок по позвоночнику и всё тело покрылось мурашками. — Не, погоди, я в этом не участвует. Не думаю, что он как-то причастен, прям вообще никаким боком. Я не собираюсь калечить беспомощного ребенка, без доказательств, — заявляет Чанбин, где-то вдалеке удерживая едва стоящее тело за заломленные руки. — Ох, я тебя умоляю, он ещё просто не успел втереться. А даже если и ни при чём, никто его калечить не будет, лишь дадим парочку советов, как общаться с хёнами, — заверяет, вглядываясь в пелену паники напротив, не сопротивляется, сам в неё входи, сильнее сгущает, воздух из джисоновых лёгких тянет, упивается, будто свежему кислороду, после тухлой вони в запертом помещении. — Знаешь, возможно, всё же и пару ответов узнаем, если есть, что на самом деле узнавать. — Лучше в стороне постою или вообще пойду в общежитие, отговаривать тебя – бесполезно, — с тяжёлым вздохом, Со встряхивает тушку, та в следствии мычит. — Кстати, а что с этим делать будем? Ты его хорошо так помотал, есть смысл продолжать? — Можешь пока отпустить, позже выловим, вряд ли он куда-то до завтра денется, а если и денется, то не вернётся, — Хенджин продолжает держать Джисона за подбородок, с каждым словом вдавливая пальцы в кожу сильнее, ни разу не отведя взгляда, а Хан уверен он даже не моргнул за все время. Чанбин бросает парня на асфальт, но тот быстро, не смотря на кряхтение, поднимается и убегает, не оставляя своего позорного следа. Джисон не видит действий защищаемого и не может запечатлеть этой картины, которая снова повторяется. Но из-за слов Хенджина, он ещё лучше осознаёт, что никак не помог ни тому парню – сейчас то отпустят, но ведь всё равно добьют, только уже вне хановых глаз; ни себе лучше не сделал, потому что вместо спокойной жизни в стенах школы, где он должен избегать такого и существовать отдельно, ему приспичило ввязаться в разборки Белых принцев, вступившись за паренька, даже не зная подробностей. — Хёнджин, может, не стоит? Нет никаких подозрений на его счёт, — голос Чанбина вновь где-то на заднем фоне противоречит себе. Хван правда не послушает, последует своим хотения и подозрениям без согласования с остальными, в узде его удержит лишь Минхо, только тот как на зло просил разобраться самостоятельно, и сейчас уж точно появится проверять работу. Уверен Джинни справился безупречно. Со тянет время, неясно зачем, неизбежно, невыполнимо убрать Хвана от новообретенной игрушки. Джисон сам навлек на себя беду, приглянулся тому, кому не стоило. Хван всё же поворачивает к Чанбину голову. Хан видит профиль, а напряжённый жевалки движутся со скрежетом зубов. — Я очень сомневаюсь, что это стоит делать, — Бин выделяет последние слова, призывает друга к отступлению. — Боже, всего удовольствия себя лишаешь, так не забирай его у меня, — Хенджин тянет ухмылку и облизывает пухлые губы, вовсе не думая над словами, с искрящимися зрачками вновь оборачивается к будущей жертве. Ему мало одной, вторая подоспела сама. Сейчас чешутся только костяшки, требуют кайфа от чужих мучений, слёз, больше страха, еле слышных слов о прощении, ни за что в целом, но с надеждой вырваться, раздобрить. Чанбин молчит, ждёт, когда всё начнется и скорее закончится. Он не боится Хенджина, тот ему вполне уступает в силе, Со для него хён, как никак, но у них негласное правило – не разбрасываться нравоучениями, никто не свят, не чист, не отвечает моральным принципам до мозга костей, значит и учить друг друга не в праве. У Хенджин тяга забывать про свои проблемы устраивая их другим, его пыл и напряжение утихает с открытием ран на чьем-то теле. Лишь у него есть потребность в расправе, он у них играет роль «карателя». Кто бы выступал в этой роли над ним, раз он решил играть с малой частью судьбы других? Своего деспота, сотворившего Хенджина, словно фигуру из глины, парень знает до боли в глазах. Сделали таким же. Не прошедшие под натиском холодных рук, не в состоянии оценивать его поступки. — Чем раньше узнаем сущность, тем легче будет потом. Неужели серьезно подослали этого дохлика? — Хенджин двумя пальцами тянет руку Джисона за рукав вверх, отпускает, и та безвольно падает, глухо хлопаясь об бедро. — Давай, расскажи, кто на этот раз? — Хан не знает, что от него хотят, а во рту страшно пересохло, с омерзительным комком страха вперемешку. — Чего ты до сих пор молчишь, где делся твой проворный язычок? Не думаешь, что чем быстрее, тем лучше? — продолжая задавать не понятные вопросы, Хван ударяет мальчика в живот. Мгновенная острая боль, которая пронзает внутренности и сдавливает грудь, мешая дышать, из-за чего он сгибается пополам, заходясь диким кашлем. Лишь рука Хенджина, переместившаяся с подбородка на плечо, не даёт упасть. — Ты такой хлипкий, я ударил, даже не приложив усилий. А от твоего не сопротивление, нет ни пользы, ни удовольствия, — ударяет по щекам тыльной стороной ладони и прекращает давать опору своей рукой. Джисон чуть не валится, еле удерживаясь на ногах. — И слова в своё оправдание не сказал. Смирился, что поймали, а ты действовать ещё даже не начинал? Давай попробуем другим методом, может, заговоришь? — с предвкушением, хотя все его способы склоняются к одному. Ни единого места, кроме лица, не должно остаться подвластно хозяину тела. Он склоняется и заглядывает в опустившиеся лицо напротив. — То ли правда невиновен, то ли не хочешь говорить, для кого и зачем, делая, конечно, только хуже себе. Но в любом случае, игра набирает обороты, — без натиска хлопает Хана по плечу, а импульсы боли уже расходятся по костям. — Что-то внятное сегодня достанем? Как думаешь? — вопрос риторический, но пауза довольно длинная, что закрадываются мысли об ответе. — А то ни опровергнуть, ни подтвердить. Хотя бы для профилактики будет. Хёнджин продолжает разглядывать Джисона, уже немного отошедшего от удара, но область живота ощутимо пульсировала. Брюнет повторяет манипуляцию с подбородком, осматривая бледную кожу с испариной. По-прежнему холодно от всех воздействующих факторов, ветер завывает только мощнее, чужие пальцы посылают тысячи ветвь льда по телу, но дикий страх с бешеной скоростью гоняет кровь, заставляя пот собираться неприятными бусинами. Хан поднимает взгляд, встречаясь с дьявольскими огоньками, которые не прекращая пляшут на дне хёнджиновых глаз. — М-да, жаль, что я не смогу его приукрасить, — с грустью произносит Хван, медленно исследуя каждый вздрогнувший мускул, тянет время, перед нападение, тянет удовольствие из слезящихся глаз напротив. Считает правильными свои действия, и совесть не позарится на его сознание. — Зато смогу лицезреть гримасу боли, которую ты испытываешь, — уже радостно добавляет он. Джисон удивился бы, тому как быстро сменяются эмоции Хёнджина – от обиды, из-за того, что нельзя трогать лицо, до некого восторга, что всё остальное не под запретом, – но в уме только разливающаяся лава боли. Мучающая пытка для мальчика под напряжением Хвана, и сладкая для самого мучителя, которую он сам долго не выдерживает. Больше не церемонясь, бьёт в солнечное сплетение, до потемнения в глазах у Джисона. Снова не может дышать, снова заходится дрожью, а подступающая тошнота делает ещё хуже. Но он молчит, не понимая, что вообще нужно говорить, а если бы и знал, язык давно намертво присох к небу. Хан научился терпеть, его заставили научиться, теперь это вечная привычка и рефлекс. Чистое чувство растерянности, не впервые играет злую шутку, заставляя тело неметь, отдаваясь полностью в распростёртые руки терзателей. Джисон понимает, что ему не спастись, что его сейчас могут избить до полусмерти, и им никто ничего не сделает. Откуда у него вообще появилось это чувство – быть кому-то что-то должным, если он даже не знает человека? Наверное, он всегда был таким, но это, видимо, никогда не доводило до добра. Неужели всё повторится снова? *** Джисон мог всё, от обыденных дел, до помощи остальным, но не то, что относится к нему. Ведь зачем кому-то его проблемы? Он никогда не сожалел, что помогает и, наверное, никогда бы и не почувствовал последствий своего некого героизма, если... Если бы не случилось то, что никогда не получится изменить и вытянуть из памяти. Того, что клешнями вцепилось, до сегодня не хочет отпускать. Flashback Школьный день почти подходит к концу, а Джисон в очередной раз выручает одноклассника, с которым он должен был дежурить, но тому было необходимо куда-то уйти. В принципе, не первый и уж точно не последний раз. Радует хотя бы, что отменили последний урок, и парень, закончив с уборкой, вернётся домой до темноты. Солнце ещё ярко светит, заставляя немного постоять и погреться в его уходящих лучах, наслаждаясь музыкой из наушников, чтобы не так скучно было мыть полы. С самого утра все шло хорошо. Парень выспался, успел сделать все утренние дела, мама, на удивление, сделала завтрак, тот, конечно, остыл, но разогреть его не составило труда. В общем, все замечательно и сказочно, нужно вспомнить с какой ноги он сегодня встал, вдруг у него получится выловить формулу счастливых дней. Последние штрихи, ополоснуть тряпки, развесить их сохнуть и Джисону останется только поменять грязную воду. И всё же существует теория, что ничего не может быть до безупречности идеально. Открывая дверь туалета, в уши бьют отражающиеся звуки голосов от стен. Явно сформировавшиеся два грубых насмешливых и один с едва досягаемой твердостью о помощи. Хан стоит столбом в коридорчике, отделенном от основной части помещения. Ему всего-то нужно сменить воду, даже не проходя глубже. А мысли все равно плывут в разные стороны, не собираясь в одну здравую. Любопытство застилает интуиции с её просьбами поскорее отсюда уходить, и после пеленой хочется укрыть себе глаза. Зрачки расширяются, отображая картину увиденного, ужасая подростковый мозг и записывая в мельчайших подробностях, подмечая каждую деталь, чтобы потом ещё долго всплывать адской заставкой, служа прологом, перед дальнейшим потоком болезненных серий. Лиц разглядеть не удаётся, но это точно двое парней, старше, приблизительно, на несколько лет, один же среднего роста брюнет, а второй незначительно выше и выделяется ярко розовыми прядями. Силуэты незнакомы, Джисон их видит впервые, по сути старшеклассников недолжно быть на третьем этаже, а в реальности те здесь, и прямо сейчас прижимают к стене трясущегося полуобнажённого паренька, шаря руками по его телу. Тот извивается, пока к нему пробираются в брюки, и, если бы открыл опухшие от слёз глаза, точно увидел наблюдающего Джисона. Хана самого начинает неестественно трясти, будто неоткуда взявшийся сквозняк пробирает кости. Его разрывает в сомнениях, что делать? Вмешаться? Но он вряд ли сможет им противостоять. Просто уйти незамеченным или позвать кого-то? Вот только звать некого, все учителя ушли на какое-то городское собрание, поэтому-то их и отпустили раньше. Он полностью теряется, а громкие чужие всхлипы сильнее отдаются от стен и впечатываются в черепную коробку, заставляя его безрассудно рвануть вперёд, привлекая внимание на себя. — Отпустите его! — сердце скачет галопом, но зарёванное лицо мальца, где-то одного возраста с Джисон, открывшееся полностью, когда, даже не растерявшись, двое парней повернулись к нему, – подбивает больше уверенности в своих действиях. — Куколка, а что будет, если мы этого не сделаем? —неприятный оскал играет на губах неизвестного парня с розовыми волосами. Его интонация не сулит ничего хорошего, поэтому Хан пятиться назад, но ему этого не позволяют. И в тот же миг, он больно ударяется лопатками о дверь туалетной кабинки. Ему сильнее сдавливают перехваченные запястья, пока второй голос шепчет в ушную раковину: — Знаешь, ты мне нравишься больше. Такая маленькая конфетка, — холодный палец ведёт линию по щеке мальчика, а после мокрый след языка её повторяет. — Будешь хорошо себя вести, получишь удовольствие. Страшно, до оцепенения страшно. Тело немеет, покалывая по всем участкам кожи. Быть прижатым с двух сторон не входило в план по спасению. Не рассчитывалась масса двух старшеклассников с лёгкостью вжимающих Джисона в пластиковую поверхность, блокируя движения. И огромные лапища елозящие по телу подростка – тоже не входили. Чем он так бездумно руководствовался, в героя поиграть решил, детский возраст ещё не закончился? Радужка перекрыта чернотой, диким и загнанным зверем бегает по лицам, мерзко посмеивающимся между собой. Мальчика в панике трясет, а слова еле прорываются. — Пусти! Как только его рубашку вытягивают из брюк, и грубые пальцы пробираются под неё, Хан начинает брыкаться, непонятная сила приливает к мышцам. Он извивается, пытается отбиться, а слезы непроизвольно катятся, грозя истерикой. Сложно пошевелиться, даже с приливом энергии и уверенности на лучший исход, его детское тело зажато между двумя громадными старшеклассниками. А те ждут пока Джисон выдохнется от своего припадка. Его мольбы не делать этого, похожи на последние издыхания перееханного котёнка, и его попытки сопротивление, лишь слабые конвульсии, ничтожный отпор точно не служит для прекращения задуманного подонками. Движения хаотичны, весь процесс затуманен, Джисон совсем не помнит подробностей того, как брюнет ослабляется хватку и мальчику удается вырваться. Он срывается с места, пытается как можно быстрее добраться до выхода, перекидывая на ходу ведро с грязной водой, и будь это удача – он не поскальзывается, но, видимо, её не существует. Мальчика хватают за волосы, резко дёргая. Он падает копчиком об кафельный пол, из глаз сильнее брызгают слезы из-за натянутых прядей, а голову закидывают назад, чтобы четко смотреть в покрасневшие и мутные глаза. — Куда же ты, маленькая сучка? — Джисона рывком разворачивают за плечо, а щеку немедля одаривают огненной пощечиной. Глаза теряют фокусировку, и Хан, от оглушительного удара, пару раз жмуриться, давая скатиться новым порциям слёз, а из губы уже начинает сочится кровь. — Плохо ты конечно играешь, мышка. Убежать у тебя не получилось. — Пожалуйста, отпустите, — он старается не дёргаться, так как хватка до сих пор не ослабла на волосах, только усиливается. — Ну же, чего ты так с ним? — на макушку Джисона опускается рука, поглаживая ниже натянутых волосков. — Куколка будет послушной. Правда? — Не нужно, умоляю, — мальчик все же ёжится, в попытках свернуть клубочком. Маленький, беззащитный, а хочется стать ежом, чтобы пасть об его иголки царапали, не прикасались этими руками, боялись лезть, и скулили от боли, если бы решились. Скулили также само, как Джисон, когда никто не слушает, и брюнет заламывает мальчику руки, ставит на колени, второй же, стягивает галстук, туго завязывая им щиколотки, и как бы Хан не сопротивлялся, он очень уступает в силе. Слезы вновь вовсю обжигают лицо, он старается кричать, умолять отпустить, но прилетает ещё несколько оплеух, после чего он только жадно глотает воздух, голова будто оказывается под толщей воды, а из носа спускается маленькая алая струйка. — Невероятное фарфоровое личико, я уже готов спустить в штаны, — розововолосый смеётся, а звук режет уши хуже криков гиены. — Только давай, куколка, без зубов, — он стягивает себе брюки вместе с бельем, поднеся головку вставшего члена к разбитым губам, надавливая на щёки. — Открой шире ротик и высунь язык, — он растирает кровь, а повиновения в ответ не видит. — Или ты сам, или я достану его самостоятельно. — Я не хочу, пожалуйста, нет, — Хан мечется из стороны в сторону, плевать на запястье и лодыжки, пеком горящие, и металлический привкус крови. — Да заебал, блять, успокойся, — ещё пощечины, заполняющие звоном уши. — Соси и не выебывайся. Если хорошо поработаешь, я попытаюсь быть нежным. Джисон впивается короткими ногтями в свои ладони, пуская все больше опаляющих дорожек, он делает всё сказанное, совсем не представляя, как выбраться, отвертеться от всего, что сейчас произойдет. Но долго подумать ему об этом не дали. Хана неожиданно подталкивают вперёд за затылок, вгоняя член на половину, а мальчик давится воздух, вообще забывая, как его пополнять. Глушенный приступ кашля дерет горло, Джисон дёргает головой стараясь отстраниться, но его затылок крепко удерживают на месте. — Носом, дыши носом, — руководствуют где-то сверху. — Расслабь горло, двигай головой и языком. И только попробуй блевонуть, я заставлю вылезать пол. Соображать невозможно, в рот Джисона вбиваются беспощадными толчками, лицом тычут в жёсткие лобковые волосы, словно нашкодившего щенка, в носу жжётся, а запечённая кровь мешает и так затрудненному дыханию, он давит все рвотные позывы, хочется оттолкнуть, вывертеться, щёки начинают неметь, все отвратительно, перед глазами мутно, каждую часть тела скручивает изнутри, но видимо этого ещё не всё... Ещё один присутствующий напоминает о себе. Пояс на штанах мальчика ослабляется, после следует и пуговица с молнией. Противные руки забираются в бельё, проходясь по ягодицам, больно их сдавливая. Джисон захлёбывается, когда обводят сжатое колечко мышц, и он мажет зубами по члену. — Еб твою мать, — Хана хватают за горло, пальцами придушивая под челюстью, в то время как с бедер полностью стягивают штаны. И мысли от сложившегося расклада давят горло сильнее, чем чужие фаланги. — Усерднее, — пальцы другой руки укладываются на язык, играясь с ним. — Шире пасть, или я всё же в этом помогу. Давай, куколка, продолжай. Мальчика снова и снова заставляют заглатывать, задыхаясь и давясь собственной слюной, мерзко скатывающейся по подбородку. И казалось, что многочисленные пары потных рук были везде, лапали под одеждой, в недопустимых местах, сжимали соски, сильнее разводили в стороны ягодицы и били до красных пылающих отметин, не сравнимыми с тем, что творится сейчас внутри, переворачиваясь кубарем, круша все на своем пути, ломая юношескую наивность, превращая детское сознание в непонятное месиво. Очередные жёсткий толчки, и Джисону изливаются в горло. Хочется выплюнуть, неприятный солёный привкус с долей горечи, он вызывает новый ком тошноты. — Глотай, до последней капли. Внутри все крошится, на мелкие частицы, а Хан глотает, давя желание вернуть всё обратно. — Вот так, — по его щеке проводят большим пальцем, стирая непрекращающиеся мокрые дорожки. — Какая куколка умница. Он опускается на колени перед Джисоном, принимаясь расстёгивать пуговицы школьной рубашки. Всё ближе клонится к мальчику, всасывает тонкую кожу на оголившийся ключице, шее, по которой с новой силой текут слезы, слизывает каждую, доходя до подбородка, окончательно распахивая белую ткань. Огрубевшими рукам по бокам водит, до белых пятен мнет, а Джисон по новой разбитую губу в кровь грызет, не обращая на привкус металла на корне языка. Гадко, невыносимо гадко, когда его вылизывают, оставляя ужасные мокрые ощущения по всему телу, кожу кусают до багровых пятен и подтёков, упиваясь сдавленными криками и мычанием. — Сожми ноги, — Джисона хватают за ляжки, сводя их плотнее к друг другу. — Напряги их, — звучный удар по левой. Мальчик съеживается, машинально напрягаясь сильнее, больше от удара, чем от приказа, но никого это особо не волнует. Между его бедер туго протискивается твердый член, пачкая их предэякулятом и начиная двигаться. — Отлично, — сгребают поперек живота, резче насаживая, прикусывая мочку и шумно дыша горячим воздухом. — Отпусти ему одну руку, — розововолосый тянет и растирает затекшее запястье мальчика, укладывая его ладонь на свой полувставший член, и сжимает её в кулак вместе со своей. Джисона пытаются поцеловать, но тот никак не отвечает, мутно пялясь в окно на последние отблески солнца, размазывая слизкую субстанцию своей ладошкой. Он не просит остановиться, даже мысленно, уже нет никакого толку, и он думает, что это максимум, что может вообще произойти. Спереди губы вновь и вновь терзают, силясь углубить недопоцелуй, языком исследуют зубы, позволяя накопляющейся слюне заново стекать по подбородку, активнее работают кистью, плотнее маленькие пальцы вдавливают, головкой о тазовые косточки трутся. — Шикарные пальчики, — выдыхают, закидывая голову вверх. А сзади жёстче пахом о ягодицы бьются, к мягкой плоти грубыми щупальцами ближе подбираются, поджатые яички в них перебирают – забавляются, и в ухо тихо насмехаются. — Шикарные ножки, — изливаются горячим и тягучим семям, кусая оголённое острое плечо. Джисон больше не чувствует хватки на запястье, надеясь, что всё закончилось, но его толкают грудью вперёд, и он, не способный удержаться, валится жалкой тряпкой на неприятную холодную плитку, покрывая кожу гусиной. Парни меняются местами, руки вновь заламывают, хотя мальчик больше не показывает даже намека на борьбу, брюки спускают до лодыжек, розововолосый садится между ног, разводя шире, но Хан не имеет ни малейшего желания оборачивается. Таз приподнимают выше, приказывают прогнуться и держаться в таком положении. Все нутро противно сдавливает, и он не понимает, за что ему все это. Он чувствует, как что-то тёплое стекает по ягодицам в ложбинку, а к анусу снова возвращают пальцы, и один проталкивается внутрь. У Джисона сводит всё тело, за что получает удар по бедру, но это точно не заставляет его расслабиться. В него насильно продвигаются до конца, разминая сжавшиеся стенки. А дальше для них все было только игрой, игрой на выносливость мальчика. Водопады слез были им на потеху, а кровь, выступающая на синеватой коже, от раздирающих движения ногтей, размашисто слизывалась смешиваясь со слюной. Джисон не помнит того, как перестал воспринимать всё, что делают с его телом. Но резкий толчок вывел из защитного транса. В него пытались войти почти на сухую, не доведя дела даже до трёх пальцев и поскупившись на никчёмную слюну. Джисон думал, что отключится от этой боли, но она только возвращала его назад в реальность. Двое парней напали как дикие звери на беззащитную добычу. Разрывали ещё не тронутое девственное тело, кровь создавала хоть какую-то влажность, размазываясь по ягодицам и бёдрам, но на это не обращалось внимание. Они делали все посменно, пока не оставили растрёпанного, опустошённого и помятого, четырнадцатилетнего мальчика на полу туалета. По спине скатывалась белесая сперма, пока большее количество смешивалось с кровавой, пачкая полы. А Джисон не впервые лишился возможности нормально дышать, пока тело одолела дрожь и скручивали судороги. И всё станет ночным кошмаром, случившимся наяву. Его всё же вырвало в умывальник, когда он кое-как поднялся, превозмогая боль. Вернулся в класс за вещами, после отправившись домой, куда всё же прибыл в тёмное время. Джисон долгое время провёл в ванной полоская рот, бесконечное количество раз, и натирая кожу до красноты, чтобы отмыть эти грязные прикосновения, но никак не мог от них избавиться. Он ощущал их, будто бы они впитались и жгли изнутри. Всё тело болело, мальчик чувствовал себя отвратительным, использованным и убогим. Он тогда не спал всю ночь, истерика накрывала новой и новой волной. Слезы сами катились по щекам и впитывались в подушку. На душе мерзко и обидно, глаза красные и опухшие, он не понимал, какой толк от его героизма, не знал, куда делся парень, которого хотел спасти, зачем вообще полез? Ведь никто никогда не предлагал ему какую-либо помощь, так зачем он это делает? Почему с ним так обошлись, он же просто хотел спасти от той же участи другого человека, а казался на его месте. Чем он это заслужил? Но ни один выдуманный ответ, до безумства с абсурдными оправданиями, не облегчал его терзаний. Он слышал, как пришла мама, как заглянула в комнату убедиться, что он спит, а также слышал её уход под утро. В школу возвращаться не хотелось, но было нужно, он хотел показать родителям и всем остальным, что с ним всё хорошо и они могут не беспокоиться, если беспокойство всё же присутствует. Тело беспощадно ломило, выкручивало кости от малейшего вздоха, а кожа усыпана гематомами, следами от зубов и ногтей. Это был первый раз, когда Джисон взял мамину косметику, чтобы замазать уродливые пятна на коже и огромный синяк на щеке, за ночь обрёвший темно-фиолетовый цвет. Долго стоя перед зеркалом в ванной, нанося толстые слои бежевой массы, смешивающейся со слезами и скатывающейся потеками по такой же изуродованной шее. Хан не представлял, что каждое утро превратиться в подобный ритуал, собирание комочков себя, стающих всё мельче и мельче, а после только труха будет сыпаться сквозь пальцы. Как и несчастный консилер с примесью джисоновой боли. Шантажом из подростка сделали мальчика на побегушках, угрожая, что расскажут какая он подстилка – подставляет свой зад двум парням, и никого не будет беспокоить, что все произошло насильно, достаточно просто сути произошедшего. Джисона заставляли ходить за обедами, исполнять всё прихоти. Дали кличку «куколка», его постоянно тягали за собой, но всё также били и насиловали, по ещё даже не сошедшим синякам и душевным ранам. Быстрый перепихон их устраивал, так сказать «снять напряжение». Парни могли устраивать свои «игрища» на крыше школы, в подсобке уборщицы, в раздевалке после физкультуры, даже иногда приводили его к себе домой, а мужской туалет стал для них излюбленным местом. Хан не мог противостоять физически, но и никогда не пытался просить помощи, потому что учителя знали о проделках этих парней, но делали вид, что ничего не происходит, под предлогом: «Их семьи финансируют нашу школу, и всё не настолько плохо, чтобы вмешиваться». Одноклассники и не подозревали о таком, гадали, как он связался с этими парнями, и даже завидовали. У родителей и так было достаточно проблем, чтобы интересоваться более глубокими делами жизни своего ребенка, помимо оценок, но мальчик их никогда не винил, и сам Джисон боялся обнародовать всю грязную правду, боялся, что на него все будут смотреть как на ничтожество, отброс общества, мерзкую дрянь и малолетнюю шлюху. Джисон отгораживается от мира, привычных людей и друзей, отказывался от предложений погулять, хотел запереться в комнате и больше никуда не выходить – изолироваться от общества. Ужасно питался, если вообще ел. В то время, как его одногодки росли и набирали мышечную массу, он, наоборот, только терял килограмм за килограммом. Его и так худое тело, стало приобретать не естественный вид, кости выпирали и складывалось впечатление, что вот-вот прорвут кожу. Но утаить свои проблемы со здоровьем было не трудно, всего лишь скрыть всё мешковатой одеждой. Синяки под глазами и бледность кожи, замазывались консилером и тональником, а то, что не получалось замазать, он характеризовал недосыпом – и все верили. Или никому на самом деле не было интересно его самочувствие? Сам не знает, как окончательно не сломался, за что вообще держался? Несколько месяцев, в некоторой степени, он боролся сам с собой, пытаясь смириться со своей участью, точно понимая, что, если не сопротивляется, будет не так больно. А после пришли мысли, нагнетающие с каждым днём всё больше, что лезвием, лежащее в ванной, очень заманчивое, и каким-то чудом может решить все его проблемы. Но каждый раз останавливался, считая, что затмить моральную боль, физической он не сможет, ведь и так достаточно. Лишь причиняют её другие, а не он сам, однако для него это как: от перестановки слагаемых сумма не меняется. Но в какой-то день руки всё же сами дотянулись. Он не совсем соображал, все эти моменты были как в тумане, но даже в таком состоянии Джисон не оставлял порезов на видных местах, хотя все время и так ходил в закрытой одежде. Его ребра и бедра были исчерчены множество хаотичных полос. Он не вкладывал в это смысл, не писал какие-либо слова, он просто смотрел, как его тёплая кровь медленно стекает по коже и смывается вместе с водой в сток. Хотя место на грудной клетке, где он водил лезвием чаще всего, – оно было неизменно, новый порезы на старых шрамах и незаживших ранах. С левой стороны, в районе сердца, просто создавая реальную, внешнюю, отображающую внутреннюю, картинку его сжимающегося сердца. С кровотечением, очень малыми дозами, выходила боль, а душа запечатывалась в клетку, где каждый железный прут состоял из многочисленных давящих воспоминаний, кровавых пятен и неисчезаемых рубцов. Все его попытки вернуться к нормальному питанию, уходили вместе с водой из сливного бачка. Его рвало просто от запаха еды, что приходилось зажимать нос, пока он маленькими порциями, вталкивал её в себя, после удерживая как можно дольше. В ещё одних мучениях Джисон немного выровнял принятие желудком пищи, только теперь хороший аппетит не появляется вообще, как и плохой тоже. Вес стремительно не хотел возвращаться, а лицо почему-то, в некой степени, на сколько вообще возможно, приобрело свою округлость, но про здоровый оттенок по сей день можно только мечтать, что больше несвойственно. Джисон всё также считал себя гадкой, омерзительной игрушкой, но продолжал усердно учиться и делать вид, что ничего не происходит. Полтора года – приговор всевышнего судьи, распорядившегося судьбой хрупкого мальчика, обезоружив его веру и чистоту, адскими пытками при жизни. И будь то помилованием, Джисон окончил второй класс и с родителями переехал в Сеул. Пусть для Кёнду и его друга это был последний год, пусть они уехали бы на обучение, пусть, возможно, и забыли бы про свою любимую «игрушку», но покоя Хан там больше бы не чувствовал. Лишь облегчение спустилось. А после начался новый круг мучений. Огромное скопления людей в столице забивало глотку, паранойя усиливалась с любым совпавшим контактом глаз, казалось, что все они устремлены на Джисона, каждый видит его никчёмность, слабость и страх. Страх вновь стать жертвой. Участившиеся новости про домогательства в метро, вгоняли в мозг гвозди паники и подозрений. Ничто не шло на перевес этим мыслям. Ни улучшение здоровья папы, что он смог найти работу; ни мама, устроившаяся в другой офис с более приемлемой вакансией; ни новая школа, находящаяся в его районе, поэтому можно обойтись без метро; ни единственный человек, с которым сдружился Джисон, просто потому что соседи по парте. Лишь избегание людей, стояло главной задачей в будничных днях. С Гымсоком он общался по инициативе самого Чхве. И Джисон старался быть нормальным, не показывая того, что грязный и использованный, не упоминать навязчивых мыслей, которые так и рвались воплем. Не то, что бы Джисон постоянно притворялся в его компании, Гымсок правда отвлекал своей болтовней и было намного легче вслушиваться в чужие слова, чем в свои собственные в голове. Но этого хватало лишь на светлое время суток, а ночью, лёжа в постели, на Хана волной накатывали воспоминания, раскрывая даже не подсохшие раны и не давая спать. А руки сами полосали тело, помогая кромсать сознанию внешнюю оболочку. Никто не знает об этом, и он не хочет, чтобы кто-нибудь когда-нибудь узнал. End of flashback И вот спустя год, Хан вновь с этим сталкивается. Но он только молчит и терпит, снова никому ничего не скажет, ведь зачем кому-то его проблемы? Даже не дав отойти, Хенджин ударяет по голени, из-за чего Джисон валится боком на землю, чувствуя адскую боль в ноге, и, если она не сломана, то вывих или разрыв связок обеспечен. Лёжа на асфальте, он пытается подогнуть колени к груди, чтобы прикрыть жизненно важные органы. От болезненных ощущений, которые разносятся по всему телу, хочется отключится, окунуться куда-то глубоко с головой, хотя бы потерять чувствительность ко всему, но все его попытки прерывают новые удары в живот. — Почему ты молчишь? — присаживаясь на карточки, Хван хватает парня за грудки, — Я хочу слышать всхлипы, мольбы о пощаде. Хочу живых ощущений, а так такое впечатление, будто я бью боксёрскую грушу, — Джисон даже не открывает глаза, лишь сильнее их зажмуривая, и из-за шума в ушах, пропускает все хёнджиновы реплики. — Тогда оставь его и пойдёмте. Мы или его завтра больше не увидим, и он свалил вместе со своим «дружком», или всё же ты ошибся, и он чист и неповинен. А сейчас ужин будет, да, и дождь, походу, скоро начнется, — Чанбин, поднимая голову вверх, разворачивается в сторону общежития, перед эти окидывает непонятный взглядом лежащего на полу. — М-да, ты прав. Нет никакого удовольствия его избивать, и того урода пришлось отпустить, — с разочарованием откидывает Хана назад. Поднимается, и напоследок пнув, подходит к другу, который молча наблюдал. Джисон, всё так же с закрытыми глазами, на гране реальности и бездонной пропасти, не замечает ухода двоих. Он уже не пытается двигаться, зная, что будет только больнее, лежит в позе эмбриона, и лишь холодные капли скатывающиеся по щекам, нарушают его «спокойное» времяпровождение. «Кажется, дождь пошёл», — всплывает напоследок, перед тем как провалиться в огненную темноту.