Спасай себя

Мелкий накрапывающий дождик превратился в ливень, промочивший каждую нитку. Ледяные колючие капли оседают на лицо, отяжелевшие веки со слипшимися ресницами не поддаются усилиям их открыть, все тело словно наполнено свинцом, а Джисон сознанием находится ещё где-то в прострации. Открыть глаза стоит большого труда. Расфокусированный взгляд, смешанный с дождем, мажет в кашу всё перед подростком, но он не придаёт этому особого значения. На ощупь с большим усилием приподнимается, переходя в сидячие положение, а тело пробивает волной боли и холода. Осознание того, что он до сих пор лежит на асфальте заднего двора, медленно подходит и постепенно подкидывает воспоминания произошедшего, но они никак не трогают, не вызывают возмущения или обиды – сам нарвался. Джисон не собирается никому жаловаться, просто вернётся в свою комнату, как всегда подлатает одежду и себя. Не помешало бы укутаться во что-то теплое, сухое, с чашечкой кофе, которая никак не навредит предстоящей бессоннице. Но сначала нужно добраться, и главное – незаметно. А после можно обойтись и кипятком из кулера. Ощупав карманы штанов в поисках телефона, вспоминает, что оставил его в рюкзаке, который предварительно скинул возле входа. Он пытается встать на ноги, однако попытка оказывается тщетной, в левую ногу будто вгоняют шпицы. Прикасаясь к левой голени, под пальцами чувствуется отёк и опухлость, но, вроде бы, всё обошлось незначительной травмой. Подросток снова пробует, опираясь уже на правую ногу, кое-как у него получается встать. Вода стекает с волос по лицу, заливая раздраженные глаза; руки дрожат, то ли от ливня, то ли от усталости, и пальцы совсем не ощущаются владельцем; тошнота противным клочком подступает к горлу, но там же и останется, не давая нужного облегчения; одежда неприятно прилипает к телу, а кроссовки хлюпают от воды, но он, хромая, стараясь не наступать полностью на стопу, идёт за вещами. Новым препятствием становится подъём по лестнице. Однако перенося бо́льшую часть веса на перила, Хан прыгает вверх. Не самый хороший способ, ведь все и так ужасно болит, под рёбрами ноет и ощутимо пульсирует, а каждое резкое приземление отдаёт режущим толчком, а от прыжков только хуже, однако он считает, что это лучше, чем надеяться на чью-либо помощь. Мальчик, преодолев «марафон» в одиннадцать ступенек, и держась за стенку, подходит к рюкзаку, поднимая его с пола. Достает телефон, смотрит время на дисплее. «Не так уж и долго пролежал без сознания», — думает он, а в лицо мигают не прочитанные сообщение от «Ликси❤️» (в тот вечер Феликс сам себя подписывал). Ликси❤️: Мы с Сынмином зашли за тобой, а тебя всё ещё нет. Как вернёшься приходи в столовую, с нами ещё Чонин. Не задерживайся долго, дождь собирается, не хочу, чтобы ты промок.

18:59

Вы: Извините, засиделся, и не видел сообщение. Я не буду ужинать, не хорошо себя чувствую.

19:20

Ликси❤️: Может нам зайти к тебе и всё же что-то принести?

19:20

Хана удивляет такой быстрый ответ. И, вроде, как приятно, что новые друзья заботятся о нём, но он не хочет, чтобы они видели его такого – побитого, мокрого, грязного и никчёмного. Ребята светлые, хорошо приняли, просили говорить, если что-то не получается или тревожит, обещали посвятить в года своей дружбы, чтобы Джисон чувствовал себя комфортно, и между ними не было недопонимания, пропастью из тех же шуток, свойственных каждой компании. Но Хан не тот человек, который будет делиться своим переживания, и тем более такой ситуацией, не потому что не хочет, а потому что чуждо. Исправить самостоятельно – непосильно, а, чтобы кто-то помог, нужно раскрыться. Этот круговорот приводить только к очередному молчанию и притворству. Вы: Нет, спасибо, ничего не нужно, это, скорее всего, из-за погоды. Я сразу лягу спать. Завтра должно быть лучше, поэтому не переживайте.

19:23

Ликси❤️: Тогда ладно, отдыхай. Спокойной ночи❤️.

19:24

Вы: Спасибо, и вы хорошо отдохните❤️.

19:24

Джисон возвращает телефон в рюкзак и шагает к лестнице. Спускаться получается легче, чем подниматься. Мысли забиты лишь тем, как можно незаметно вернуться к себе в комнату? И думать не приходится долго. Он доходит до общежития за минут 10 с частым передышками, так как нога ужасно ноет и ступать теперь практически невозможно. Не заходит в главные двери, а идёт в обход, направляясь к запасному выходу. Хан, конечно, не особо уверен, что он открыт, но попытаться стоит. По идее, дверь на их этаже в конце коридора, с зелёной табличкой «Выход», должна вести вниз именно туда. Поэтому оказавшись возле двери, он дёргает за ручку, и она поддаётся. «Неужели свыше решили меня пощадить?», — с сарказмом проносится в голове, а после проходит внутрь. Стоило ли рассчитывать на пощаду, естественно, нет, впереди ещё долгое мучение по лестнице. Глубоко вздохнув, и по тому же принципу, что раньше, он ступает по ступенькам. Каждый шаг даётся не просто, лёгкие спирает, но пятиминутная остановка на каждом этаже, помогает перевести дыхание. Из-за разницы температуры на улице и в помещении, лицо горит, а тело пробивает уже ощутимый озноб, и Хан надеется, что, отогревшись и проспавшись, всё пройдёт. Ведь как-то не особо хочется заболеть в первый же день. С горем пополам, он достигает нужной цели. На площадке витает сильный запах сигарет, видимо, кто-то из подростков использует этот выход как курилку, не боясь быть пойманным. И поднялся бы Джисон на пару минут раньше, точно встретился с ненужными глазами. Приоткрыв двери, парень оглядывает коридор, убеждаясь в отсутствии кого-либо. Сейчас все или в столовой, или у себя, но присутствует большая вероятность появления кого-то. Остаётся только надеяться, так как с этим туго, нужно быстро, насколько позволяет его состояние, и незаметно перейти из одного конца в другой, а там уже без препятствий вернуться в комнату. Подросток, со всеми всевозможными усилиями, пытается дойти как можно скорее, волоча за собой ногу. Иглы боли отдаются в бедро, что быстрее передвигаться не получается, после каждого резкого движения, приходится останавливается, чтобы немного размять кожу и ослабить сжатия мышц. Это ли малая часть снисхождения над мальчиком, прошедшего очередное издевательство, что никто на пути не встречается? Достав ключ, из бокового кармана рюкзака, он открывает дверь. Джисон был готов уже свалиться с ног прямо на пороге, но, наперекор усталости, проходит внутрь комнаты, попутно заглядывая в зеркало. Прилизанные русые волосы, с которых стекает вода, красное лицо, из-за холодного ветра и дождя, разбитые колени, с подсохшей кровью, ранее белая рубашка – мокрая и грязная, облепила худощавое тело. В принципе, его такой вид не удивляет, но вот за вещи обидно. «Господи, какой ты жалкий, как всегда. Хотя бы рубашка, вроде, целая, и нужно будет попробовать отстирать, а вот брюки, возможно, придётся выкинуть», — автоматически проскальзывает заметка. На силу раздевшись, кинув вещи на стул, ведь идти в прачечную нет никакого желания. Джисон берёт пижаму и идёт в ванную. Уже тут он осматривает повреждения. Внушительных размеров фиолетовая гематома, растянулся по всему впалому животу, заходя на бока. Пару синяков на груди, руках и ногах, а так «бывало и хуже». Настраивая воду, Хан стает под душ, опираясь спиной об стенку, чтобы лишний раз не нагружать больную голень. Плитка неприятно холодит спину, а парень помалу отогревается под горячими струями, из-за которых кожа покрывается красными пятнами. Он уверен, что должно быть брал с собой мази, обезболивающее и эластичный бинт. Плакать совсем не хочется, ему больно, но только физически. Все обиды остались в прошлом, сейчас его это так не задевает – он сам полез на рожон. И считает, хорошо, что только избили. Обмывшись и переодевшись, Джисон берёт аптечку, в шкафчике над раковиной. За льдом на кухню он, конечно же, идти не захотел – смачивая полотенце холодной водой, и выходит из ванной. Раскладывая всё на кровать, обнаруживает необходимые баночки и бинт. Выпив обезболивающего, смазав синяки, прикладывает компресс к ноге, после отсидев минут пятнадцать, убирает его и перематывает ногу. Всё же пережитое сегодня, сильно вымотало его, и даже если уснуть сейчас кажется пыткой организм сам себя сбережёт, поэтому он складывает всё назад в аптечку и укладывается спать, сразу же проваливаясь в темную пропасть. Он падает, падает, а конца не видно и не существует. Вокруг сплошная темнота, непонятный шум, будто жужжание тысяч пчёл, доносится откуда-то из её глубин. Боком ощущается холод, проходящий сквозь всё тело. Неясный ранее гул, становится четкими словами и до боли знакомыми голосами. С трудом поднимая веки – глаза ослепляет дневной свет. Он силится поднять руку, чтобы прикрыть их, но у него не получается. Хан не может ней пошевелить, все конечности его не слушаются. — О, очнулся? — кто-то толкает его в живот, и судя по резкой боли, со всей силы. Или может так кажется? Мальчик теперь точно узнает этот голос – с хрипотцой и грубыми нотками. — Эй, куколка, — это ненавистное «куколка», Джисон не ошибся, и уже привыкнув к освещению, смотрит на стоящего перед ним парня с розовыми волосами – Тен Кёнду. — Ты чё вырубился? Всё веселье испортил, смотреть на твои страдания так забавно! От стен помещения отбивается противный смех, который бьёт по барабанными перепонками. До Хана медленно доходит, что он на полу школьного туалета в Квачхоне, и это был не сон, что его избивали, лишь из-за прихоти Кёнду – тот хотел опробовать новые приёмы, которым научился на занятиях боевых искусств. Вот поэтому, на перемене после первого урока, младшего затащили в туалет. Тен не щадил ни силы, ни ударов. Так что после парочки таких махинации, Джисон лежал на полу без сознания. И сейчас придя в себя, он не может шевелиться, однако хорошо чувствует пульсирующие места, хотя, нет, его тело – это одно сплошное пульсирующие место. Из раздумий его вырывает совершенно другой голос. — Но ничего, мы можем начать всё заново, ты ведь не против? — Хан мигом меняется в лице, он не понимает, что происходит. Только что он, лёжа на плитке в туалете, над ним возвышались двое парней, а сейчас на него смотрит пара адски-красных глаз. — Ну, что ты так смотришь, разве тебе было не весело? Хёнджин пихает его по левой голени, и вот теперь, больше не чувствуя скованности в движениях, Джисон, с протяжным шипение, может согнуться – подтянув к себе ногу, которую, как будто, сломали в нескольких местах. — Чёрт! Как же хочется приукрасить твою бурундучью морду, — Хван обхватывая двумя руками, сдавливает его щёки. Хан чувствует горячее дыхании на своём лице, которое входит в контраст с морозным ветром и холодными ладонями на щеках, пуская табун противных мурашек по спине. Сердце ускоряет свой ритм, грозясь вот-вот разорвать грудную клетку, когда он с ужасом заглядывает в светящуюся красную бездну. Кажется, что подросток бредит – его окутывает пелена из жара и холода, пред глазами мутнеет, но он чётко видит перед собой этот тёмно-кровавый омут – без дна и границ, который зверским страхом пробирается вглубь, образовывая плотный сгусток тревоги. Дыхание Джисона сбилось, он пытается дышать ртом, но кислород как будто бы, в одно лишь мгновение, перестает поступать, горло сдавливают невидимые тиски – он начинает задыхается. Неконтролируемый поток слез срывается с уголков глаз. Хана окончательно накрывает паника. Воздух! Ему нужен воздух! Джисон спохватывается, глубоко вдыхая – лёгкие одариваются жжением. Мокрые дорожки продолжают свой путь по щекам, скапливаясь на подбородке. Он делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Однако это не особо помогает. Ещё не было ни одной ночи, чтобы к нему не возвращались призраки прошлого, за последние несколько месяцев они снились всё реже и реже, и он перестал так часто просыпается, но окончательно не исчезли. Хан держался и держится. Пока держится. Он не хочет окончательно сломаться, разве ради этого так долго терпел? Он будет жить обычной жизнью, и больше никогда никому помогать без надобности не будет, его это не касается. Сейчас он, уже не первый и не последний раз, пытается уговорить себя, что всё так и должно быть. А будет ли так вообще? Ведь в такие моменты он не может управлять самим собой, это получается машинально, даже мысль не успевает дойти, а Джисон уже бежит спасать, но он не спасательный круг, он маленький и хрупкий, и не может спасти всех. Ему бы самому спастись, а получается так, что те, кого он вытаскивает, делают из него утопленника вместо себя. Джисон тот человек, что думает перед тем как что-то сделать, вот только не в такие моменты и это создаёт огромные проблемы, в том числе те из-за которых спать ему удается максимум часа три-четыре. Видимо и это время поубавится, ведь, походу, теперь джисонова копилка ночных кошмаров пополнилась. Дыхание выравнивается. Странно? Нет, совсем не странно. Хан всегда в таких случаях думает, много думает, и вроде бы тема, которая вызывает панически атаки, ещё и помогает прийти в себя, убеждениями того, что «уже ничего не исправить», «ты сам в этом виноват», «вот теперь больше не будешь ни во что лезть» и т.п. Серьезно, очень успокаивает. Джисон находит в этом утешение, что это сделали не просто так: поглумились, поиздевались, побили, изнасиловали. Раньше было очень много вопросов, а теперь ответ не нужен, лишь одна причина – сам пошёл на рожон, вот и отбывает наказание, а наблюдал бы спокойно со стороны и жил бы припеваючи. Влажная пелена исчезла, и теперь Джисон осматривает комнату. За окном ночь, свет фонаря, пробиваемый сквозь, достаточно освещает помещения. Всё те же стены, шкаф, столы и кровать напротив. На электронных часах, неоновыми цифрами 02:39, он может ещё поспать, но в горле сильно пересохло и его как-то жутко морозит, хотя окно и дверь закрыты, да и спал под теплым одеялом. Решив встать попить воды и проверить температуру, он спускает ноги вниз, аккуратно поднимается опиравшись на кровать. Выровнявшись, голова будто разрывается, и его окатывает волной головокружение. Постояв минуты две, он всё же идёт в ванную, захватив пустой стакан. Набирает воды, осушивает полностью, после набирает ещё и возвращается в постель. Поставив полный стакан на тумбочку, он берёт аптечку, которую не вернул назад. С помощью фонарика на мобильном, находит градусник и жаропонижающее – на всякий случай. Подложив наконечник под язык, сомкнув губы и дыша через нос. Джисон очень надеется, что всё всего лишь фантомные симптомы из-за переутомления, и простуда обошла его стороной. Сидя так минуты три, до второго характерного писка, он достает термометр: 38,7 – показывает дисплей с синей подсветкой. «Ну, конечно, Хани, как тебя могло пронести мимо, с твоим слабым иммунитетом?», — он поглубже втягивает воздух и выдыхает, при этом доставая таблетку из блистера и запивает водой. Парень получше укутывается в одеяло, быстро засыпая. Той ночью он больше не видел никаких снов, к тому и лучше. Пробуждение было сложным, его как будто пропустили через мясорубку. Температура спала, но лишь до 37,9. На улице пасмурно и льёт дождь, не добавляя хорошего настроения. Джисон напившись жаропонижающего и обезболивающего – голень опухла только больше и теперь невозможно ставать на ногу. Всё же стоит зайти в медпункт. Было бы мыслью, если бы не категоричное и кричащее «ни в коем случае». Врачи, медсестры, медбраты, медперсонал – всё вызывает подкошенное состояние. Как-нибудь перебьется самолечением, не умрет же, от такого не умирали. Наверное. Он не собирается оставаться в общежитие, сегодня только второй день его пребывания в школе, нельзя пропускать занятия, без разницы, головной болью, простудой, даже с переломом, Джисон не собирается этого делать. Так ещё сегодня должны снимать мерки для формы. Поэтому, перебираясь по комнате на одной ноге, начинает собирается. Лекарства должны подействовать в скором времени, и он будет огурчиком, конечно, скукоженный и вялый, но это не отменяет факта. Единственные брюки, которые он взял, влажные, затхлые и издёртые, рубашка в том же состоянии. Из вещей остаётся только безразмерные худи, однако, возможно, ему это простят. Одеться, конечно, оказалась задача не из лёгких. Из-за отёка он не мог натянуть джинсы, так пришлось брать спортивные штаны и худи чёрного цвета, надеясь, что ему ничего не скажут. Про обувь стоит помалкивать до последнего, ведь боли это принесло адски много, и помучатся пришлось в подгоне: «чтобы не давило, не терло, не переживало, да хоть что-нибудь, чтобы не чувствовать натяжение тканей». За сборами и раздумьями, Джисон не сразу услышал стук в дверь, но, когда постучали ещё раз настойчивее, поторопился открыть. На пороге стоял Феликс. — Ты что до сих пор спишь? — заявляет Ли, и оглядывает Хана, проходя в глубь комнаты, — Что-то ты не важно выглядишь, неужели не прошло со вчерашнего дня? — Нет, всё хорошо, просто не выспался, — он не собирается говорить, что попал под дождь, что он заболел, и о том, что его избили. — Я зашёл узнать про самочувствие и забрать на завтрак, — поясняет блондин причину своего визита. — А да, я почти готов, можешь подождать немного? — Ага. Феликс садится на кровать, которую Хан уже застелил, и наблюдает за ним. Джисон всё это время, стоящий с распахнутой дверью, захлопывает её и ползком под стенкой проходит к столу. Он ощущает пристальный взгляд на себе, и как же неловко и отчего то страшно. — Подожди, Хани, что с твоей ногой? — веснушчатый подрывается, хватая друга под руку, помогая дойти до стула. — Что случилось? — Ну, — Джисон быстро перебирает варианты ответа у себя в голове, потому что он не думал над легендой случившегося, не учитывал момент, что на этот раз у него есть друзья, которым есть хоть какое-то дело до него. Конечно, Чхве заботился о нём весь год, однако его не было в те тяжёлые полтора года, ведь тогда они не были знакомы. А сейчас ситуация повторяется и у него есть Феликс и Сынмин, и новый младшенький Чонин. Да, он не доверяет им полностью, они знакомы лишь от максимума три дня, однако чувствует, что они хорошие люди, и чувствует их заботу, и то, что они могут поддержать. Но сваливать свои проблемы на них, он не будет, ни в коем случае. — Я вчера, когда возвращался, поскользнулся на лестнице, и, походу, растянул мышцы, — придумывает он на ходу. — Ужас, Хани, почему ты сразу не сказал? —Думал если перевяжу, то до утра пройдёт. Вот как-то так, — вываливает Джисон, пожимая плечами. — Тебе срочно нужно в медпункт! — он цепляется за парня, пытаясь поднять со стула. В глазах Ли, тот видит панику. — Ликси, всё не настолько серьезно, всего лишь растяжение, мы можем позавтракать, а потом пойти на занятия, отёк спадет, всё будет нормально, — беря его руки в свои поглаживая пальцами, успокаивает Хан. — Мне не настолько больно, я могу потерпеть. — Нельзя терпеть, вдруг что-то серьезное, вдруг хуже станет? — он паническим дышит. — Мы должны сходить, точно должны, прямо сейчас. Что делать в самом деле – неизвестно. Джисон так давно не просил помощи, а тут вот, ещё и к медикам. Перебивался всегда сам, так с чего на этот раз не сможет. Но огромные глаза вцепились в душу Хана, как и пухлые ладони, что делать придется не для себя. Ведь страшно до липких и мокрых ощущений по спине. Что происходит в этом месте, почему в который раз ломается колона, удерживающая дырявую, но хоть какую-то крышу? Где все устои, строившиеся долгими бессонными ночами, что выглядели такими крепкими и мощными, теперь крошатся за несчастные три дня. — Пожалуйста, только не сейчас, — как сложно даже представлять это действие, не то что обещать его исполнить. Не хочется до безумства, и он ведь не обязан, это только его дело. Убедить Феликса в этом, настоять на своем, в конце концов взбеситься и оттолкнуть, дать понять, что он не нуждается в заботе. А чувство будто и выбора нет, да и не давалось. Подкорись, не возмущаясь. Думает, ничего не нужно, но жаждет этого в первую очередь, оголодавший вампир, который не сдерживается при виде крови, поэтому запирается на семь замков и щеколд, боится сорваться и привыкнуть. Страшно получать что-то безобменно. — Завтра, или вечером, или хотя бы после занятий, — перечисляет тихим голосом, ведь Феликс безмолвно напирает, внушая, что ничего из выше перечисленного его не устраивает. — После завтрака? — окончательно выдыхает. — Да, так лучше, ты подкрепишься, и мы пойдём, — Ли одобрительно кивает, но даже не пытается успокоиться. Его волнение будто усилилось вдвойне. — Это точно? — указывает взглядом на ногу, тяжело сглатывая. — Мне, кажется, что тебе очень больно. — Да, точно, я выпил обезболивающее, — он уверяюще крепче сжимает пальцы и жмурит глаза. — Тогда ладно, но позавтракав мы сразу пойдём в медпункт, — в ответ ему следует приглушённое «угу» Джисон отпускает его руки и копошится на столе в поисках нужных тетрадей, ведь не дал это сделать Ли. Собрав портфель, они отправились в столовую. Хан старался идти самостоятельно, но Феликс перекинул его руку себе через шею, заставив опереться, а сам взял за талию, направившись к Сынмину и Чонину. — Доброе утро, — здороваются одновременно сразу вчетвером, из-за чего их лица трогает улыбка. — Хани, почему ты хромаешь? — обеспокоенно спрашивает Ким. Ну, конечно, как он мог не заметить навалившегося на Феликса Джисона, который ещё не наступает на одну ногу, а подтягивает её за собой. — Он с лестницы упал, — опережает Ли. — А в медпункт ходил? — его брови в миг нахмурились и напряглась челюсть, словно он сильно раздражен, не смотря на суровость своего вида, были какие-то черты мягче, выражающие беспокойство. — Нет, после завтрака пойдём, — Феликс сперва усаживает Джисона, хотя тот «в состоянии сам», после занимает место рядом. — Плохо с этим тянуть, — Сынмин поглядывает через стол на Хана, точнее силясь сделать деревянную поверхность прозрачной, чтобы разглядеть на сколько серьезно повреждение. Но этого так и не удается сделать. — Мы, кстати, взяли вам еду. Джисон, надеюсь, ты ешь кальби тан? Он не острый и лёгкий, думал, должен подойти. — Да, спасибо, — еда, еда, чёрт бы с ней. Кажется, она его так давно не напрягала, через силу пропихнуть пару ложек, что после выйдут быстрее, чем прекратятся спазмы живота. Но сейчас только от одного вида бульона воротит до слизкого комка в горле, а тело начинает внутренне колотить. В столовой тепло, если не сказать жарко, щёки немного пылают, однако только они. Зябко и как-то не по себе становится. — Тогда ладно. Ели неспешно, хотя времени как такового и не было, смеялись, разговаривали, Хан рассказал свою псевдо-историю по поводу ноги. Ему не нравилось обманывать, но эта же ложь никому не навредит, ведь так? Что взять с его невнимательности, никто глубже и подробнее расковыривать не будет. Кому это сдалось? У них стоял вопрос, стоит ли идти снимать мерки, ведь назначено на после обеда, и Сынмин ответственен в сопровождении и опеке над Джисоном, а тут такое вот. Но тот настоятельно убеждал, что нормально и прекрасно, никаких поблажек и отгулов, всего ничего лёгкая травма, он до двенадцати ещё прыгать будет. На счёт прыгать, беспокойство заиграло новыми красками со стороны парней, Феликс даже пригрозил привязать к постели, если понадобится. Джисону нравится их компания, он немного позабыл про недомогание и стоячую кислоту в глотке. Пока его не поторопил блондин, подгоняя словами, что нужно ещё к медбрату. Поспешно запихнув свой завтрак, помог добраться до комнаты и забрать вещи, напомнив про сменку, из-за которой могут не пустить дальше, а потом повел его к ним с Сынмином. — Сейчас, Хани, подожди, я переоденусь, и мы пойдём, — говорит Феликс, открывая шкаф и доставая зелёную форму. Джисон сидит на кровати Ли. Комната у них такая же даже обстановка одинаковая, только стены украшают какие-то плакаты, и очень много всяких безделушек и мягких игрушек. — А где Сынмин? — интересуется, отворачиваясь, чтобы не смущать Ликса, хотя тот как бы и не смущается, свободно снимая одежду для сна. Походу только Хан переодеваться перед завтраком, ведь он ещё вчера заметил, что большинство приходит в пижамах. — Я написал ему, чтобы он шёл с Чонином и не ждать нас. У нас как бы немного другой маршрут, — Ли напоследок поправляет волосы перед зеркалом, берёт зонт и вновь подхватывает Хана. Ливень, походу, не прекращался со вчерашнего дня, буйные ручейки бежали по каменной кладке, сливаясь в сток. В клумбах стояла вода, не уходя в землю, ветер упорно трепал верхушки деревьев. Огромная серая туча упорно застыла прямо над ними, даже не пытаясь двигаться с места. С поддержкой Феликса, добрались они быстрее, чем Джисон вчера сам. В холле почти с порога встречает гардеробщица, проверяя запасную обувь и направляя, чтобы грязную сменили. Парни занимают пустующий диванчик, Ли переобувается быстрее, норовя помочь возящемуся Хану, намучавшегося только со снятием, сколько потребовалось усилий для расшнуровки, ведь так нога не освобождается, и в несколько раз больше, вновь всунуть отекшую ступню в кроссовок. И на все уговорки Феликса, следовал твердый отказ. Джисон что, вообще беспомощный? Плевое дело. Почти. В медпункт, по заложившейся традиции с сегодняшнего утра, потихоньку, не спеша, и блондину не страшен прогул истории. Он творит историю поддержки их дружбы, а что и как дальше в последствиях не так важно. От одного пропуска не исчезнут учебники, учителя, интернет, и всё можно нагнать, но бросив новообретенного друга, ничто из выше перечисленного не наладит и не построит прочные стойки доверия. А Джисон располагает к себе, молчит зачастую, но смеётся вместе с ними, иногда вступает в более открытый разговор, по крупицам, однако и этого хватает, чтобы насобирать какой-то малозначительной информации. Этого хватило, чтобы он по малой части понравился Чонину, высказывающему весь вчерашний вечер уйму вопросов про старшего и настаивающий того проведать. Что уже говорить про Феликса и Сынмина. Джисон всю дорогу к медпункту не поднимает головы, вслушиваясь, как его расхваливают, пока в груди больно щемит, глаза незаметно наливаются непрошеными слезами с мыслями «Я не такой, мне так жаль, что я вливаюсь в вашу компанию. Мне так жаль, что пытаюсь казаться нормальным. Мне стыдно, за самого себя и своё притворство». Хан как они тормозят, причиной чего является он сам, вгрызаясь в свою нижнюю губу и сжимаясь под надуманным грузом. — Хани, Хани, что такое, очень больно? — Феликс не может понять на чём сконцентрировать взгляд, он бегает по всему доступному. Он слишком быстро шел, заговорился и не заметил каких-то изменений? — Тут не много осталось. — Нет, всё хорошо, — на языке ощущается кровь с по новой раздёртой ране на губе. — Ногу немного свело, всё в порядке, уже отпустило. Свой шаг Ли умерил в полтора раза, переступая едва ли не на носочках, хотя ему со стороны и утверждали, что этого делать не стоит, всё же «в порядке». Аргументом в протест последовало, что слушать это не собирается, плачевное состояние чужой травмы, он не желает сильно тревожить до катастрофически. Его и так волнует, что медицинская помощь затянулась аж до сегодня. У Джисона на уме только, что он бы и не обращался вовсе. В медпункт, как оказался медбрат, а не медсестра, как ожидал Хан, и даже молодой лет 25. Сидит за письменным столом, что-то вписывая в тетрадь. Кого же, естественно, удивит, что помещении светлое, но до ужаса стерильно белое, и глаза слепит от этого хуже, чем от запаха антисептических средств. Джисон так давно не ощущал его, что подгоняются былые воспоминания. Flashback Двенадцатилетний мальчик, тихо сидящий и держащий бабушкину руку. Такую холодную, посиневшую от отека и вкалываемых медикаментов. Больно смотреть на тумбочку, уставленную множеством пузырьков с неизвестными названиями; ждать пока наберётся сил, не тревожить, борясь с желанием рассказать единственному человеку, который его внимательно слушает, как прошёл его день, что нового он узнал и научился делать. Так много хотелось ей поведать, ведь за две недели её пребывания здесь, Джисона впервые впустили в реанимацию. Мама всё время говорила, что нельзя, он будет надоедать и беспокоить, как бабушку переведут в палату, он обязательно её проведает. А сегодня она ни с того ни с сего забрала его посреди урока домоводства, на котором они шили прихватки. Даже у девочек получались не ровные и кривые стежки, а вот Джисон выполнил в совершенстве – бабушка учила и поколотые пальчики мальчика не были зря, – за что его похвалила учительница и поставила хорошую оценку. Мальчик забрал их с собой и хотел отдать бабушке, чтобы её холодные руки хоть немного согрелись. Он был неописуемо рад, но, когда вошёл в помещении, где неприятно жгло нос что-то неясно нагнетающее, насторожился неподвижно лежащим людям в шести койках, с подсоединёнными аппаратами, медленно и четко отбивающими сердечный ритм. Ему сказали, что бабушка спит, поэтому ему не стоит шуметь, однако он может побыть рядом, подождать пока она проснется. Джисон отвлёкся на несколько часов, чтобы сделать уроки, мама с ним не осталась, уехала по своим делам и просила, чтобы он позвонил, когда стоит его забрать. Лекарство из бутыля бесшумными каплями скатывалось по трубке, время приема незаметно подходило к концу, но бабуля по-прежнему спала. Он сильно перепугался, когда женщина, лежащая возле окна, начала кричать и выгибаться на кровати. Дежурная медсестра с подмогой пытались остановить её припадок вкалывая какое-то вещество, а после кто-то заметил ребенка, приказав его вывести. Пока мальчик успел схватить свои вещи, у женщины продолжали выкручиваться конечности и рваться оглушающий крик. Джисон сидел под реанимацией ещё где-то час, в коридоре по-прежнему слышался надрывный голос, и мальчик не знал, как бабушка может находиться там. Она бы точно уже проснулась и отдыхом в такой обстановке и не веет. Надежда была, что его впустят, когда всё закончится, но этого так и не произошло. Было сказано про законченное время приема. Хан даже не успел попрощаться с ней в тот вечер, мысленно обещая вернуться завтра и отдать прихватки, пусть те не предназначены для такого, но в этот период они согреют ей руки, а после выписки защитят от ожога, когда будет доставать из духовки джисоновы любимые орешки. Она всегда готовила по заказам и прихотям внука, единственное перед чем не могла устоять в баловстве. Однако Джисон не вернулся в больницу ни на следующий день, ни через день, ни через три. Уже под мелким моросящим дождем, он смотрел внутрь открытого гроба, не решаясь подойти ближе оставив последний поцелуй на бабушкином лбу. Как когда-то она успокаивала маленького внука, приснившемуся кошмар. Её большие глаза остались в воспоминании закрытыми, и фотографии не исправляют этого. Перед смертью он так и не смог попрощаться, как и оставить прощание на её бледном, сморщенным временем лбу. *** Отца он ни разу не наведывал в больнице, все свои болезни переносил сам и самолечением. Неприязнь к этим местам, пропитанным холодом, страданиями и смертью, зародилась не страхом перед врачами, делающими больно, а не отпустившийся силуэт, на вид суровой и хмурой, но любящей бабули. Винил ли он кого-то в халатности – нет. Джисон знал, как она мучается от головных болей, что когда-то бабушка уйдет, оставит его одного, с опорой только на самого себя, и с этим поделать ничего не мог. Должен был достойно отпустить её в мир иной, что не означает забыть, а просто не терзать её душу своей тоской. Снова это не есть вовсе не скучать, однако не сидеть скорбеть, жизнь продолжать, да давать видеть свою радость. Не отпустил, в печали утопал, захлебываясь солёными волнами и с собой рамку с образом родного человека тянул, счастливую улыбку звёздам больше не дарил, а в Сеуле их и не видно. End of flashback — Здравствуйте, Тэбин-щи, — Феликс прикрывает двери, вместе с Джисоном вставая напротив стола. — Привет, Ликс, что случилось? — мужчина не поднимает взгляд, последний раз выводит что-то ручкой, перед тем как подняться с места. — Это Хан Джисон, мой друг и одноклассник. — Здравствуйте, — Хан склоняет голову. — Приятно познакомиться, Ким Тэбин – медбрат и доктор этого заведения, — подходит ближе, присматриваясь к тому, как парень держится за блондина. — Так, что у вас произошло? — Понимаете, тут такое дело, Хани, походу, растянул мышцы на ноге, — волнение лезет через край, а Феликс сдерживает мотающиеся зрачки, нервно почесывая затылок. Он не стоек перед неизвестностью, чьими-то проблемами, тем более травмами. Видимо, и переживает больше чем пострадавший. — Посади его на кушетку, — медбрат отодвигает шторку, отделяющую основную часть комнаты, от, можно сказать, смотровой. Феликс выполняет это указание, аккуратно продвигаясь вперёд и опуская Джисона. Как только через ткань ощущается прохладная поверхность, парня пробивает мандраж, и если бы от контраста температуры. — Хорошо, можешь поднять штанину? — неуверенный кивок в ответ. Не приводит в ужас возможность неизбежной боли, а то, что перед тем как её почувствовать, начнется осмотр, где его ногу будут трогать, разглядывать, может, допытывать, не веря в происхождение. Врач же не дурак, как всех хочет построить Джисон. Но он всё равно подтягивает спортивки, невольно морщась. Тэбин рассматривает наложенный бинт, перед тем, как начать его разматывать. — Сам перевязывал? — мотки осторожные, не редкие. — Да, — Хан, поджимая губы, следит за каждым движение, где уходит бежевая ткань и показывается синяя кожа. — Очень умело. Доктор Ким, наверное, ждёт, что он начнет рассказывать: как этому научился? Где? Когда? Зачем? Но Хан лишь пожимает плечами, отводя взгляд на Феликса, впитывающего весь открывшийся вид. И Джисону кажется, или же нет, что у того подрагивает подбородок, однако хруст пальцев слышится отчётливо. Доктор больше ничего не отвечает. Сняв повязку, он начинает осматривать голень с огромным синяком, следит за выражение лица подростка, прощупывая кожу. Немного ощупав спрашивает: — Так как ты получил травму? Джисону, кажется, а может и нет, что он не поверит в его историю. Она то правдоподобная, ну оступился, подвернул, всё – растяжение, его так и получают. Тут только фазу «оступился» заменить, что его по ногам били, и никакого отступления от истины, поэтому повторяет третий раз за утро: — Поскользнулся на лестнице, не смог удержаться и упал, — ровно проговаривает, смотрит прямо в глаза. Всегда был таким тихим и скромным, не пытался грубить или высказать неуважение, недовольство, прямого взгляда не мог выдержать. А сейчас даже не знает, откуда и для чего у него столько уверенности, сталь какая-то неуместная пробивается, неужели его вчера всё же приложили головой? — У тебя правда растяжение, — мужчина отходит к небольшому шкафчику с стеклянными дверцами, что-то доставая. — Смещения нет. Стоило бы прописать покой, холод и тугая повязка на дня два. А потом посмотрим, что делать дальше, — медбрат открывает какую-то белую баночку, извлекая мазь, разносящую дурной запах. — Но я не могу, у нас занятия только начались, — Хан кривится, когда чужие пальцы втирающими движениями водят по ноге. — Извини, нужно быть осторожнее на лестнице, — мистер Ким пожимает плечами, закрывает баночку, начиная наматывать бинт вокруг голени. — Тебя ещё что-то беспокоит? — Нет, — коротко и сухо, замечая внимательный взгляд на своём профиле. Его пальцы слегка подрагивают, может, из-за Феликса, который сейчас держит за руку, для поддержки его или себя, а, может, странной засухи во рту и почему-то в голове, словно там всё плавится. — Ты бледный слишком, — чужая рука тянется ко лбу Хана, тот одёргивается резко, что мрак настаёт неожиданно. — Всё хорошо, чуть-чуть душно, — хрусталик будто перестал выполнять свою функцию, перед собой сплошная темнота. — Мы тогда, наверное, пойдём. — Я выпишу тебе справку на освобождение. От тебя требуется только отдых. На перевязывание можешь не приходить, если справляешься сам, — тут Джисон притормаживает, не успевая встать с кушетки. Сейчас он уже четко видит расслабленное лицо медбрата, который произносит что-то для парня непонятное. — Извините, какое освобождение? — глазки округляются, высказывая своё несогласие с этим недоразумением. Пришёл он сюда ради прихоти Феликса, в план только это входило, никак не отлеживаться в общежитии. — Через недельку ты вернёшься, ничего сверх важного не случится. Это только начало учебы, так что просто считай, каникулы на немного продлились, — почему-то складывается впечатление, что не только из-за ноги, его пытаются отстранить. — А можно просто отсидеть в классе никуда не выходя? — Джисон умоляюще смотрит на мужчину перед собой. Он очень сильно не хочет идти на больничный, только не в начавшийся учебный год, даже на два дня. Лучше бы он вообще сюда не приходил, сам как-нибудь справился, раньше справлялся и сейчас смог. — Но мне нужно ещё сегодня мерки для формы снять, я не могу уйти, —пытается до последнего найти какую-нибудь уловку, чтобы остаться. — Когда нужно будет, тогда и придёшь. А сейчас вернёшься в общежитие, Ликс тебе поможет. Так ведь? — доктор Тэбин привлекает внимание Феликса, кладя руку ему на плечо. — Да, разумеется, не могу же я его бросить, — он искрится нежной улыбкой, покачивая головой болванчиком, а пальцы Джисона кажись посинели, как блондин их сжимает. — Вот и славно. Я предупрежу учителя о причине вашего отсутствия. Кстати, чуть не забыл, — он открывает рецептурный шкаф вновь позади, доставая ещё какие-то баночки и протягивает их Джисону. — Вот обезболивающие, если нога будет сильно болеть. Подросток смотрит на баночки в руках, и узнает название на одной из них. Помимо обезболивающего ему дали мазь от синяков и поставления. Зачем? Ведь ноге, пока там отёк, это не поможет, а других явственных гематом нет. Кроме, под одеждой... Неужели, этот мужчина видел всё вчера? Так почему не помог? Или он боится этих богатеньких детишек? Даже если так, после его всё равно бросили одного, можно было тогда оказать помощь? Он же врач! А может он ничего не знает? А зачем тогда эта мазь? Или вчера его видел кто-то другой и слухи распространились по всей школе? Может, это был парень, которого пытался спасти Джисон? Может, доктору вообще всё равно также, как и остальным? Все эти вопросы крутятся у него в голове на перебой, он ничего не понимает, да, он вообще перестал всё понимать по приезду сюда. Во что он снова вляпался?