Спасай себя

Феликс всё же вёл Джисона до комнаты, и тот, не желая подпитывается его нервозностью, расспросил про доктора. Ли рассказал, что он здесь работает четыре года, замечательно ладит с учениками и вообще мастер дела. Только не понятно, что он забыл в этой школе, ведь мог работать в престижной больнице. Феликс познакомился с ним, когда неудачно на физкультуре подал мяч играя в волейбол. После он ходил к нему на перевязку, и даже это быстрое дело, затягивалось на подольше за разговорами о пустяках. По словам блондина, с доктором Кимом было очень легко общаться, но почему-то Джисон, наоборот, чувствовал напряжение. Оставив друга, Ли отправился на уроки. Хан очень сильно умолял его забрать с собой, но тот был не преклонен, сказав, чтобы он отдыхал и даже не смел сегодня появляться в школе, пока не напишет Сынмин. Так как было нечего делать Джисон отписался маме, что с ним всё хорошо, а она в ответ извинилась за то, что не поинтересовалась раньше – «работы в офисе много». Но он на неё не обижается, всё понимая. И вот теперь лежит в своей кровати, подложив под ногу подушку, как велел доктор Ким, и ждёт сообщение от Сынмина. Температура спала окончательно, но он не думает, что это надолго. Ему отлично известно, как его организм ведёт себя во время простуды, так что через часа три всё должно вернуться. Чтобы хоть как-то себя занять, Джисон начал читать роман, который ранее взял в библиотеке. Выбор был велик, но остановился на трилогии. Первая часть больше положена на фэнтези сюжет с раскрытием происходящего, но всё же, в некоторый моментах, проскакивают намёки на романтические взаимодействия главных героев. И этой интригой, с дальнейшим развитием их отношений, затягивает, заставляя продолжать чтение. Может, Джисон и покажется банальным со всеми этими розовыми соплями, но ему нравится осознавать, что большая часть книг про любовь, не смотря на трудности и преграды, они заканчиваются хэппи-эндом. Где пара остаётся вместе и «живут они долго и счастливо». Там уже прописано будущее главных героев, ничего не нужно додумывать, гадать, всё замечательно и на этом можно остановиться. Но в реальной жизни такого никогда не было и не будет, после плохого, считается, всегда идёт полоса хорошего, никто не знает какой ширины эти полосы, и лишь надеются, что что-то когда-то пройдёт, а что-то останется навсегда. Хан пытался в это верить, пытался переждать и отпустить всё то плохое, что у него было и есть сейчас, пытался дождаться этой светлой чёрточки в жизни. Ему кажется, что его история прописана давно, некачественными чернилами и на плохой бумаге, где всё идёт черными потеками. Однако теперь он лишь поверх черного мажет жизнерадостной белой краской, которая иногда трескается, но он наносит новый слой за слоем. Даже не пытаясь думать о том, что скрыть эту черноту не получится, она всё равно есть. Да, под тысячами мазков, где-то глубоко внутри, но есть. Никуда не исчезла, не прошла, осталась, вцепилась, приросла к одному месту, не желая проходить. Или её не могут отпустить? Вот поэтому книги стают одними из тех слоёв запечатывающей штукатурки, помогая не задумывается над своими трудностями, уходя и вливаясь в жизни выдуманных персонажей. Хотя сюжет книги был интересным, из-за обезболивающих всё равно клонило в сон. И отложив роман на тумбочку, оставив закладку где остановился, Джисон закрывает глаза – засыпая. Хотелось бы, чтоб в голове было пусто-пусто, а там табунами и роями носятся мысли, преследующие дремлющее сознание. И знать бы, спишь ты или же нет. Время несется, глаза закрыты, тело в своей мере расслаблено, но сон ходит где-то в окрестностях, вроде как есть, так же и не появляется. Уставшее состояние ухудшается в разы, а веки словно склеены. *** Через полудрём проносятся слова, настойчиво стуча, чтобы их понимали, но видимо дверь сна слишком плотна и глушит все звуки. Лёгкое тормошение за плечи, выводит на более ясное осознание реальности. — Хани, проснись. — Ммм? — нехотя открыв глаза, Джисон потирает их тыльной стороной ладоней, восстанавливая фокус, и видит перед собой Сынмина. — Пора вставать, — замечая, что он проснулся, Ким отпускает его плечи, присаживаясь на стул за рабочим местом. — Сколько время? — сразу задаёт вопрос, приподнимаясь на трясущихся локтях, и желание повалиться назад на теплую постель, еле удерживается на них. Джисон не знает зачем ему эта информация, ведь он до сих пор смутно осознаёт, что происходит. — 12:21, — посмотрев на телефон, отвечает на вопрос Сынмин. — Нам пора, а с плачевным вердиктом твоей ноге, я здесь. — Да, я быстро соберусь, — он вылезает из-под одеяла, и боже, как холодно, лишь бы его трясучки не заметили. — Тебе помочь подняться? — Хан отрицательно мотает головой. — Мы сейчас спустимся вниз поесть, а потом отправимся к завучу, там нас ждёт портниха, — спокойно поясняет брюнет. — Да, хорошо. Я только переоденусь, — тараторит Джисон, слишком резко подскакивая с кровати, позабыв про ногу. — Ай, ай, ай... — Господи, Джисон аккуратнее! Куда ты так спешишь? Тебя никто не подгоняет, у нас достаточно времени! — Сынмин держит его за руки, помогая присесть назад на постель. — М, не знаю, я вообще забыл про это, — с неловкой улыбкой, Хан указывает на очень значительную проблему, пожимая плечами. Она то ли не болит, на что категорический ответ – нет, то ли кто-то сильно привык такое игнорировать, пока само не пройдет. — Тогда собирайся спокойно или давай я подам тебе вещи? — жуть какие они все беспокойные. Сейчас выражение лица Сынмина ничем не отличается от ранее взволнованного лица блондинистого друга. Так это ещё скажем, Джисон им практически посторонний, и пусть Феликс говорил, что не так, по факту всё так. Тогда были бы они давними друзьями, предложили на руках носить, еду в постель приносить, одевать, обувать, хотя уже были намерения провернуть такое. Ну уж нет. Или да. Будь они давно знакомы, у Хана, возможно, и отношение к происходящему вокруг было другое, и ответ на заботу иначий, и проявлял он её тоже охотнее, а не с мыслями навязывания и недоверия. Что же вообще могло быть, если бы Джисон родился в Сеуле, или в другом городе, в другой семье, с другим лицом. С другой судьбой. Но нет, родился в Кванчхоне, воспитывался бабушкой, понёс своё наказание за героизм, а урок видимо не вынес, поэтому дополнительное занятие свалилось снежным валуном. — Нет, не нужно, я могу сам справиться, — повторимое, заученное до автоматического вылета «я сам», и никто не поспорит, лишь навязчивая персона. А «помоги мне», жжется огнем, будто Джисон неандерталец неприспособленный к такому явлению. — Тогда ладно, — Сынмин же правда не лезет, напряжённо поглядывая за Ханом, хромающим по комнате. Джисон теперь осторожно выполняет свои действия. Он понимает, что ему нужно переодеваться, но нельзя, чтобы Сынмин заметил синяки по телу и на весь живот. Поэтому он забирает свои вещи в ванную, пусть подозрительно или странно, но всё спишется на стеснение, никто не претендует на его личные границы в пространстве. Умывшись и одевшись, он оповещает о своей готовности. С помощью Кима они идут в столовую, а тут также как в комнате «я сам» не работает, да ещё и с взглядом таким, будто готовы прибить за такую дурость. Где та снисходительность и беспокойство? Хотя, наверное, в одной куче оно, просто в агрессивной форме. Присев за столик к Феликсу и Чонину, те сразу поинтересовались: «Как твоё самочувствие?», Джисон ответил, что: «Всё в порядке». Потому, что как у Хана может быть не всё в порядке? Всего лишь растяжение, простуда и пару ссадин. Правда ведь ничего серьезного? Вот и он так думает. Может, конечно, они не особо верили, однако больше ничего по этому поводу не сказали. Как всегда, приём пищи за их столиком растягивался до того, что они чуть не последние оставались в столовой. Феликс рассказывал, что только второй день, а уже их так загружают, а Сынмин перебивал его, чтобы он не преувеличивал: «уже пора бы привыкнуть, каждый год так начинается и ты каждый раз на это жалуешься». А блондин лишь фыркнул, продолжив разговоры ни о чём. И вот вам нате, «ничего сверх важного не случится. Это только начало учебы...» — вспоминаются слова медбрата, и тут хоть хнычь, хоть не хнычь, но усваивать материалы придется самостоятельно. Может быть, Джисон и способный мальчик, запоминает хорошо, но и ему-то тоже нужно, чтобы размусолили, показали разными способами и примерами, а тут теперь сидеть кипятиться над зубрежкой в свои силы. И не узнаешь до теста, всё ли правильно понял и разобрал, вряд ли учителя будут возвращаться к старой теме для отдельного повторения, только в общей сложности тест, за несколько тем. Подойди, расспроси, разъясни? Вот знаком вопроса обозначать обязательно, потому что в голове «что это такое, я такого не знаю». Просто и коротко – Джисон обращаться за помощью не будет, уж как-то сам. В разговоре помимо пустой болтовни, было и то, что очень напрягло – Ли упомянул о Белых принцах. А, точнее, они искали какого-то парня, но видимо, по их раздраженными лица и устрашающей ауре, так и не нашли. И как бы хорошо, Хан весь вот на открытом месте, искать не нужно, значит не за ним, и спасаемого своего, видимо, удалось спасти, раз не нашли. Но вот что-то тянет из него тревогу и соки, что больше думать, о каких там героях своего комикса говорит Феликс, нет возможности. Уловить как они закончили трапезу, а Сынмин под руку, привёл его в кабинет завуча, тоже как-то не удалось. — Здравствуйте, — кланяясь, парни проходят внутрь. — Добрый день, мальчики, мы как раз вас ждём. Это мисс Цхай Кюнг Ми. Хан чувствует дежавю, ведь всё так, как три дня назад: завуч стоит возле стола, с всё такой же ослепительной улыбкой, только вместо учителя Чона, возле неё стоит женщина в хорошо сидящем строгом костюме и в туфлях на низком каблучке, равняясь ростом с завучем. Округлое лицо с тонкими губами подкрашенные алой помадой, глаза с коричневыми тенями, делающие их визуально больше, устремлены на вошедших, макияж придает ей свежести, но пару залёгших морщин, дают понять, что, наверное, ей не больше сорока пяти. Джисон, придерживаемый Кимом, снова кланяется, а женщина лишь немного склоняет голову вперёд. — Хорошо, можем приступать? — спрашивает швея. — Да, конечно, — завуч утвердительно кивает. — Сынмин присаживайся, — показывая на кресло, она садится в такое же напротив. — Спасибо, но я не могу. У Джисона проблемы с ногой и теперь не может самостоятельно стоять, поэтому я постою с ним. — Ой, Боже, Джисон, почему ты не сказал? Мы могли бы перенести, пошив формы, — женщина мигом подлетает к парням. — Стоит позвонить родителям, отвезти тебя в больницу. «Что за школа паникеров?» — Это не настолько серьезно, так что ничего, если сделаем это сегодня, — пытаясь выровняться и не особо опираться о Кима, чтобы показать, что всё действительно в порядке. — Джисон, можешь снять верх? — мисс Цхай подходит к ним с сантиметром в руках. — Да, — он стаскивает худи пока его придерживает Сынмин и лишь про себя вздыхает: — «Хорошо, что хоть футболка под низом». Хотя даже так, он чувствует себя неуютно. Женщина долго возилась вокруг него. Снимала мерки роста, обхват шеи, груди, талии, бёдер, длину плеч, рук и ног, записывая всё в свою тетрадь. Джисон при каждом прикосновения вздрагивал, иногда ловя взгляд Сынмина, который, скорее всего, это чувствовал, но Хан пытался этого не показывать. Он не знает сколько времени прошло, стоять становилось всё тяжелее. — Всё готово, — как будто бы прочитав его мысли, произносит мисс Цхай, скручивая сантиметр. — Думаю, к концу недели форма будет готова, я передам её завучу Кон. — Хорошо, спасибо, — благодарит Джисон поклоном, возвращаясь в исходное положение у него темнеет в глазах, но быстро всё возвращается на свои места. — Тогда я пойду, до свидания, — забрав вещи, швея выходит. — До свидания, — произносят двое парней, уже готовые откланяться завучу и уйти. — Сынмин, можешь задержаться? — просит женщина, всё также сидя в кресле и просматривая какие-то документы. — Могу, — коротко соглашается Ким, неуверенно отпуская друга. — Я тогда подожду тебя в коридоре, — произнося это, Джисон одевает худи. — До свидания. Хан еле выходит из кабинета, в глазах начинает расплывается, жар поднимается к лицу, его начинает потряхивать, будто бы в коридоре сквозняка, пробивающий до костей. Холодные пальцы тянутся к щекам, однако не чувствуется ни то, ни другое. Будто не своё. «Кажется, температура возвращается, зря не выпил таблетки перед уходом. Зря. Пока есть время, нужно сходить умыться», — доходит смысл происходящего туго, всё плывёт. Он, стены школы, пол. Подросток заходит в туалет, тут должно быть пусто, так как все сейчас на обеде. Упираясь одной рукой о раковину, а второй набирает холодной воды, чтобы освежиться. Только это не помогает. Хан чувствует слабость и не способность стоять, осознавая, что вот-вот рухнет. Руки сильнее впиваются в столешницу, вроде как, он держится. Там, где-то на затворках слышит скрип открывшейся кабинки, но не успевает перевести взгляд. В глазах стремительно темнеет, невидимые волны колыхают с последних сил стоящее тело, накручивая неизвестную тошноту, ноги больше не держат, как и руки раковину. Однако встречи с холодным полом не происходит, его кто-то подхватывает, удерживая на весу в пару сантиметров от плитки. Этот кто-то начинает его трясти, что-то говорить, но тьма окончательно окутывает его. *** Прострация держит в себе тело, накрывая защитным куполом, но где-то в этой пелене присутствует пробоина, так как до Джисон доходят отголоски, не чёткие, почти неуловимые и неизвестные. Каждая мышца напряжена до предела, и каждое непонятное шипение даёт трещину в отдаленности от реальности, пробираясь сквозь толстыми канатами, дабы ухватить Хана и уволочь к себе. — Что ты на этот раз сделал? — в полушёпоте находится раздражение – он знаком, но недостаточно, чтобы осознавать чей он. — Я ничего не делал, он сам свалился в туалете. — Ты издеваешься? «Он ничего не делал», Хёнджина кто обещал держать, но нет, спустил на беззащитных людей. Ты помнишь, что не отделается он так просто, если мальчик жалобу напишет? — голос, то повышается, то затихает, видимо, вспоминая, что они здесь не одни. — Удивительно, что он вообще жив остался. — Помню я всё, но ничего наружу не вылезет, — какая уверенность сочится в голосе, даже в его слабой слышимости. — Тем более он сам влез. Так мы ещё из-за него потеряли эту предательскую тварь. — Минхо, ты в своём уме? Мне, кажется, ты не помнишь, что всё же обещал его матери. Ты должен был его приструнить, а не после него кого нужно лечить. В ком он, мать твою, души не чает, кто контролировать его может, кто над ним опекунство взял? Ты! А где ты, чёрт возьми, вчера был? — упрёки, упрёки и упрёки, всё очень явно слышалось в этих словах. — С ним был Чанбин, — а голос не так уж и уверенный. — Поздно уже было, никто не должен был ходить возле школы, ещё и влезать, обошли стороной и всё. Кто знал, что у нас герои появились, — парень, наверное, хмурится. — Захотелось Джисону поиграть в героя, он мог просто его отпустить, а отпустил того, кого не нужно было, — тяжёлый вздох срывается, словно человеку в край надоело всё, даже разговор. — Ты посмотри на него, куда ему против вас? У него же должны быть хоть какие-то принципы? Как же честь и покой мирных граждан? — Да, знаю я, что нельзя трогать ни в чём неповинных людей. — Вот как раз таким он и является. — Но Хёнджину сложно контролировать себя. — Не контролирует он себя! Что ты собираешься с этим делать? Успокоительных ему выписать?! Так будет заява про избиение, ему не только их выпишут. Пора бы уже взять себя в руки, если он хочет нормально жить и остаться рядом с тобой! — голос почти срывается на крик, забив на лишних слушателей. — Уговор был в чём? — одна и та же шарманка. — При растерзании виновных, ты рядом с Хваном, на него никакие принцы не распространяются. Минхо, сколько можно повторять это? — человек уже начинает заговариваться и, видимо в порыве злости, ударяет по какой-то поверхности. — Не шуми! — голос странно срывается. — Ну, живой же. Всё обошлось, — Минхо как-то слишком спокойно отвечает. — И вообще сейчас я притащил его к тебе. — Да, ты притащил его ко мне. С-е-г-о-д-н-я, — уже более тихо, выговаривается по буквам. — Но он здесь уже второй раз за день. Ведь первый его привёл Феликс – с растяжение. И в обоих случаях виноват ты. — А это ещё почему? —Да потому, что Хёнджин бросил его вчера, скорее всего, под дождём. Вряд ли он мог уйти до его начала, а может вообще отключился, что ещё хуже, ведь мог заработать себе воспаление. — Всё настолько плохо? — с беспокойством спрашивает Минхо. — Ого, ты что волнуешься? — насмешливые нотки с долей грусти. — Поздно, дорогой мой, поздно. Будешь ещё у него прощение просить. Он и так не рассказал настоящую историю травмы, наверное, боясь сделать только хуже. А я не хочу, чтобы он ходил и шугался от каждого шороха, думая, что его снова изобьют. — Перестань, я понимаю, что Джинни сорвался на нём. Я попытаюсь извиниться. Почему он так ворочается? — волнение намешанное с чем-то ещё, но вот, что именно, неопределимо. — У него сильный жар, но я не могу его сбить. И не знаю, что с ним, пока он не очнётся. Множество симптомов, и это точно началось не только сейчас. — И он будет так мучиться? — Ты всё больше и больше удивляешься сегодня. В рассудке немного проясняется, голова трещит по швам, в ней как кто-то бьёт молотом. Нос не дышит, из-за этого пересохло в горле и хочется ужасно пить и кашлять. Он чувствует, что кровь будто бы кипит и натягивает каждый нерв во всём теле. «Очень жарко», — хочет сказать Джисон, но получается лишь невнятное мычание. — Тэбин, он походу приходит в себя! — громкий тон бьёт по ушам. — Минхо, не толкайся. И не нужно кричать, я вижу, — говорит доктор Ким, протирая чем-то холодным лоб Хана. — Джисон, ты меня слышишь? — он то слышит и этот голос уже узнает. — Джисон, как ты себя чувствуешь? Парень был бы рад открыть глаза, чтобы лицезреть, что вообще происходит, однако веки будто наполнены тяжёлым, неподъёмным свинцом. — Хотя бы дай какой-то знак, если ты слышишь меня, — и в ответ получает мычание, не в состоянии выдавить большее. — Хорошо. Джисон, нужно выпить лекарства, сможешь приподняться? Всё также с закрытыми глазами, Хан опирается на руки, его потряхивание от слабости, но доктор Ким помогает сесть, придерживая под спину. — Минхо, в шкафу слева от тебя, первый ряд, четвертый ящик. Возьми парацетамол, выдави две капсулы и набери воды, — командует Тэбин, легкими круговыми движениями растирая между лопатками. — Сейчас, — Джисон слышит звуки: шагов, выезжающего метабокса, копошения, шелест блистера и открывающего крана. — Вот, — Ли протягивает всё необходимое доктору. — Джисон, подними руку ладонью вверх, — парень выполняет сказанное, ему в руку падают таблетки, и он опрокидывает их в рот. — Теперь запей. Хан на ощупь берёт стакан – выпивая залпом. Но это не помогает утолить жажду. — Хочешь ещё? — как будто читая его мысли. — Мгм, — говорить до сих пор не получается, но Джисон уже приоткрывает глаза. Белые стены и свет из окна заставляют жмуриться. Мистер Ким замечает это, вновь обращаясь к Минхо: — Хо, закрой шторы и принеси ещё воды. — Ладно, — ему явно не нравится, что ним командуют, но он послушно всё выполняет. Когда свет больше не режет глаза, Джисон осматривает Ким Тэбина стоящего возле него, всё в том же белом халате, что и утром, кушетку, на которой сегодня уже был, не очень мягкую, но вполне сойдёт, и Минхо, в тёмно-зелёной спортивной форме, видимо ещё не успел переодеться или у него будет следующий урок, – принёсшего ещё раз попить. Только он передал её лично в руки Джисона. Хан снова осушивает стакан, но теперь отказывается от ещё одного, не чувствуя потребности. И уже в силе что-то сказать, откашливаясь, в горле першит, но произносит: — Спасибо. Хан благодарит не только за воду, а и за то, что принес и не бросил в туалете без сознания, в таком состоянии. Но Ли лишь пожимает плечами, забирая стакан и отходит от них, больше не показываясь. — Джисон, можешь точно сказать, что тебя беспокоит? — Особо ничего, просто небольшой озноб, — зачем он врёт врачу, если все его симптомы на лицо? Он не знает. Но за слова про беззащитного и слабого, услышанные в полусонном состояние, обидно. Хотя он и является таким, и не первый раз слышит подобное в свой адрес, но не хочет доставлять никому проблем, своей безалаберностью и слабым иммунитетом. — Джисон, я не понимаю, почему ты противишься помощи? — Тэбин подтаскивает рядом стоящий стул к кушетке, всё также придерживая спину Хана. Вторая тёплая и широкая, по сравнению с джисоновой, ладонь накрывает его руку. — Первый раз тебя тоже привёл Феликс, ты бы не пришёл сам. Я сразу понял, что это не просто растяжение после падения с лестницы. Но я видел, как тебе не приятна эта ситуация, эта помощь, и то что ты не намерен рассказывать о произошедшем, — тон мягкий и успокаивающий, к его прикосновениям быстро привыкаешь, а печаль сквозит мощнее открытого окна во вьюгу. — Я не знал, что именно с тобой случилось, пока ко мне не пришёл Минхо, и, если бы не ваш утренний визит, я бы сам пришёл к тебе. Так что давай так, ты – не здоров, а я – врач, это моя профессия, и должен помогать, в этом нет ничего постыдного, чтобы принять необходимое лечение. Ты будешь со мной сотрудничать? Парень в полной мере осознаёт, о чём говорил Феликс – про лёгкость и правильный подход к ученикам. Доктор правда не поверил ему, но не стал ничего делать. Да, может, это было неправильно с его стороны, ведь Джисон подвергся насилию. Но попытаясь влезть и что-то исправить, мог лишь навредить парню, который не привык ощущать поддержку. Тот бы, наверняка, обозлился, не думая, что всё это к лучшему, он и сам может справиться со своими проблемами, без чьего-либо вмешательства. Однако сейчас слушая эти речи Джисон, чувствуя вину, готов принять помощь. Он не просил её, она сама пришла, впервые в жизни кто-то оказался не настолько безразличен, чтобы просто перестать уговаривать подростка после «нет». Когда увидели не твёрдость в отказе, а робость и страх заполняющий дикий черный зрачок. Джисон не принимает, он мирится с этим, несмотря на то, что ведь на самом деле очень плохо. А корить себя он не перестанет никогда, тогда просто ещё одна причина в копилку. — Голова сильно болит, — еле шевеля губами начинает Хан. — нос заложен, поэтому тяжело дышать, горло быстро пересыхает, першит и хочется кашлять, но откашляться не получается, в глазах мутнеет, после резких движений. И очень-очень холодно, — с долгими остановками перечисляет он, потому что сложно рассказывать, не только из-за насморка и больного горла, это первый раз за два с половиной года, когда он честно и открыто говорит о своём самочувствие. — Мне нужно поднять твою кофту вверх, чтобы послушать, — доктор Ким не действует, лишь ожидает ответа. — Я только проверю лёгкие и не буду задавать лишних вопросов. Джисон нервничать, ему страшно, что кто-то увидит его худобу, этот синяк на весь живот, он давным-давно ни перед кем не оголялся, к врачам не ходил, всегда справлялся сам, носил только огромные вещи и даже на физкультуру старался переодеваться последним. А самое страшно – это белые полосы на рёбрах, который давно зажили, но до сих пор ноют повседневно. Глаза почему-то становятся влажными. — Тише, Джисон, что случилось? — доктор аккуратно поглаживает большим пальцем его ладонь. — Всё хорошо, это всё только для твоего здоровья, всё останется здесь, и больше никуда не выйдет. Никаких вопросов, даже намека на них. Хану хочется ему верить, так хочется, и так как он ранее согласился взаимодействовать – соглашаясь кивает. Голова почти не движется, будто шейные позвонки заржавели, как же страшно. Только дышать, глубже, спокойнее, не поддаваясь панике, но та сама его к нему идёт, а того дыхания так и не хватает, чтобы от неё убежать. — Хорошо. Джисон ты можешь самостоятельно сидеть? — снова получает утвердительный кивок, а треск и правда слышится. Ломается самоконтроль, трещит по швам многолетний слой штукатурки. Он поднимается со стула и отпускает спину парня, из-за чего тот невольно чуть не упал, теряя точку опоры. Закрыв за собой штору отделяющую кушетку. Доктор помогает Хану задрать худи и футболку, перед этим попросив, чтобы он сел на край. Джисон боится всего этого, что кто-то начнет его трогать, что он без одежды. Нет, она есть, всё на нём, только с всего лишь открытой грудной клеткой, он чувствует себя обнаженным и беззащитным. Так и хочется свернуться в комок или превратиться в пыль, чтобы никто его больше не видел. — Вдохи глубже, — Джисон выполняет всё безоговорочно, втягивает воздух ртом и постепенно выдыхает. Пока холодная диафрагма осторожно прикасается к коже, пуская мурашки. Доктор Ким прослушивает верхнюю, среднеключичную и нижнюю часть груди, после переходя на спину. Он видел всё на теле парня, всю боль, передаваемую от физической, до глубокой душевной, сложно делать вид, что ничего не замечает, но он обещал. Отстраняясь и опустив кофту Джисона, он просит открыть рот, чтобы осмотреть горло. — Думаю, это обычная простуда, но у тебя очень ослаблен организм, ещё, скорее всего, это на стрессовой почве, ему не хватает витаминов – я выпишу парочку. Джисон, извини, нужно ещё осмотреть живот, нет ли внутренних травм, — доктор слегка надавливает на плечи, намекая, чтобы он лёг. — Извини, пожалуйста, если будет больно говори, я попытаюсь не прикасаться к гематоме. Но это необходимо. Доктор надавливает на разные участки живота, прощупывая органы на наличие каких-либо отклонений. Практически не касаясь синяка, хотя даже в его области не очень приятные ощущения, от которых подросток морщится, но на вопрос «Всё ли в порядке?», он утвердительно кивает, ведь нет никакой несносной боли, только лёгкий дискомфорт. — Никаких повреждений нет, что очень радует. И извини, что сразу этого не сделал, это не профессионально с моей стороны. Ты мог получить серьезные травмы. Спасибо, что доверился, — в его глазах так полно грусти, что не взять вину на себя Джисон не может. Что этот мужчина так переживает? Что вообще о нём все так пекутся? Ну приехал тут весь такой жалкий, и хилый, и ужасный, и, и, и... Теперь-то как Хану справляться с их жалостью? — Спасибо, Вам Тэбин-щи. — Можешь называть меня хён — Тэбин-хён. А теперь тебе нужно отдохнуть, можешь отлежаться здесь. — Хорошо, — немного смущённо, но это перебивает осознание, что он в школу пришёл не сам. — Но я не могу остаться. — Вновь пытаешься сбежать, — он намекает на утренний визит. — Меня Сынмин ждёт, точнее я его ждал, и теперь он не знает где я, а я не знаю сколько времени прошло и может он ищет, — несмотря на заплетающийся язык тараторит парень. — Хо найдёт его и всё расскажет, — уверяет Тэбин. Джисон совсем забыл про существования Минхо, тот вообще никак не выдавал своего присутствия. Хан думал, что он уже ушёл незамеченным, и, видимо, слышал его нюни. — С чего это? — показываясь из-за шторы с недовольством на лице, а в его ушах наушники (может, он ничего и не слышал?), подаёт голос Ли. — А с того, что ты возьмёшь и сделаешь, — доктор звучит строго, но Хан не видит его лица из-за того, что он отвернулся в сторону Минхо. — Ладно, ладно. — Джисон, где должен быть Сынмин? — возвращая взор на подростка, уточняет мистер Ким. — Если он ещё там, то возле кабинета завуча, — отвечает Джисон, не прекращая смотреть куда-то мимо доктора. — Хорошо, — слышится перед хлопком двери. — А теперь отдохни, — укрыв, Хана оставляют один на один со своими раздумьями. *** После того как Минхо пошёл за Сынмином, буквально через минут семь, Ким пулей влетел в медпункт. Джисон тогда не на шутку испугался, даже не появления старосты, а того, что тот его отчитает. Но Сынмин лишь сказал, что очень удивился, когда вышел в коридор и не обнаружил Хана. Прошёлся по этажу, писал, звонил, обыскал почти всю школу, а Джисона не нашел. А когда к нему подошёл Минхо, оповестив, о джисоновом месте нахождения, староста рванул, даже не узнав подробностей. Лишь в медпункте Ким пришёл в негодование, откуда Ли было известно где Хан, как это произошло, причастен ли Минхо к этому, а если причастен, то был готов вернуться за ним и хорошенько проучить, не беря во внимание, что старший имел все преимущества над Сынмином. Хорошо, что он отступил от этой идеи, когда Джисон начал отговаривать, тем, что «он мне помог, принёс сюда, и ни в чём не виноват». Ну, да, Хан, как и прежде, не намерен раскрывать полную историю произошедшего, Минхо ему сейчас помог – этого достаточно. Почему медбрат обвинял его в том, что произошло, так и не понятно. Какое отношение тот имеет к Хёнджину, кроме того, что они друзья, как он может отвечать за чужие поступки? Но звучало, будто Ли и вправду в этом участие брал, однако это же не так. Тем более Джисон сам во всём виноват, даже речи о том, что заболел из-за кого-то, так ещё и кошмары теперь с новыми участниками продолжают его тревожить, не может идти. Отпечатываем навсегда – не лез, ничего бы не было. Про полную ситуацию: потерю сознания, Минхо, Сынмина, обыскавшего всю школу – никто не знал, кроме них двоих, ну ещё самого Минхо и Тэбин-хёна, но тот, по просьбе Хана конечно, обещал молчать и передать Хо. Ким тоже не очень хотел получить нагоняй от своего блондинистого друга. Феликс, возможно, и выглядит хрупким, но за «не доглядел», мог бы хорошенечко всего-то словесной баранью, поколотить Сынмина, как в стиральной машине. Ведь, по словам Кима, Джисон ему по-настоящему дорог — Ликс очень быстро привязываться к людям, а новообретенный друг «просто душка и лапочка, и невероятно хороший». «Да, да, Феликс, вот только я не такой, знал бы ты обо всем, так бы на думал», — всплывало только это на тот момент. Поэтому вместе с Сынмином они решили, что Джисону стало плохо ещё в кабинете, а Ким сам отвёл его в медпункт. Та же комната, незастеленная кровать с белым клубком на ней, белый искусственный свет разносится по помещению, так как в темноте неуютно и клонит в сон, Джисон смотрит найденную мелодраму-комедию. И улыбнуться тянет не от какой-то смешной незамысловатой шутки, а от тупости в поведении героев, естественно, именно в любовной линии. Точнее, скорее хочется прокричаться с нервным смехом. Температура не позволяет даже выбраться из-под одеяла, но спать, чтобы облегчить её давления, как-то не получается. Вроде закрываешь глаза, усталость накатывает, накатывает, но быстро отступает, и ведь сделать ничего не сделаешь, все силы высасывает, стоит только встать, так и поднабраться тех же сил не выходит. Поэтому лежит себе Джисон пихает свой мозг отвратным поведением героев, таблеток и витаминов напился, ногу перебинтовал, теперь ждёт пока сам по себе отключится. За сюжетом следит, и на постороннее в голове не отвлекается, оно что-то затихло и к себе внимания не требует. То ли отвлечься получилось, то ли думать не о чем. А думать есть о чём, о многом, ненужном и не специально услышанном. Что не так с этим Хёнджином, раз за ним глаз да глаз нужен? А доктор Ким? Он же так ничего и не сказал, по поводу всего, что увидел. Он не должен был, Джисон теперь с трясучкой об этом не может забыть. Пройтись по себе, лишь бы исполнить чью-то просьбу. Да хрен с тем, что она касалась самого Хана. Никто не должен был видеть. Доверять сложно, открыться? Тогда с какого он так просто поднял ткань этого гребаного худи? А теперь, что теперь, его могут раскрыть родителям, отправят к мозговправу. Начнут копаться во всём, в воспоминаниях, ситуациях, причинах. Всё выльется. Нужно было просто отказать Феликсу с самого утра, пошкандыбал, и прошло б вместе с простудой. Сидел бы на уроках, закинулся парочкой таблеток, и в обморок бы не грохнулся. Ещё этот Минхо. Оставил и ушел, так нет, спасти решил. Никто никогда не спасал, а тут вот принцессу в медпункт принесли. Бросил бы в туалете, Джисон бы отлежался и встал, вчера так и было, что сегодня помешало? Какого черта всё на перекос, всего-то второй день почти заканчивается. «Что же все безразличием обделены? Я же сказал, что есть не буду и приносить не нужно.» — хорошо, конечно, Джисон за сюжетом следит и голова пуста, всем бы так. Он ставит серию на паузу, плотнее скручиваясь в одеяло, хромает к двери, за которой кто-то назойливо стучит, хотя бы стучать все умеют. — «Вдох, выдох. Нельзя срывается на Феликсе, нельзя срывается на Сынмине с Чонином», — а больше некому приходить. — «Пожалуйста», — вдох-выдох. — «только не они с едой. Пусть они, но без еды.» Вдох – не они. Выдох, без повторного пополнения кислорода, – Минхо, с каким-то контейнером в руках. Упомяни, не упоминай, Джисон, прекрати думать или думай больше, тебе никакой из вариантов не подходит. Он выглядывает из-под одеяла, накрывающего его с головой, прям на русого парня. — Я могу войти? — ни привет, ни здрасьте. Его взгляд потуплен куда-то мимо Хана, точнее, на него, только сквозь. Неловкость? Безразличие? Вот что-то из эмоций, которые можно сравнить с камнем. — Я поговорить, — уточняет, ведь Джисон продолжает неподвижно загораживать проход своей огромной «накидкой». И тут как бы от шока быстро не отойдешь, тут одно сплошное «за что?». О чем им говорить, ещё и с такой миной, будто Ли потрошить готов здесь и сейчас, но в самом-то деле он не пришёл его бить? Или же... Чё там медбрат упрекал, что, если Джисон побои пойдет снимать, Хёнджину несдобровать? Так Хан и не собирался ничего предпринимать. Что ещё от него нужно, дайте дожить с этой температурой свой второй день в этой школе. Для третьего, наверное, нужно сил набраться, чтобы вынести. Минхо, видимо, надоел этот молчаливый кокон, поэтому он просто продвигается вперёд, чем автоматически сдвигает в сторону. Бесцеремонно проходит дальше, ближе к кровати, оставляя там, на тумбочке, непонятный зелёный контейнер. Как бы Джисон выкинул претензию, извините, разрешение не давалось, но возмущение в его репертуар не входит, здесь рот открыть, да склеенный выжиданием. Вот чего-то грядущего, тучного, прям как тёмные дождевые тучи за окном, только тут что-то грозовое, молнией бы сверкать, как Минхо сверкает на всё ещё стоящего Джисона с дверями на распашку. — Может, зашевелишься? Ага, прям взял и по нормальному принял в комфортную атмосферу, человека, не внушающего ни комфорт, ни нормальности, ни тем более безопасности. Всё проще некуда. Младший боится, так страх смолой чёрной тягучей вены заполняет, что и зрачки нею постепенно в оцепенении наполняются, за одним объектом следят. Он-то дело с Минхо не имел, с Хёнджином как никак прямой контакт ощутил, а рассказ от Феликса предостерегал только про первого (Сынмин предостерегал махом за всех!). И раз второй должен был быть таким себе лёгким вечно флиртующим задирой, а о Ли услышано так же много лестного, как и не очень. То, что стоит предвкушать с вынужденным рвением (чтобы быстрее началось и закончилось) от дикого кота? Наверное, не ласкового пушистика. Инстинкт самосохранения у Джисона, походу, с технической поломкой, где-то контакт отходит, а потом назад встаёт. Вчера на место вернулся, теперь или колени руками держать, или сесть, лишь бы устоять от накатывающего беспокойства. А оно-то растет с чужим раздражение, но пока скрывается под глыбой спокойствия. Плохо, видите ли, скрывается. Хан тоже видит, поэтому и дверь прикрывает, и на стену облокачивается, нога не держит, вторая не в пригодности ровно держать, а тут с внутренним землетрясением. Дистанцию скорачивать не намерен, пусть так, он хорошо слышит, так и движения лишние удобнее контролировать. — Джисон, подойди, я ничего не сделаю, — не один Хан здесь зрячий. Минхо-то наблюдает, как тот тушуется, сам бы уже усадил, так, кажется, одно неверное, парень с одеялом сольётся, а то, что в пол припечатается, уверен на сто процентов. — Мне велено было тебе бульон куриный принести, чтобы ты поел. Ты, наверное, голоден, раз на ужин не пришёл, таблетки на пустой желудок плохо. Выпасть, так только навсегда. Кофейные глазенки округляются, словно вот-вот выявляются, они-то всего и доступны, что там за полный ужас на лице представляется с трудом. Мало того, что в его комнате стоит Минхо, мало, что он принес еду, с мыслью о которой уже воротит, так и взгляд у этого кошачьего: «отказы не принимаются, или бульон в глотке окажется насильно». Может, не совсем так, но мягкого убеждения ни в глазу, ни в самом старшем. Джисон сказать до сих пор ничего не в состоянии, протестовать тем более. Властность голоса Минхо то ли надумана, то ли нет. Что остаётся, как не подчиниться? Кто там собирался за чужими действиями следить, увы, пол не оживленный предмет, наблюдать за ним не нужно, а Хан зачем-то только в него и смотрит, подбитым котёнком пробираясь сквозь джунгли. А чем не заросли колючий взгляд Ли, от него и два метра, в километры превратились. — Я хочу, чтобы ты меня выслушал, пока будешь есть, — он сокращает расстояние, для него Джисон уж очень медленно плетётся, что в шаг пройти, тот тянет не пойми чего. Минхо же не знает про больную ногу, слышал что-то там от Тэбина, а в действии травму не лицезрел, и сейчас нет, ведь младший завёрнутый белым конвертиком, ещё и согнут в три погибели. Разумно было придержать того, под, предположительно, локоть, казалось бы, да. Что ж Хана аж подкинуло, стоило лишь коснуться? Ещё и сычит. Та, блять, больно от своей резкости, чё лезть нужно было. Он и так зашуганный, тут недомафиозная личность угнетает, которой всё с рук сойти может. Правда, страшно быть наедине. Джисон освоился немного за год, каждого мощного, да и не только, старшеклассника избегать перестал, зная, что те в нем не заинтересованы, вообще, точнее о его существовании не задумываются. Метро его в одиночку пугает до мандража, однако переступать через себя нужно, требуется. А тут Мёнгиль настырный со своей «куколкой», в коробке с триггерами гвозди с крышки повыдергивал; пацан какой-то, какой вообще никому не сдался, всю ситуацию возобновил. И сколько он виноват, столько Хан, герой же, ну. Вина его самого, однако плоды гнилые пожинать никто не отменял; Хёнджин со своими словечками, то ли унизить хотел, то ли говорил, что думает, то ли всё вместе. Разом унизительное у него мнение. Топится Джисон в выгребной яме, только его оттуда никто выгребать не будет, пока окончательно не загнётся. Сам же влез. Тем более правило: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Плавать его не научили, а, как всегда, самому возможности не было. Парень уже как-нибудь сам возвращается в своё смятое логово, прикрывая крышку ноутбука. Что он сейчас слушать будет – неизвестно. Скорее всего, одно из двух: или убеждения, или угрозы. В первом, смысла нет, ведь претензий тоже, а во втором, подкрепят первое. Минхо открывает контейнер, протягивая его Джисону, ещё и ложку в придачу. Наваристый, горячий, где-то в этой мутной жидкости кусочки мяса плавают, их только бы взглядом вылавливать, а не в рот пихать. Но младший принимает всё, зачерпывая небольшое количество. Отвратно. Нет, не вкус, он ещё сносно осваивается. Ощущение, что под пристальным взглядом, и ёж бы сглотнулся. Обладатель, удовлетворённый покорностью, подтягивает к себе стул, не сводя своего надзорного контроля. — Джисон, послушай, — с чего же он всё-таки начнет? Его ноги по разным сторонам, локти уперты в колени, а пристальное слежение не открывается от каждой зачерпающейся ложки, которая назад возвращается не опустошённая. — Вся эта ситуация. Я понимаю, принесла большой ущерб твоему физическому состоянию, и моральное пострадало не меньше, — ему-то знать, что за такое размусоливание обычного избиения? Для Джисона оно обычное, и малую долю повлияло на возродившиеся почти из мёртвых воспоминания. Так сказать, сделало последний рывок назад, чтобы помочь выбраться, присыпано-то было всего сантиметровым насыпом. — И я здесь, просить прощение за это. У Хёнджина небольшие проблемы с контролем агрессии, ясно, что ему нужно было приходить, но в скором времени зайдет и он. Проблемы никому не нужны, получилось всё ужасно, и ты попал под раздачу, поэтому любая компенсация, какую ты только назовёшь. Что угодно. Лишь одна просьба, если она выполнима. Ничего не должно вынестись за пределы школы и, желательно, без участия администрации. И вот вроде и ни угроз, ни убеждений, одна сплошная мягкость и отстраненность, потому что Минхо будто с ложкой разговаривал, а не с Джисоном. Однако это, наверное, первоначальный план, и будь Хан сейчас непоколебим к этим сердечным речам, в ход пойдёт и второй, и третий. «Он понимает», «У Хёнджина проблемы с агрессией», «Любая компенсация» – Джисону всё это в уши не впилось, разъяснения там какие-то, можно было и не приходить, не заставлять сейчас сидеть комком нервов, ещё с этим бульоном, от которого уже вывернуться бы на изнанку, лишь бы до унитаза успеть. А тут ждут, прожигающее ожидание у этого кого-то, принудительное убеждение словесной формы не требует, но оно и так не нужно. Как бы ещё рот открыть, да голос собрать, чтобы это сказать? — Джисон, любой выбор за тобой, — что-то подсказывает, что нет. — Я, — вдох-выдох не помогает. «Мысли вслух» стало бы сейчас величайшим изобретением в мире, и Хан купил бы его в первую очередь. Но так как его не существует, самому нужно протолкнуть слова через дрожь. — Я ничего не требую. Если бы эта фраза расценилась правильно, и Минхо сейчас махнет в соглашении, больше не нагнетая своим наигранным спокойствием. Но он начинает говорить, а младший сбивается сильнее: — Джисон, пойми, — голос становится твёрже, громче, вкрадчивее, настоятельнее хочется донести, что распинаться он будет не долго. Однако тут Ли не понимает, мальчик же осознает всё. — Я сам полез, — Хан перебивает старшего, еле слышно, почти незаметно, но мешать некому, чтобы затмить его едва уловимый бубнёж. — сам виноват, поэтому и жаловаться никому не собирался. Компенсации мне никакой не нужно, я буду молчать. «Только, пожалуйста, уйди, забери этот чертов контейнер, и оставьте меня в покое.» Воротит от напряжения, запаха варёной курицы, от дрожи собственных губ и рук. Страшно до безумства, на него сверху давит, давит и давит, невидимый небоскреб, где в нём, кажется, стеклянные стены, и вот смотри не насмотрись, а увидишь только своё отражение. Потаённое здания вмещающее в каждом закрытом помещении своё, там и дверь ко вчерашнему дню есть, но она так же закрыта на все замки, все последствия после, будут только под щель у пола подпихиваться. А тут Минхо её выбить с ноги пытается, на кой хрен спрашивается? Иди себе мимо, Джисон, что его касается, помалкивать до конца жизни будет. По-другому он не умеет. Так и Ли об этом не знает. Ещё что-то разбивается об стену за спиной Джисона, слова же предназначались ему, но видимо ответов не требовали. А младший и не ответит, ведь не слышит, короткие ноготки впиваются в ладони, удерживая всю стойкость в маломальской боли. И вновь ни до свидания, ни пока, Минхо уходит. И бульон остался, и тошнота, и Джисон за руку со сливным бочком до часу ночи. И страх колотящие сердце, что «Хёнджин тоже позже зайдёт».