Спасай себя

Просыпаться с кошачьим лотком во рту, совсем не самое доброе утро. Тем более, если вдобавок голову плющит от тяжелейших гирь, и уж точно не тех, которые поднимают руки в спортзале, обвившие Чонина поперек живота – тогда бы точно на подушке уже было кровавое месиво. Информация в обычные дни долго и трудно доходит до мозга, а при таком раскладе, походу, вообще наматывает несколько кругов, перед тем, как добраться до точки назначения. И то, что Сынмин и Феликс не похвастаются таким объемом мышц, с опозданием завлекает сердечко сжаться и замереть. Хотя это может всего лишь ложные представления из-за сонного состояние. Но сон разбивает осколками об камень. Точнее загребущие руки прижимают Чонина ближе к чьей-то груди. Друзья парня не похожи на громадные шкафы, максимум Сынмин торшер, и Феликс горшочек для цветов. Тогда есть ли сомнения, что нужно бежать, ломая ноги и голову, вот только не себе, а владельцу распустившихся культяпок? Закрадываются подозрения, что Чонин вовсе не в том месте где предполагает, и его за что-то вчера выгнали, оставив на произвол судьбы и проспиртованного мозга. А потом бедного подростка заманили какие-то нечисти. Что после, Ян и представлять не хочет, а помнить, что было – у него не получается. Он медленно открывает глаза, удивляясь полумраку, благодаря закрытым шторам, ещё больше радуясь комнате Феликса, её-то ни с чем не спутать: черная мебель и фиолетовые стены с вырезками, фотографиями, рисунками человеческих органов, навсегда останется яркими картинками с вечерних посиделок. Это немного успокаивает. Ещё лучше становится, когда перед собой видит почти свалившегося с кровати Кима, причем места между ними предостаточно, но тот все равно на половину уже на полу. Чонину здесь ничего не грозило и не грозит. Вот только, что за тушка чувствуется за спиной со своим шумным сопением, таким же горячим, как и тело? Под тяжёлыми руками и пуховым одеялом несносно жарко, а пустыня во рту кружит песчаные вихри из кошачьего наполнителя – отвратительно. Чонин крутится и пыхтит, стараясь перевернутся в цепком капкане, чтобы лицезреть лицо мощного обогревателя и понять, что посторонний делает в этой постели. Ян точно вчера выпил слишком много и теперь словил приход. Ведь так? Или продолжает спать? Что-то из этих двух вариантов. Пожалуйста. Но не может его сейчас обнимать Бан, мать вашу, Кристофер Чан. Кто угодно, каким угодно образом, но только не он. Что стоило натворить, чтобы оказаться в такой ситуации? Так странно вновь видеть это лицо вблизи. Волосы, рассыпанные рыжими кудряшками, почти щекочут нос Чонину, а запах лаванды распускает бутоны этих цветов в лёгких. Насколько бы Яну сейчас не было приятно от малоизвестной как отказалось компании, он этого не признает, из-за стыда, необоснованного, ведь так и не понял, где делся тот листочек, но в любом случае за его существования. А ещё не признается, держа обиду на старшего, игнорировавшего его почти месяц, будто не он относился к Чонину как к родному братику. Младший продолжает ворочаться, чтобы выбраться из кольца, теперь сжимающего его поясницу, и по-быстрому слинять. — Может, прекратишь ёрзать? — хрипло и сонно произноситься, пронося теплый воздух над головой Яна. — Ещё поспать можно. — А, может, отпустишь меня?! — Чонин злиться на непонятной основе. Ну как на непонятной, всё очень обоснованно, как ему кажется. И есть причины. И просто за то, что тот говорит с ним. ГОВОРИТ. Чертяка хренов, будто ничего и не было. Ещё, вроде, и сознательно держит. Бездействующий Чан шары ярости в подростковом теле раздувает. Лежит он себе беззаботно, полностью воспринимает перед собой лежащего и в ус не дует. Был бы он ещё у него, младший разом оторвал бы и не объяснялся, также, как и Бан, бросивший их занятия, не удосужившись хотя бы предупредить, так больше и не появился на пороге дома семьи Ян. — Тебе это уже не нужно? — а тут не понятно? Всё что Чонину сейчас нужно, это прополоскать рот, нахлебаться воды и вмазать в эту наглую улыбающуюся морду. Это вообще нормально? Он тут улыбается, ещё так наглехонько, будто у него есть на это позволение. — Когда оно мне вообще нужно было? — Ян хмурится, упираясь ладонями куда попадёт, в любом случае в Чана, вот конкретно в его торс. И потеть младший начинает не от горячей температуры чужого тела, а просто, что рельеф напряжённого пресса горячит фантазию. Но Чонину не до этого, совсем не до этого, он обижен, и разговаривать не намерен, и лапать тоже, ну если чуть-чуть. — Например, пару часов назад, когда ты плача умолял Феликса не вставать, ведь тебе без обнимашек не спится. Да что этот гад даже, когда по-хитрому жмурится, и «ненароком» сжимает чужую футболку на спине, выглядит до нельзя (там катастрофически запрещено) мило. Что лежи и лыбься в ответ, тут хоть обижайся, хоть нет, а сдержаться максимально сложно. Поэтому-то Чонин и не смотрит на него. Он прохаванный, выучить основы поведения старшего в таких случаях, всего-то за полтора месяца, и как бы не все, но хватило. Тем более их особо не скрывали. — Я не сделал бы такого, и не стал бы слёзно умолять кого-то остаться, любитель такого Сынмин и на крайний случай обнимался бы я с ним, — он-то уверен на все сто, хотя не помнит ничегошеньки после момента, как Ким доел последний кусок пирога, а Ян чуть не полез вынимать его со рта друга. Совестно? Нет, он ведь предлагал поделить поровну. — Вообще-то это ты сталкивал его неоднократно с кровати, — упрёком это не звучало, однако что-то из разряда «ага, ага, чё ещё расскажешь?». Не удивительная новость знаете. — Как ты оказался в этой кровати? — вот хороший вопрос. Головушка начинает ловить связь, не преграждаемую гудением и потусторонней силой «Бан Чан». — Нини, ты уже позабыл манеры за несколько недель? — светится он тут, бровь в вопросе поднимает, да от него за милю хорошим настроением разит. Весело ему, обхохочешься. Ярче солнца сверкает. Чонина это не устраивает. — Я-то? А не хочешь ли ты тогда научить меня им, и в добавок как пустить все мои старания и время потраченное на наших занятиях, глубоко коту под хвост? — Но ты ведь мог практиковаться и изучать сам, или твои родители наняли бы кого-то другого. — Они не знают, что ты прекратил уроки, — естественно, потому что Ян каждый последующий день ждал, что вот этот объявится. Он бы его сначала зарплатой незаслуженной отфигачил, но принял бы. Но как бы ясно: ни слуху, ни духу. Чан смотрит на младшего, а тот в ответ нет. Однако чувствует этот вид на чужом лице, какой-то серьезный, недоуменный. С чего бы это? Что он не так сказал? — Ты что, как Хатико, сидел и ждал меня? Да нереально. Чонин успел некоторые чановы хитрости выучить, а тот мысли его читать? И вообще, Ян не сидел, а ходил, гулял, там, тут, потому что нужно же было куда-то часы, отведённые на занятия девать. Как бы: «Чан приходить не может, у него загружен график, поэтому я к нему». Дальше только шмыгать холодным носом, не спеша топая к какому-то далёкому кварталу, где и кафешка, и руки погреть, и полюбившийся горячий шоколад, сиди до не хочу. Если бы не поглядывать на засветившийся экран, ожидая сообщения: «где ты есть, наше занятие уже полтора часа как идёт». Проводил бы старший хоть раз дополнительные у себя, было бы куда ворваться с вопросами, допросами. Чонин бы так и сделал, но увы и ах, адреса он не знал. Поэтому приходилось только так. Честно, сначала было непонятно, почему Чан не явился и не отвечает на всё возможное; потом какой-то страх, а вдруг что-то случилось; дальше злость, за продолжение игнорирования; окончательной стадией стала обида, что вот так вот оставили без разъяснений. Она-то как раз до сих пор и развивается. И как бы подсознание требует ответом, но также хочется отплатить той же монетой, чтобы проигнорировать, сделать неприятно. — Ещё бы, сдался ты мне, я просто не хотел. Когда родителей не устроил балл по английскому в листе успеваемости сына, они решили нанять репетитора на период зимних каникул. Два месяца поподтягивает, а дальше как пойдет. Понравится результат, Чонин каждые выходные будет возвращаться в город для продолжения занятий. Нет, пойдет в ход договоренность с учителем, чтобы тот взял их ребёнка под бо́льшую опеку. Ян же думал, придет какой профессор, со странными седыми усами, с лысиной, и будет там что-то монотонно и скучно пытаться донести. А на пороге в тот вечер оказался Бан Кристофер Чан. Сказать, что он «немного» удивился, слишком преувеличенно, так как особой заинтересованности к Белым принцам он не имел, несмотря на то, что те не покидали своего коронного места в его дне. Там Феликс за их излюбленным столом, тут одноклассницы, снова друг, только теперь тащит на стадион, и так получается, что о ненужных тебе персонах знаешь, кажется, больше, чем те сами о себе. Чонин не испытывал ни восхищение как Ликс, ни отвращение как Сынмин, чисто нейтральное положение, есть и есть, и хватит. Так что напрягал лишь незнакомый человек рядом, ещё и старше всего на три года, то есть как-то общий язык можно и нужно найти. Тут тебе не пятидесятилетний мужик, которого как бы стыдно ослушаться, да и говорить не о чем. Хотя и Чана можно было отнести в категорию где-то за 25, тут ему уж очень сильно способствовали острые очертания лица, и очень даже округлые мышцы тела, что тянул он не на старшеклассника, а приличного фитнес тренера. Как бы неловкость улетучилась сразу после первого дня и дошла только до знакомства. А там неформальная речь, Бан рассказал каким ветром его занесло в репетиторство, если он наследник и в деньгах, вроде, не нуждается. Всё оказалось просто, в тоже время не очень. Однако главное, что того это устраивало. Младший привык к его компании, ему нравилось проводить время со старшим, слушать мягкий голос поясняющий тему, смотреть с ним фильмы на английском, а гулять по парку, пытаясь вникнуть, что там Чан рассказывает на том же английском (для практики), просто непередаваемые впечатления. За сорок с лишним дней они не виделись только один, и то не полностью. А потом, уже понятно, Чан не пришёл, ни кудрявой головы, ни человеческой стены, конец каникул, новый учебный год, старший беспрерывно мелькает перед глазами, но будто они не знакомы, теперь вот лежат в одной кровати. Хотя, конечно, не первый раз, однако не при таком раскладе. Вмазать хочется этой наглой персоне знатно. — Мы можем возобновить занятия. Чонин подбирается повыше к старшему, по-хитрому щуря глазки и сокращая малое пространство до того, что выдыхает сразу прямо в нос: — Пожалуй, нет. — Ну и смород, конечно, алкашня мелкая, — Бан размыкает конечности, дабы демонстративно помахать рукой в воздухе, однако младшему это только и нужно было. Он, пользуясь случаем, резво подрывается с кровати, уносясь на выход. — От старика слышу, и слышать больше не хочу. Тут вот честно извиниться требуется лишь перед сердцем, что заставил его так напрягаться и скакать в сумасшедшем ритме. Здесь просто нереально оставаться в спокойном состоянии, когда ты зажимался с грудой мышц, которая тебе бессовестно динамила. И удостоить того несвежим дыханием – самый безобидный способ, ведь коленная чашечка Яна отлично приходилась в области паховой зоны старшего. Не, ну а что? Чонину тоже было неприятно, и боль Чана всё равно бы не сравнилась с тем, что ощущал он. Там же все мысли были в «А вдруг я что-то сделал не так?». Так как ежедневное самокопание можно уровнять с временным, даже не часовым мучением? Подумаешь, удар по яйцам, но это младший применит чуть позже, если наглая морда старшего продолжит сверкать солнечным зайчиком в глаза. А как правило, никто не любит, чтобы свет раздражал сетчатку. Сейчас именно в конкретный момент это чувство вызывает ужасный привкус во рту и липкость тела, очевидно вчера он знатно пропотелся улегшись спать, не приняв душ. Но вот незадача, все вещи за спиной, так как ночевать они собирались вместе в одной комнате, чтобы не разделяться. Чонин продолжает подпирать лопатками дверь, взвешивая «за» и «против». Против, конечно, достаточно, чтобы не возвращается, однако в некомфортных ощущениях тоже ходить как-то не комильфо. Необязательно же смотреть и разговаривать с Чаном? Зашёл, взял, ушёл, вряд ли тот лезть будет и удерживать. Вот, например, так же как деревянная поверхность отказалась давать опору телу, которое навалилось на неё всем весом. И тельце шикарно приземляется в крепкие руки. Можно надеяться на то, что Сынмин его словил? Или это гребаная сказка, раз и утренние нежные объятия, и незабываемый влюблённый разговор, и невероятная нелепая ситуация, вновь оказаться в тепле? И тут остаётся неловко посмеяться и получить заслуженный поцелуй от любимого? Только здесь всё вышеперечисленное занести в огромные кавычки. Потому что: «Чонин, о чём ты думаешь? Фу, какая гадость!». Вот серьезно, Чан правда его удерживает как в глупом фильме. А ещё ладонь того покоится аж на напряжённом животе, ведь предплечье с излишком обхватывает поясницу. — Не трогай меня! — кричит младший, стоит ему осознавать ситуацию в полной мере. — Да ты как бы сам мне в руки свалился, — Бан расслабляет хватку практически отпуская парня, из-за чего тот всё-таки спохватывается, отталкиваясь от чужой груди. — Ничего подобного, нормальные люди дверь так не дергают, — сердечко извиняй, но тут придется остановиться, потому что нельзя, чтобы кровь прилила к шее и ушам. — А мне что, когда выхожу из комнаты необходимо кричать: «Есть там кто подпирает дверь?»? — Да так и нужно, — он прошмыгивает между старшим и косяком, чтобы всё же забрать свои принадлежности для ванной, и, естественно, скрыть своё алеющее смущение. «Так, расплывшееся существо, соберись, что это за розовые сопли текут по твоим венам?» — парень легко хлопает себя по щекам, теперь, если он прислониться к двери, в ручища ничьи он не грохнется, а вот по затылку получит знатно. Поэтому он хватает свой рюкзак, не обращая внимания на всё ещё спящего Сынмина в той же позе, и держит путь в ванную, рассчитывая, что там никого нет. Из спальни сразу получается выход в гостиную, которая пустует, из неё же с двух сторон путь в прихожую и кухню, где во всю, видимо, творит завтрак Феликс, но этого не видно из-за стены, за то отчётливо слышно. Возле санузла Чонин сперва проверяет выключен ли свет, дабы убедиться «мало ли?», вдруг и тут неожиданная встреча приключиться, – а после уже заходит. Как подходяще прохладные струйки стекают по разгоряченному лицу, ибо душ в способности освежить не только тело, а и смачно вмазать вчерашним вечером. Боже, какая стыдоба! Впрямь стыдно. Не то, что в нём всего, приблизительно, девять часов назад бушевало! Он Чана на хрен послал! Дважды! Тут ещё бутончики. Насыщенные, конечно, готовые открыться, однако не цветочки, тем более не ягодки. Что же творилось?! Уши, кажись, жаром под ноги осыпятся. Flashback — Сынмин, привет, — Чан приветливо наклоняется перед названым парнем, повторяя его манер танца под «глухую» музыку, но тот в никакую не обольщает своим вниманием. — Мне тут напели, ты в караоке хочешь? — Прям сейчас? — озаряется Ким, подозрительно сокращая расстояние, а хрусталики глаз мыльные. — Нет, уже поздно, всё закрыто, — естественно, полно открытых заведений, круглосуточных и ночных, но Сынмин вряд ли подумает о элементарном, поэтому и поверит. Если повезёт. Он до этого был убежден, что за ним носится голубой дракон, когда Чонин бегал с покрывалом и кричал: «Беги скорее, беги, он тебя поджарит!». Зато почему-то, когда Феликс рассказывал ему, что его съест бабай, если Ким немедленно не ляжет спать, тот лишь отмахнулся. Так теперь тут только как Чан умеет трепать языком и внушать. — А хочется очень, да? — Сынмин внимательно кивает болванчиком. Нифига се послушный щеночек! Чонин, сидя в мягком кресле, наотрез отказался в этом участвовать. Мысленно, конечно, но его всё равно никто не трогает. Он и со стороны понаблюдает. И вот что Бан тут забыл? Не было, не было, нате здрасьте, распишитесь, возврату не подлежит. Ещё такой тут скалится перед его друзьями, помощь предложил. Помощник хренов. Может, тоже что-то такое вытворить, а то тот в сторону младшего и не смотрит? Хм, видите ли, больно надо. А вообще-то надо, ещё как. Гордость, Гордость(!) в горле бурлит, хоть самостоятельно пеньками выпихивай. Чонин не размазня, даже в нетрезвом состоянии ныть не будет. Он уже нанылся плюшевому волку – Лорду, с того теперь выжимай. Всё хватит! Ян непреступный, холодный, как клубничное мороженое, которое он вместе с Лордом по ночам ел. Он распинаться не будет, обиду на поводок посадил и возле себя держит. Так что и высокопочтенный Белый принц ему по мизинец на правой ноге. — А знаешь, как, чтобы время пролетело быстрее? — интригант, блин, а Сынмин будто секрет готов услышать. Что происходит? Может, здесь дело в голосе Чана? Он словно такой таинственный, веет загадкой, как будто с ребенком маленьким разговаривает, а те на такое ведутся. И Ким, видимо, ведётся. Головой отрицательно мотает, даже замирает. — Быстротечно это неподвластное разуму явления, как никогда во сне. Не успеешь закрыть глаза, а уже пора вставать. И ты сможешь посетить все караоке Сеула. — Все? — Разумеется, до последнего. В шоке, кажется, даже орхидея, которую Феликс вернул обратно на полку. Сынмин завороженно следует за старшим, куда показывает Ли. Что происходит? Кима утихомирило обычное обещание, которое, кстати, блондин тоже предлагал, но это не сработало? А тут укротитель детей появился. Чонин сам на пороге с лихвой протрезвел, что высовываться хочется, однако он не будет. Пока, наверное. Пока его не трогают. Поэтому с ними в комнату и не идёт, рассматривая грязные узоры земли на полу. Даже тогда, когда Сынмин начинает снова кричать. Значит, не всё так гладко. Ян не вслушиваться особо, там, вроде, что-то про бабайку, про то, что Кима загрызут, если он ляжет в кровать сам, а заснуть он в страхе не сможет, то есть точно загрызут: «Они неспящих и непослушных едят! А я послушный, но пока не сплю лёгкая для него добыча. Буду спать только с Феликсом, пусть его первого, он вкуснее!». И Чан со своим умиротворенным тоном, успокаивает всех, Ли в том числе, что позаботиться и о свете, и о Чонине с Джисоном, и о бардаке. Что-то в этом роде – Чонин не вслушивался. Особенно в приближающиеся шаги почти под левое ухо. — Нини, пора спать. Ян ожидал, был готов, но его всё равно внутренне дёрнуло. Лукавить старший вздумал, лыбу над головой давит. Младшему, знаете, и «расписной» пол куда интереснее, зачем говорить, он молчать хочет. Бан мог, а он не может? Чонин никому не мешает, сидит себе тихо, в таком положении и отключится. Не нужно его укладывать, вполне повеселился с Сынмином, самостоятельно не будет. Пусть Чан себе лесом через рощу идёт. — Нини, — игнорировать не выходит, стоит тёплым пальцам пройтись по предплечью, сложенному на груди. — Зачем ты меня трогаешь? — Чонин рефлекторно дергает рукой, дабы скинуть с себя прикосновения. — Детское время закончилось, пора в кроватку. — Спасибо, папочка, что напомнил, — Ян вскидывает подборок кверху, дабы четко смотреть в глаза, и широко открывает рот в изумление. — Ой, извини, ты мне не папочка. Ты с ним лично знаком, и сам понимаешь. Так чё ты ко мне пристал? — Тебе стоит проспаться, — Чан закатывает до одного белка́, упуская всю грубую форму обращения. Они давно упустили такую формальность, но тут младший его использует с целью унижения, ставя себя выше, возвышаясь над этим «ты». Парень, ставая за спиной Яна, просовывает руки под подмышки, с усилием поднять, ему удаётся, только Чонин сам подскакивает. — Да иди ты на хер! — подросток бешено пыхтит, пятясь назад, ведь границы-то нарушены, он не просил, он был спокоен, он никому не мешал. То ли алкоголь играет агрессивную мелодию, то ли злит Чан, ведущий себя как ни в чем не бывало. Точнее, а что было? Вот именно – ничего. Так на каких правах? — Что не понятного в том, что я не нуждаюсь в опеке? И спать лягу, и воды себе налью, и подотрусь. Андестенд? — Чонин, поспокойнее, ты ведёшь себя неподобающее, — «похер фейс» у него, однако Ян знает, что его выводит. Чан не святой, такое отношение терпеть не намерен, способен приструнить, пару раз проходили – на личной практике, присутствовали моменты. До поры до времени упустит, но точка кипения есть у всех. — Я говорю, отстань от меня! — А я говорю, что ты сейчас же укладываешься спать и не треплешь мне нервы, — довёл. Но, видимо, не полностью. Чан поднимается всего на октаву, учитывая, что с шёпота, не краснеет от ярости, не наступает. — Я тоже человек, я тоже школьник, с выпускным классом нас уже задолбали ещё в прошлом году, у меня тоже есть желание расслабиться и отдохнуть. Так скажи мне, каким чёртом я отличаюсь от тебя? — вопрос? Да. Ответ нужен? Нет. — Но я почему-то не ебу никому мозг своими выходками, не нажираюсь до помутнения, и ставлюсь уважительно и с пониманием ко всем. Ну-ка, Чонин, просвети. — Я не просил, — всё, точка, и больше ничего не нужно. Точка взрыва. — Не просил он, орать тебя как потерпевшего тоже никто не просил. Развели тут не пойми что. Как я по-твоему спать должен? Чан срывается с места, в нападении. Его движение резкие, молниеносные, что младший не успевает за ними следить и поскорее драпать не удалось. Старший же футболист, вот-вот, именно поэтому Чонин уже висит на его плече вниз головой. И это точно не из-за заторможенной реакции, просто тот слишком быстрый. Ян в норме, и подташнивает его тоже просто из-за прилива крови. — Отпусти, отпусти, — парень брыкается, извивается как гусеница, ладонями бьёт наотмашь по крепким мышцам, но не кричит, почти настойчиво приказывает. А в ответ зарабатывает успокоительные шлепок по заднице и встряску, когда Кристофер подкидывает будто мешок с картошкой, дабы поудобнее ухватиться. — Отпущу, отпущу, ща только до кровати дойдём, я тебя чем-то привяжу и так оставлю, — где пульт, чтобы так быстро переключаться между эмоциями? Вот он орёт, злиться, готов был младшего рвать и ошметки в стёкла метать, а теперь весь такой собранный, невозмутимый, стоит себе, особо никак не действует, словно чего-то выжидает. Вот так вот по щелчку, и всё. Ну где же там спрятан этот чудо аппарат? Чонин бы не отказался от него под своим властвованием. Одной кнопкой пользовался бы так, что она затрется. — Не, погоди, я сам спать не собираюсь, — Ян, видимо, от Чана заразился. В нём резко послушание заиграло, возмущение пропало, висит себе, мотыляется, несколько секунд пальцем в чужой бок тыкал, да и теперь перестал. — Ты же сказал, всё можешь самостоятельно? — насмехается он, что младшего вновь подкинуло от выдоха. — Естественно, сплю я самостоятельно, но засыпать привык с Лордом, — Чан в курсе «плюшевой лихоманки» Чонина, и о существовании любимого волка, напичканного синтепоном. А вот Ян не знает, как там старшему, прекрасно ли в таком положении разговаривать, однако ему, знаете, не очень. Плечевая кость Чана замечательно впивается ему в живот, что отвечать немножко затруднительно, тем более мозгом вниз, куда кровь доходит активнее, чем здравомыслие. — Я бы предпочел ощутить под ногами твердую поверхность, — лёгкий намек, вроде, на перемирие(?). — У меня всё ещё в планах привязать тебя к кровати, — ни грамма отступления. — Ты же пошутил? — не так важна сейчас обида, как хочется уже поспать. И, пожалуй, в удобной позе. Значит нужно смягчаться, кому-то, тому кому выгодно. А несвязанные конечности – это выгода. — Нет, — бедная жепка младшего, которой прилетает очередной шлепок. У Чана всегда это было «в поучительных целях», как-то повелось в какой-то день, и вот не закончилось. Так рука-то у того тяжёлая, там и синяки не плохие остаются иногда, если приложит побольше усилия, а их он не жалеет никогда. Старший теперь демонстративно медленно проходит через весь бардак, не забывая слишком часто подкидывать тушку, даже, когда та остаётся неподвижной и не норовит сползти. Зачем-то идёт на кухню, дважды обходит столешницу, долго возле раковины тормозит, все эти две минуты похлопывая ладонью по половинке младшего и периодически ёрзая острым плечом, переминая внутренние органы Чонина. Хмыкает там себе задумчиво, видимо, воду во что-то набирает, такой тоненькой струйкой, и всё трёт, трёт, трёт. — Если меня вырвет тебе на спину, я не виноват. — Ничего страшного, всё равно ты будешь вымывать полы Феликсу. — Ну поставь меня, а? — жалобно скулит Ян, дрыгая пятками в воздухе. — Чани-хён. — Ого, малой, ты чё, настолько дурно? — что там было в голове у Бана, ошеломление ли? Но только в этом случае он мог скинуть младшего, и вновь.. Вновь как мешок какой-то. — Водички? Блевать? Таблеток? Промывание? — кудахчет, что вопросы не усваиваются, ведь вся кровь отхлынула назад от центра прилива, Чонин хихикнул, да и всё. Получилось как-то случайно, без соображения собственно изданного звука, перед глазами вертолёты, юла, стул вращающийся, вот сразу вместе ещё и в кубе. Чан носится, словно правда наседка, а Ян недоразумение, застрявшее в ямке, и пищит как резанное. С такой картины в голове пробирает на очередной смешок, а потом неожиданный «ик». — О, понятно, значит – спать. Ян в отрицание махает своей тыковкой – там на данный период кроме семечек и мякоти ничего нет. Слипающиеся глаза говорят за него, но вот закрывать их не хочется самому Чонину. Чан пусть и раздражает своей игрой «скрылся-появился», однако даже, если появился, теперь не нужно вновь исчезать. А уснуть – значит, наверное, не появится возможность общаться снова. — Я тебя к Феликсу с Сынмином уложу, давай, марш, — Чан перед собой за плечи подталкивает младшего к комнате, но тот упирается у порога. — А если ты снова уйдешь? — и глазеет так обидчиво, преданно, прям в душу, хватаясь крепкой хваткой в запястье старшего. — Так вот ты к чему, — Бан трепет спутавшиеся волосы младшего. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Да. — Тогда пошли, ты проспишься, а утром мы поговорим, — ему, кажется, очень нравится гладить естественного цвета пряди, освобождая лоб от слипшейся чёлки. — Всё, Нини, проходи. — А ты? — Ян задком входит в мало освещённую комнату, волоча за собой Чана. — Кресло у Феликса, вроде, удобное. — А спина? — Чонин ложись, — его слушают, подлазя под бок к блондину. — Верхний ящик комода, там есть плед, — шепчет из-под одеяла. — Спать, — припечатывает, но всё равно пользуется советом. Чонин слушал, пока Чан не зашелестел мягким креслом. А потом уже перекинул ногу через Ликса и моментально вырубился. End of flashback — Чё теперь, претвориться, что я ничего не помню? — Чонин уже закончил со своим водным плесканием, но щёки раскраснелись гуще, и дополнительное умывание не помогло. — Какой же трындец, — он идёт на шум и запах чего-то вкусного из кухни, вытирая полотенцем свои мокрые волосы. Тут он такие выкидоны заглаживать будет ещё долго, с тем как он потрепал нервы Ян застывает в проходе, уставившись вперёд, чуть не уронив влажную ткань вместе с челюстью: — А это уже пиздец. Сынмин будет в ахуе. — Нини! — с упрёком выкрикивает Феликс с Чаном. А на самого младшего в ответ смотрят пять пар глаз. *** Бодрости Феликсу хоть отбавляй, а их маленькая попойка ничуть не исказила его раннего подъёма в семь часов. Зародилась у него эта привычка ещё с младших классов, так он теперь дольше спать не может, вне зависимости во сколько ложится. В основном Ли всегда был инициатором ночёвок, так как его довольно часто родители оставляют одного. Квартира для Феликса слишком пустует, и её заполняют родные шумные люди. Они, правда, достаточно комфортные своими громкими голосами, что убирают неуютную атмосферу четырёх стен. Всегда находятся темы разговоров, даже, если они видятся постоянно, а при встречах рот ни у кого не закрывается; разбросанные крошки от вкусняшек, которые Ли уберёт сам; смех без причины до надрывающихся животов; и рассвет пробивающийся на лица подростков, уснувших за обсуждением какого-то фильма. Феликсу, как пташке с первыми лучами солнца, всегда доставалась роль обеспечения друзей завтраком. Он не против спечь или приготовить что-то, наоборот, лишь в радость. А вот Чонину, вцепившегося в него, в радость, что блондин решил подняться, не было. Когда у Ли зародилась идея выпить с ребятами, он не предполагал такой улетной проблемки. Не сказать, но Ликс довольно стойкий к алкоголю, да и родители на застольях никогда не отказывали в этом: «Пусть с нами будет пить, чем где-нибудь в подворотнях прятаться». Поэтому слегка преувеличил выдержку друзей. Вечер он помнил отлично, как и парней, пришедших ему на помощь. Чан уверял, что можно не беспокоиться – он всё уладит и уйдёт. Однако Феликс ничуть не злился, заприметив свернувшегося старшего около кровати в кресле. Ли тише выполз из-под конечностей Чонина, успокаивающе кутая в одеяло и подпихивая подушку вместо себя, пока с другой стороны отвернувшись спиной спал Сынмин. — Чан-щи, — Ликс шепнул у самого уха, не решаясь прикоснуться. Мало ли тому не понравится, что его трогают. — Чан-щи, — он малость отодвигает плед, дабы всё же аккуратно положить руку на плечо. Феликс не боится, хотя Бан и внушающий авторитет. Просто неправильно что ли. Можно же вовсе не будить, однако по любому в таком положении спать не очень, а отблагодарить за вчерашнее хочется. Он так поверхностно знает личность, так слухи, а Чонин как-то глубоко трепаться не намерен. Да, Ли в курсе их дополнительных занятий, ну и как бы каких-то там зарождающихся дружеских отношений, что остались лишь зародышами. А так «Чан, говна кусок, бесящий сильно». Что взять с обиженного ребенка? Вот Феликс ничего и не взял, но старший кажется вполне хорошим. — Ой, Феликс, привет, — Чан часто-часто сонно моргает, двумя пальцами надавливая на внутренние уголки своих глаз. — Извини, я что-то задержался, — он неловко кое-как улыбается, с намерением подняться. — Нет, нет, подождите, — блондин торопливо махает головой. — Не нужно уходить, точнее я не выгоняю, просто подумал спать так не удобно, хотел предложить лечь в кровать. — Да как-то... — Бан от сна ещё не отошёл, и немного не соображает, только уверен, что не в этом месте просыпаться собирался. — Если никуда не спешите, конечно, — Ли перебивает ненароком, немного жалея чужого потревоженного сна. — Сейчас только семь утра. Я уже не усну, если хотите оставайтесь, досыпайте. Я завтрак пойду делать. Места на кровати достаточно, с Чонином стоит осторожнее он чуткий во сне, — он отходит от обзора для поднявшего Чана. — Оставайтесь, ничего страшного. — Спасибо, — Кристофер пристраивается сзади Яна, когда Феликс так настоятельно умоляет. Кто бы отказал? — Я шторы прикрою, шумоизоляция хорошая, спите сколько хотите, — Ликс подходит к окну задергивая увесистую темную ткань. — Я пойду. — Спасибо, — снова мямлит сквозь зевоту Бан, прижимаясь к Яну. Феликс считает эту картину милой, он то, что не главный шипер? Чонину будет счастье, даже, если явно тот этого не покажет. Блондину хотелось бы умыться, да только бы найти Джисона, в своей комнате, увы, он его не обнаружил. И вот что он за друг такой, раз бросил одного, хотя бы убедиться стоит. Феликсу не сложно сближаться с новыми людьми, обзаводиться товарищами, и воспринимать каждого, отнёсшегося к нему с добром, хорошим человеком. Хан для него эдакой загадкой является, как умный парень, что смог победить в олимпиаде, было интересно обрести нового одноклассника. Так же ему нравилось внешняя скромность, вот не был Джисон со стороны чем-то напыщенным, он представлялся милым. У Феликса падкость на милое всё. Вот цеплял, Ли понравился, прям чувствовалось, что Хан должен стать его другом. Поэтому обеспечить приём в свою мини семью не мог не. А тут такое дело. Ликс сначала проверил спальню родителей, ведь та никогда не закрывалась, и, возможно, Джисона уложили там, но нет. Ради Бога, главное, чтобы в туалете не оставили. Обнаружился он в гостевой. Не один. Двоих парней, укутанных с головой, освещали золотые лучи, – Феликс прекрасно было видно пара горбков из одеяла. Очевидно, он уверен, кто второй, однако их он трогать не стал, кроме, как погрузив и эту комнату в более темные тона. Отлично, все пристроены, все спокойны. Зная своих, те будут дрыхнуть до обеда, возможно, встанут чуть-чуть раньше, поэтому у Феликса уйма сводного времени. Первое, что стоило бы сделать, – убрать весь срач. Вода с землёй уже высохла на полу, благо, хоть цветок оказался целым, а вот горшок для воды треснутый. Нужно побыстрее купить новый. Интересно, как долго проживет орхидея или Феликс, если мама что-то узнает? В раковине полно невымытой посуды, да и по всей кухне тоже. А в квартире стоит какой-то странный запах, не вонь, конечно, но вот спертый что ли. Чем мог бы он себя занять, осталось в комнате – тревожить не хочется. С собой одинокий телефон с шестью процентами заряда. Поэтому Ли напевает негромкую мелодию, стоящую на репите уже неделю и выученную в недолгий вечерний промежуток перед сном. Сперва Феликс открывает окна, перед этим проверяя каждую дверь, дабы не получился сквозняк и никто не простыл; собирает мусор, упаковки, попутно подметает, в прихожей находится недопитый бурбон, что летит в мусорное ведро; кресла и подушки возвращаются в исходное положение; по всем поверхностям проходится влажной тряпкой; намывает ламинированные полы, не ограничиваясь лишь гостиной, окуная всё пространство в отдушку лимона; дальше пошли в ход тарелки с остатками шоколадного пирога, подсохший молочный смузи в стаканах и капли алкоголя в тумблерах. Вроде как закончил, а на часах только половина девятого. Кормить он гостей собрался блинами, однако там двадцатиминутное дело, они ещё и остыть успеют, сейчас приступать не вариант. Феликсу было бы здорово просмотреть мангу, которую он притащил с собой из школы, прочитанную уже шесть раз. Седьмой бы не помешал, а вдруг ему предстоит обговорить её с Чанбином. Он ради этого её и изучает от корочки до корочки, дабы зацепилось обсуждения. Мечтать, знаете, не вредно. Но она в рюкзаке, рюкзак в комнате, комната занята, заходить нельзя. Телевизор – единственное развлечение. А утреннее кулинарное шоу искусно занимает заинтересованного в этом деле подростка. Но ждать не приходится долго. Тень двери из гостевой мелькнула в боковом зрении, а оттуда выплыл растрёпанный Ли Минхо. Исподтишка, тихо, даже хлопка закрытия не слышно. — Доброе утро, — в пол голоса и слегка растерянно хрипит Минхо. — Доброе, — Ликс убавляет звук программы. — Я как-то не ожидал, что кто-то так рано поднимется, — он трепет волосы на затылке. — Я слегка задержался. — Вы с Чаном точно друзья, — в воздухе ловится недоумение. — Тоже мне это говорил недавно. Он, кстати, ещё спит, я не против, что вы остались. И Феликсу не важно какими судьбами. Замечательно, когда квартира не пустая. — Дождетесь завтрак? Я ещё, конечно, не приступал – не думал, что кто-то так рано встанет, — Ли младший смотрит, как парень напротив причесывает пальцами своё гнездо на голове. — Мы тут в соседней квартире, там ещё Чанбин с Хёнджином, так что не стоит, — Минхо, с легко приподнятыми уголками губ, выглядит совсем обычным и в приподнятом духе. Не злым, не раздражённым, как бывают многие по утрам. Разговаривает дружелюбно, и ему, кажется, не в тягость, что с ним вообще говорит незнакомый человек. В нём отображается что-то застенчивое, не такое в виде он стоит и мнётся, просто нахождения в чужом доме. Хотя это чувство должны испытывать, наоборот, двое взбалмошных подростком, Феликс не уследивший, а Джисон не причём, ему и так плохо было. Ну кроме того, что Ли старший с ним, видимо, пронянчился. — И их можно позвать. Как раз попробую загладить испорченную ночь. Если не против. — Ну, думаю, что они не откажутся. Тогда схожу за ними и вещами. Не спеши ни с чем, они те ещё копуши, — Минхо долго уговаривать не приходится, а Феликс одобрительно кивает, ловя каждую частичку собеседника, растворяя построенные стереотипы. Он в них сам никогда не верил, именно в те, где Белые принцы фигурируют в плохом свете. Сейчас откидывает бейсбольной битой на самое дальнее расстояние. Минхо уходит также бесшумно, как и появился, а Феликс остался с мыслью, что, мать вашу, Чанбин окажется в его квартире. В его квартире. Со Чанбин. Не подозревающее счастье для Феликса на протяжении четырёх лет. Flashback — Жиртрес, уже настолько оброс жиром, что и на физкультуру не можешь ходить? — шипел над забившимся к шкафчикам в раздевалке Феликсом его одноклассник. Первый день после летних каникул. Вторая половина учебного года. И третий год издевательств, вне зависимости перемешивания классов. Хюн найдет его везде. Всего две недели назад мальчик прошёл консультацию у врача, когда утром не смог подняться с постели. Колени ужасно ныли и согнуть ноги не получилось. Тогда он очень испугался и в истерике звал кого-то на помощь. Отец, ещё не ушедший на работу, сразу отвёз сына в больницу. Сильные боли одолевали его длительный период, и постоянно усиливались с каждой новой подножкой от одноклассников. Пинки по ногам, перегрузка, твёрдые приземления и новые синяки. Окончательный диагноз: гонартроз. Наследственность – основной фактор этого заболевания, подкрепляемый избыточной массой тела и вечным незначительными травмами. Однако родителям было легче посадить ребенка на медикаментозное лечение, чем на безопасную диету. Мальчик с густым опылением светло-коричневых родинок на лице, толстыми стеклами очков, где оленьи глаза, ставали огромный блюдцами, и избыточный вес. Обучение в младших классах тяжело давалось маленькому Ли Феликсу. Среди людей он особенно выделялся нестандартными веснушками для корейца, а в окружении детей всё было обычной причиной травли. Родители, не отказывающие ребёнку в любой пище, не обращали внимание на прибавление лишних цифр на весах. Неограниченные порции, годящиеся по размерам взрослому мужчине работающего тяжёлым трудом; фраза: «Доедай до последнего, нечего переводить продукты»; неактивна ежедневная деятельность; теперь с освобождённой группой на физкультуре и примечание в ней: «остеоартроз». Анальгетики и противовоспалительные средства составляли рацион одиннадцатилетнего Феликса, утоляя боль и чувствительность в коленях. Тогда можно было забывать про чрезмерную нагрузку, и вновь кушать вдоволь, пытаясь абстрагироваться от унижений одноклассников. Когда это всё началось? Кажется, веснушчатого мальчика недолюбливали всегда. Дети жестоки в любом возрасте. А вот Ли был хрупок душевно, хоть крупнее остальных. Насмешки продолжались, как и коленный хрящи разрушается. Тем более, когда этому способствовали удары по ногам. — Что, в спортивную форму не влезаешь, а в магазинах нет на тебя размерчика? — парень обильно плевался, заливаясь смехом, который подхватывали остальные. — Ты, когда в зеркало смотришь, хотя бы помещаешься? А точно, ты же и не видишь. Очки Феликса валяются где-то далеко, Хюн скинул их толкая мальчика, и, вроде, наступил на них. Новость о освобождение Ли их особо не обрадовала, ибо они лишились своего одного из объектов для «поржать». Бегали кросс, или прыгали на скакалке, или подтягивались, всегда был повод посмеяться, как Ликс много потеет, краснеет и как растянутая кожа трусится под футболкой. Не у кого отобрать одежду, пока тот будет переодеваться, и выкинуть в коридор, оставив Феликса в одних трусах на общее обозрение. Поэтому их не устраивал такой расклад, что он будет сидеть на скамейке. — Давай же, попрыгай для нас, — парень, стоящий за Хюном, приближается, пиная сидящего на полу. — Я сказал, подъём. Пухлый мальчик не поднимает на них головы, в его покрасневших глазах стоят слёзы, а губы под натиском зубов трещат в кровь. Он ничего не делал, просто зашёл забрать рюкзак. Его тянут за ворот рубашки, наигранно кряхтя. Ликс больше лишь в массе, но он знатно отстаёт в росте, что делает визуально округлее. Мальчика ставят в центр раздевалки, высмеивая, как он тянет подол вниз. — Давай, мушка, наше любимое, ноги в стороны, руки вверх. Много прозвищ имеется в сторону Феликса, каждое подчеркивает и подбивает комплексы. Мушка. Объяснение этому выдвинул Хюн. Лицо Ли будто облепили сотни мелких мух, подтверждая, что те садятся только на дерьмо, а значит мальчик уродлив и его можно так сравнить. «Даже природа посмеялась над тобой, так почему бы нам не поддержать её творения?» — Поторапливайся, раз, два, — отсчитывает хлопками Хюн, когда Феликс начинает прыгать, незаметно всхлипывая в себя. — Раз, два. Отдышка начинает заполнять горло, а колени неустойчиво трястись. Он утром выпил таблетки, что снимали отёки и расслабляли, однако нагрузки противопоказаны. Сегодня вечером у него ЛФК, которая должна помочь правильно распределить упражнения, дабы подвижность суставов сохранилась. Сейчас он слышит, как что-то неправильно щелкает при каждом приземлении ступней. Гогот заполняет раздевалку, перед глазами проносится вспышка камеры и в Феликса летит кроссовок. — Смотрите, как отпружинил, я успел это заснять, — пуще прежнего заливается другой одноклассник. — Ладно, короче, пойдём, — Хюн поднимается с лавочки, забирая пакет с спортивной формой, стоит звонку с урока прозвенеть. — А ты, — он указывает на Феликса, приказным тоном. — чтобы завтра на физру явился. Ясно? Ликс кивает, уже задыхаясь от нехватки всего, и воздуха, и води, и нормальной жизни. Из раздевалки выходят все толпой, пока позади мальчик падает коленями на бетонный пол, в припадке кашля и ноющих ног, который чувствуются лишь болезненным месивом. *** В больнице Феликса отругали, так как из-за перегрузки, хрящи не перестанут сплочённее тереться друг о друга, а мальчик весь день проходил ещё и без бандажа для правильной фиксации коленей. Все упражнения давались тяжко, в силу неподготовленности и веса. После ещё одной консультации с врачом, Ли было перенаправлено к диетологу, ведь такой груз продолжаться не мог. Семьдесят четыре килограмма при росте метр пятьдесят семь. Однако и теперь расписанному режиму питания никто не придерживался. Да, домработница готовила отдельно для сына хозяев, но рацион жена с мужем не изменили. Генетика играла не лучшую роль в жизни Ликса, так как сами родители не страдали лишним весом. Из дома не ушел хлеб, сладости продолжали заполнять шкафы, снеки для быстрого перекуса всегда присутствовали в гостиной. За ужином в тарелках родителей тушёная свинина в специях, их ребенок же перебивался пятьюдесятью граммами риса и отваренными овощами. Утро – жаренные тосты с джемом и чашка кофе с тремя ложками сахара и сливками, у Феликса – пресный кусочек отварной грудки и половинка вареного яйца. И дабы молодой организм сильно не стрессовал множество баночек с витаминами. Ли в них не разбирался, просто закидывая горсть в рот и запивая безвкусным зелёным чаем. Одиннадцатилетний мальчик сам себе внушал, что так нужно, он продержится, похудеет и станет здоровым. Но без поддержки в этом было невыносимо. Возле его шкафа обжили своё место напольные весы, с которыми Ли играл выдуманную игру. Он взвешивается лишь в конце недели и не подходит к ним раньше назначенного срока. В особо трудные дни правила игры менялись, что, если цифры достигли определенного числа, мальчик продолжает сдерживаться. Держатся долго у него не получилось, вечный голод преследовал даже во сне. Парень возвращал домой раньше родителей, а искусительная еда находилась повсюду. В тот момент шла уже третья неделя, но желудок брал своё. Ли загадал приблизительное число, которое должен увидеть на весах, чтобы не поддаться. В его понимании, каждую неделю у него уходило 2-3 килограмма, поэтому с таким учётом он и рассчитывал. Но тогда мальчик не знал, что вес имеет свойство стоять на одном месте длительное время, и такие кратковременные надежды может не оправдать. Ликс чуть не разорвал глотку в громких рыданиях, когда за четыре дня с последнего взвешивания ничего не изменилось, а только прибавилось. День выдался как всегда неприятным. Хюн не прекратил своих дониманий по поводу освобождение, хоть учитель и сам посадил Феликса на скамью. На этот раз делать его ничего не заставили, а просто затолкали под включённый душ, выключили свет и заперли. Просто. Да, просто. Вкинув все его вещи к нему, что те промокли, не оставив сухого места на скомканной ткани. «Лучше потрись, возможно, всё же смоешь свою уродливость» — кричал сквозь закрытую дверь Хюн, разражаясь своим скрипучим смехом. Ужасные эпизоды, как Феликс срывается и вновь переедает, воплотились в жизнь. Сахар убивал его тело, но лечил искалеченный рассудок. *** Новая порция анальгетиков, гора витаминов, стакан воды. Так начинается каждый его день, а вечер заканчивался посещением лечебной физкультуры. В промежутках спокойных минут заполняют скомканные стычки. Ликс продолжает не давать отпор, ему не позволяют открыть рот. Последний раз он пытался объясниться, что нельзя, противопоказано, когда его прижали к стене и приказали приседать. Хюн заткнул его свёртком из своих носков. Дальше слова не клеились с запомнившимся привкусом чужих ног. Пробная реабилитация должна продлится около шести месяцев, вот-вот пошёл третий. Диета проходит бесконтрольными срывами после взвешивания, а на утро он продолжает голодать. Ему стало проще с пониманием, что, если не есть вообще, можно скинуть быстрее. Феликсу стала нравится лёгкая тяжесть в животе. Когда туда не попадает еда, оказывается, не так сложно сдерживаться. Он каждый день убеждает себя, что поест завтра с утра. Утром, не чувствовалась потребность, надеется съесть что-нибудь в обед, в то время в мыслях слово «позже», а позже начинается уже вечером, когда принимать пищу не желательно. Вот Ликс и не желал. Все потребности он возобновлял витаминами, уверенный в их полноценной действительности. Однако и такое длительность свою не держит. Снова смешанные ароматы вкусной еды. Родители утроили какой-то дружеский ужин. Шум, пьяные голоса, беседы, забитый стол. «Почему они не отправились в ресторан?» — думалось Феликсу, пока он запихался листьями салата. Его обязательное присутствие, усугубляло выдержку. Он скинул около семи килограммов, плюс-минус. Осталось всего тринадцать. *** Зачем им требовалось четыре занятия физкультурой на недели? «Чтобы быть сильными, выносливыми и здоровыми» – твердил физрук, когда некоторые жаловались на очередном круге разминки. Феликс по указанию смирно сидел в дальнем углу спортзала. Его снова заставили переодеваться, но против учителя никто не попер. Поэтому однозначно его ждало навёрстывание в раздевалке. Мальчика не тронули после последнего урока пятницы. Хюн подошёл вплотную, снял очки с веснушчатого носа, плюнул на каждую линзу, вернув на место. Уходя, настоятельно рекомендовал явиться в субботу в три часа дня на площадку возле школы. *** Идти или нет. У Феликса всё равно не оставалось вариантов. Они его одноклассники. Они в любом случае до него доберутся. С такими успехами лечение проходило медленнее. По выходным у Ли визитов к врачу нет, весь день в его распорядке. Частично. В холодильнике стоит контейнер со стикером «завтрак», приготовленный кухаркой. Кусок огурца не охотно лезет в горло, но ему это требуется. Феликс прочитал достаточно статей, и, если он не будет питаться, всё, что он потеряет – мышцы, которые, наоборот, по чуть-чуть и упорно укрепляет, и замедленный метаболизм не станет расщеплять жиры в необходимом количестве. А с частым и долгим голоданием, организм только стремительнее начнет пополнять запасы, после очередного срыва. Его окончательное решение – всё же правильное питание, мелкие физические нагрузки, а суставы поддаются восстановления. Феликсу обещают утешительные прогнозы, если он продолжит в том же духе. Еда без специй и соли приелась кое-как. Ради похудения можно потерпеть. Ради здоровья можно потерпеть. Ради счастливой жизни – нужно потерпеть. Как и поход на спортивную площадку около школы. Добираться Феликсу недолго, приблизительно полчаса. Час, если общественным транспортом. Мистер Бёрн ему ни к чему. На улице людей мало, для улиц столицы это и впрямь практически пустота, – промозглый ноябрь не особо располагает к прогулкам. У школы подавно никто не водится. Под ногами слякоть и грязь, а Феликс надел самый обычный спортивный костюм и старые летние кроссовки, дабы не было жалко, очки на благо сохранить остались дома. Его вещи в любом случае испачкаются, во что-то стоящее выряжаться не требовалось. После школы, да, выстирывать пятна на форме приходилось самостоятельно, чтобы никто не заметил, а этот костюм пора бы уже и выкинуть. Вот и повод. — Мне, кажется, наши тренировки проходят не зря, — завил Хюн, стоило появится Феликсу в поле зрения пятерых парней, те стояли возле турников. — Его колени уже не соприкасаются с друг другом. Ли заранее знал, зачем его «позвали» именно на площадку, и страшно ему не было. Сколько он помнит всё, до жёсткого избиения никогда не доходило. Пенки – да, подзатыльники и поджопники – да, но явных и серьезный повреждений не наблюдалось. Сильнее было психологическое давление, которое мальчик стойко выдерживал и слёзы лились только первые несколько таких унижений. Феликс машинально сжимался и молчал в тряпочку, выслушивая грязь льющуюся потоками. Он не боялся их до заикания, его нагоняло жуткое давления, что поделать со своим бездействием ничего не мог. Феликс никогда не противостоял и не жаловался, однако и ему в этом деле не угрожали. Или уверенны, что ничего парень не расскажет, или в том, что им ничего не будет. Ликсу интересно, почему с ним так поступают, отгораживают от нормальных, выставляют недостойным для общения с остальными? Он хочет узнать на это ответ, поэтому и терпит. Но никто никогда не отвечает. Его пытались морально уничтожить, а он словно непробиваемый. Ему не то что бы нравилось своё тело, порой в нём было некомфортно, однако он воспринимал себя таким какой есть. Если ему хочется кушать, почему он должен прекратить питаться из-за каких-то там стандартов? Он же не виноват, что склонен к полноте, не виноват, что не хочет «потому что так надо» отказываться от радостей ради кого-то. Худеть веснушчатый решил не из-за вечного навязывания от одноклассников, а из-за обстоятельств со здоровьем. А, может, ему хотелось так думать, что это его решение. В него подкожно внушили ожидание, оно порой мучительнее. Не страшно быть искалеченным, загибаться в дальнейших действиях – вот что по-настоящему беспокоило двенадцатилетнего Ли. Кости срастутся, синяки сойдут, какие-то фрагменты затрутся, а будущее яснее не покажется. Он не узнает, сорвутся ли детские издёвки в более мощные последствия, и когда-то Феликса забьют насмерть. Возможно, он похудеет, возможно, нет, и тогда его терпение будет напрасным. Возможно, колени восстановятся, а, возможно, придется делать эндопротезирование, но парню не хочется ложится под нож. Возможно, его начнут воспринимать за человека, возможно, ему надоест одинокое скитание. Много возможно и возможностей, однако дожидаться их – вот, что пытка. Страх скоротечен, он появляется, отступает, у него разные причины и разное воздействия на человека. Ожидание долгое, всю жизнь люди чего-то ждут: пока дойдёт минута, наступит следующий день, станет лучше/хуже, когда закончится жизнь. Это чувство никогда не покидает разум, для кого-то оно подсознательное, что не замечаешь, а для Феликса – эластичная резинка в его руках, с каждым усилием, приложенным к натягиванию концов, кажется, что она вот-вот разорвется и хлястнет по коже чем-то конкретным, но нет. Хочется стабильности, нормальности, спокойствия. Всем когда-то надоедает, поэтому он привык ждать чьих-то действия, не идёт к ним сам. Он надоест – когда-нибудь дождется. Страх его не заполняет – ожидание припечатывает к его отголоскам, к своему сородичу. Но прижать в тиски не так уж и просто. Феликс останется на своей стороне, отрешённой стороне к негативу. Он радовался своим успехам. Всё остальное посредственно. — Результат не окончен, нужно продолжать, — хлопая в ладоши, и с гадкой ухмылкой, Хюн приближается к Ли. Веснушчатый смотрит упрямо, не отводя глаза, ничего не заходится в бешеном ритме, лишь немного давит преимущество в чужом росте. — Раз ногам мы помогли, стоит что-то сделать с этими сардельками. Феликс понимает, что тот говорит про его руки, скрытые под серой кофтой. Раньше, правда, весь опор приходился только на нижнюю часть тела, делалось оно быстрее и куда интереснее для остальных. Как можно было упускать шанс посмотреть на жир, ходящий ходуном – это же так смешно. А теперь, видимо, тем этого было мало, поэтому захотелось чего-то нового, и Ли определенно представляет, чего. Не зря же они и стоят возле турников. — Начнем с лёгкого, — Хюн хватает Ликса сзади за шею, придавливая вниз, и волочит за собой полусогнутого. — Пять подтягиваний и свободен. На первый взгляд, легко, всего-то пять, не двадцать и не пятьдесят, однако не для Феликса, который один раз сделает с натяжкой, и те по любому об этом знают. Ли ближе подталкивают к железной конструкции. Ладно, он покряхтит, над ним посмеются и отстанут, достаточно просто дать им, чего хотят, выполнять полностью не обязательно. Веснушчатый подпрыгивает, хватаясь за перекладину, и всё что у него получается – это повиснуть. Он силится, мышцы натянуты струной, что от попытки сводит бицепс. Неукреплённые руки ни в какую не хотят поднимать, даже локти не получается согнуть. А потом пальцы на трубе разжимаются, и Ли не успевает сообразить, он даже пискнуть не смог, ударяясь коленями в грязь. Раскисшая, холодная, вязкая смесь пропитывает серую ткань штанов, но Феликс не чувствует, его внимание сконцентрировано на горящей огнём пояснице – по спине прилетел хлесткий удар, чем-то тонким и тяжёлым. До Феликса доходит не сразу, что скрипучий звон не в его голове, а над ней, собравшись полукругом, заливаются в припадке смеха одноклассники, один из них держит розгу. Веснушчаты протягивается назад, дабы нащупать видимую пульсацию, получая новый ожег по ладони. Силы не жалеют, разгоняя палку до характерного свиста. Ли скрипит зубами, он держался до последнего, были безразличны издевательства до этого, такое уже перебор, мирится больше желания нет. — Смешно тебе, мразь? — Ликс приподнимает голову, посылая твердый посыл своих слов. Собирает силы по крупицам, он впервые намерен встать в их присутствии, не дожидаясь пока оставят. — Чё ты там вякнул? — Хюн с пеной у рта выхватывает длинную палку у другого парня и замахивается со всей одури. Феликс ловкостью не выделяется, однако ему хватает вовремя отклонится и подняться, чтобы не припало. Он перехватывает второй конец розги, дёргая на себя, и до треска натягивает ворот бомбера Хюна грязными руками. — У тебя уши прозакладывало эгом? — цедит сквозь зубы, он готов плеваться тому в лицо, но не станет. — Ещё раз замахнешь, у тебя повылетают не только пробки из ушей. Всегда мог так сделать, довести до полномасштабного конфликта, ответить грубостью на грубость. Ему нравилась мягкая сторона, быть паинькой, не высказывать агрессии и недовольства. Быть жертвой в эту характеристику не входило, но так получилось, противостоять в его выдуманной личности не предусмотрено. Играть на публику и потеху для чужого развлечения, притвориться беззащитным, он стремился, дабы его пожалели, увидели хрупкость. Цель стояла, Ли к ней шёл, однако никто не подошёл навстречу, всем всё равно. Смысла притворяться больше не имеется. Ему хотелось быть жертвой, в его представлении всё должно было наладиться. Он жил этим предоставлением. Ликса два одноклассника хватают за шиворот, заламывая руки, а ноги блокируют своими. Он трепыхается, старается ударить локтем, куда попадёт, изворотливости ему бы у кого-то занять. — Сволочь, рот открывать собрался, так стоит помочь, волать будешь как резаный, — громкая пощёчина прижимает щеку к зубам Феликса, а розга впивается в ляжку. Даже когда та отстраняется, есть ощущение, что она вросла сквозь штаны в кожу. Веснушчатый сильно жмурится и надломлено мычит, сдерживает рвущийся крик. Все пятеро продолжают ржать. На глаза наворачиваются слезы, в такой момент допустимо, нестерпимо выносить, когда будто кожаный покров расходится. Он старался отстоять себя сейчас, и продолжает пытаться нанести удары в ответ. — Попробуй сделать так ещё раз, и я пойду снимать побои, — этим грозиться Феликс мог уже давно, однако в ход пошло лишь сейчас. На нём иногда оставалось достаточно синяков, чтобы полноценно и неоспоримо подать заяву, а он всё выжидал. Дождался – дак называется. — А если я тебе ноги перебью, сможешь ли ты доползти для такого дела? Веснушчатый не понимает, или Хюн серьезно настолько тупой, что не представляет последствий, или делает всё на показ, дабы выгородиться ослом, у которого рога больше всех. В меру того, что они все не далеко отошли от раннего детства, больше всего, тот не знает, чем на самом деле могут выплыть его поступки, а минимум – его родители отделаться штрафом, на максимум, если Хюн всё же перебьёт кости Феликсу, ему светит до двух лет исправительной колонии. И знаете, даже за ушибы, родители готовы были бы засадить и испортить жизнь тринадцатилетним ушлёпку – у папы других бы слов не нашлось. — Шпана мелкая, что вы здесь устроили? — разносится устойчивая фраза, что поднявшийся ветер не заглушает её. Ликс плохо различает человека на расстоянии, но у того довольно таки внушительное очертания. — Иди куда шёл, лилипут, — Хюн отвлекается от нового замаха и тычет в неизвестного палкой, а к нему наперерез приближаются. Почему так назвали парня стало ясно в близи, тот был конкретно ниже Хюна, в свои года выросшего как фонарный столб, хотя казался явно старше. — Я тебе сейчас этой веткой попробую проткнуть мозг, и уж поверь, точно уверен, что он находится не там, где у нормальных людей, малолетка, — громовой голос оседает в ушах Ли, он не с басом и хрипотцой, твердость и уверенность ложится бетонной основой в нём. — Тебя чёт волнует что ли? — встревает один из одноклассников равняясь с Хюном. — Я знаю, что это спортивная площадка, для занятий спортом, а не отморозков, не знающих ей настоящего применения, — парень неожиданно выхватывает розгу, опешивший Хюн, чуть не валится вперёд из-за резкости движения, и спаситель (так его предпочел прозвать Ли у себя в голове) с размаху повторяет с каждым рядом стоящим то, что недавно делали с Феликсом. Одноклассники заливаются уже воем, потирая больные места. — Ты больной ублюдок, — Хюн кидается вперёд с напряжёнными кулаками, получая ещё смачный хлесток. — Пацана оставили, — он указывает на веснушчатого, а тот эмоций разобрать на чужом лице не может, он то и его толком и не видит, однако звучит вполне убедительно. — И сдриснули отсюда или я вызову ментов. Пауза слишком затягивается, когда Хюн метает ненавистные взгляды от Феликса к неизвестному, поэтому тот разгоняет розгу ещё раз. — Ладно, ладно, – Хюн отпрыгивает в сторону, соглашаясь поднимает руки, и взмахом подзывает за собой остальных. Напоследок тихо шипя Ликсу в лицо: — Ну, сука, ты ещё отхватишь. Феликс убежден, что дальше ничего не зайдет, с этих пор терпеть он такое отношение к себе не намерен. Любым способом отобьётся после нескольких лет травли, своя жертва ему спелых плодов не принесла, а только подгнивавшие и червивые. Намерения были у него, что кто-то да сжалиться или заинтересуется в нём как в личности, но оказалось жестокость – это врождённое, и стадный инстинкт тоже. — Ты как там, живой? — спаситель аккуратными шагами подходит к Ли, облокотившегося в скрюченной позе на свои полусогнутые колени. — Да, да, нормально, — Феликс всё же поднимает голову, лучше всматриваясь в парня, теперь расстояние позволяет это. А Ли собирает как по крупицам: большеватый нос, кругловатое лицо с квадратным подбородком, маленькие, но полные губы, что больше всего бросается в глаза – широкие плечи, плотно обтянутые черной водолазкой, а крепкий торс поражает до захлебывания. Веснушчатый тонет в разглядывании, не обращая внимания на то, что парень перед ним, всего на пару сантиметров выше. Хотя нет, внутри четко концентрируется на этом с восхищением. Маленькая деталь формирует весь ступор Ликса, ведь он будто видит божество, которое только что спасло его. — Спасибо, — с предвздохом выдаёт Феликс. Он не может оторваться от чужого тела, оно наводит будоражащее чувство. Не то что мальчик никогда не видел накачанных тел, в телевизоре их пруд пруди, но его поражает, что за него кто-то заступился, смог разогнать малолетнюю шпану, которая на минуточку побольше будет него самого, и вот что-то есть просто притягательное. — Ты это, поаккуратнее. Знаешь, стоит пожаловаться, избиение, да ещё и с таким орудием, совсем не шутки, — парень дёргает головой, стряхивая каштановую челку с глаз. Можно утопиться? А Феликс хочет в этой смоляной бездне. — Тебе, может, чем помочь? Скорую там какую-то? Что-то сильно напрягает или болит? Я просто спешу, а оставить тебя так, такой себе друг для моей совести. — Нет, всё в порядке, — честно, место от розги горит огнем, но в принципе как-то не удобно всё вот это вот, и приятно, что умереть можно. Парень куда-то торопился, однако остановился помочь. — Сам справишься? Эти ребята.. — Я разберусь, спасибо большое, не хочу задерживать, — а внутри кричит: погоди, остановись, дай насмотреться и упиться. — Извини, чертовски опаздываю, ты лучше обратись куда-нибудь, — он треплет поддерживающе по плечу, прежде чем сойти на бег в неизвестном направлении. Боже, Ли чуть не растаял от переизбытка внимания. С ним разговаривали как с обычным человеком, себе равным, не с отвращение, не высказывают высокомерие и своего превосходства того, что они худее, красивее, кожа у них чистая и бледная – никто пока не подозревал о силе переходного возраста, гормонов и эффекта бумеранга. Но парень удостоил его своим временем, чего так не доставало Ликсу. Домой Феликс возвращался на радостях, и не почём ему будущие разборки с Хюном, немного волновало, что он не узнал имени спасителя и, скорее всего, больше никогда его не встретит. Разбираться веснушчатый решил со всем и сразу, если до этого его эксперимент не углублялся в такие методы, то сейчас всё может измениться кардинально. Школу, конечно, менять не хотелось, всего ничего оставалось два месяца, перед тем как он окончательно её закончит. Вечером мальчик сразу перешёл к действиям. Он высказал родителям конкретную просьбу по поводу перевода в параллельный класс, дабы избежать прямого соприкосновения с Хюном. Ясной причины Феликс не назвал, но родителям её и не нужно было, они просто исполнили то, что хотел их ребенок. А в строку про причину, указали, что их сыну не комфортно в коллективе одноклассников и решением проблемы они видят лишь этот вариант. Сразу от него не отстали, Хюн выжидал на переменах, вместе со своей компашкой, Феликс тогда впервые влез в драку, а не просто получал побои. Откуда в некой степени вышел победителем, ведь наказание понес только Хюн, а дальше Ли с ним даже как-то не встречался. Было ли исключено, что в другом классе не окажется кто-то на подобие бывших обидчиков? В каждой группе есть риск присутствия таких, но не в том случае. К Феликсу отнеслись доброжелательно, он нашел для себя компанию, которая разделяла его интересы к манге и определённым жанрам. И он не понимал, почему не поступил так раньше, ведь намного лучше, чем скрывать за баррикадами учебников от остальных. Его похудение проходило плавно, где увеличились физические нагрузки на верхнюю часть тела, а анализы из больницы складывали успехи в отстранении вмешательства хирургов. Однако благодарность в этом он произносит для неизвестного спасителя, так как тот послужил для веснушчатого вдохновением. Его ну уж очень впечатлило телосложения парня, где определённо было видно упорный труд, и Феликсу хотелось так же. С целью добиться такого результата безвкусная еда становилась не такой уже и отвратной. К новому году его вес составлял 64 килограмма, что определённо приводило в восторг, он гордился своим достижением. А голову всё не покидал прекрасный парень, что с красивыми чертами стал снится по ночам, вместо страшной картинки про обжорство. Феликс стал чувствовать себя лучше, счастливее, ибо больше не ощущал зависимость от еды, она была лишь чем-то вкусным или приятным, но от неё уже не зависели эмоции. Зимние каникулы были чертой, перед новым началом. Так как осуществить поездку на горнолыжный курорт из-за проблем Феликса не представилось возможности, сыну организовали путевку с особой программой и вниманием к определенным проблемам. Все дети проходили курс лечения пусть то реабилитация после травм или же в целях укрепления здоровья, поэтому было достаточно легко найти себе друга, понимающего сложность такого. Именно там он встретил Сынмина, которого родителям нужно было куда-то отправить на время каникул, так как для того, чтобы оставить его одного считали слишком маленьким. Завертелось всё куда лучше обычного общения в лагере, что ребята обрели для себя нечто большее – они стали лучшими друзьями. Феликс точно знал какое учреждение средней школы выбрать, поэтому никаких сомнений у него не было, тем более с поддержкой в виде Сынмина. За два месяца Ликс скинул ещё шесть килограммов, окончательное обследование подтвердило минимальный риск ухудшения гонартроза. Однако от него полностью вылечится невозможно, поэтому вечным спутником для веснушчатого стал набор таблеток. Зато последствие в виде лёгкости в теле стал неким утешительным подарком. Он прочувствовал разницу, и что удержаться в таком состоянии очень важно. В связи с этим Ли не переставал тренироваться, а кушать он мог, что хотел, только в меньших количествах, чего стало предостаточно для насыщения. Образ парня не переставал держатся в мыслях как идол, и Феликс думал, что рехнулся, когда увидел знакомый силуэт. А после лицо вблизи откинули сомнения, но мальчик не решился подходить, вряд ли тот помнил жалкого толстуна, за которого вмешался. Зато прославленные Белые принцы стояли у всех на ушах, так Ли узнал имя своего спасителя – Со Чанбин. Время брало своё, как и взрослеющий организм, Феликс стал вытягивается, его вес стабилизировался, писклявый мальчишеский голос, перешёл в неожиданный грубый бас, и хотелось больше изменений, так привело к осветлению волос. Он продолжал восхищаться Чанбином, стал преданным фанатом, когда узнал о интересе того к футболу, подкладывал небольшие подарки под комнату с анонимной личностью. Феликсу так хотелось отблагодарить вдохновителя, что не заметил, как старший стал ему чем-то душевно дорогим. Влюбился – понял парень только после трёх лет наблюдений, так как словил желание оказаться за каменной спиной, в сильных руках и прижаться к чужим губам своими. Что почти сразу растопталось новостью о помолвке единственного сына и наследника PG Caltex и младшей дочери Sinokec. Однако любви к Чанбину это не удержало. End of flashback Теперь же парень мечты в его квартире, сидит на его кухне и ест приготовленные Феликсом блинчики. — Мм, вкуснятина, — сворачивая блин в трубочку мычит Бин, покачивая головой в такт своему звуку. — Спасибо, — заливаясь румянцем, Ликс выкладывает новую порцию на тарелку. — Это мы должны благодарить тебя, — уточняет Чан, широко улыбаясь. Белые принцы появились где-то через полчаса после ухода Минхо – он же обещал. Чан присоединился к ним почти в это же время, как и через несколько минут Чонин. Для полноценной картины пришлось будить Сынмина и Джисона. Так как все в сборе, Феликсу было вполне комфортно находится в такой компании. И что ещё лучше они даже разговорились, не обошлось, конечно, от небольшой неловкости, но она улетучилась вместе с рассказом что же их всё-таки привело к такому приятному утру. Естественно, вчерашний вечер. И вот просто восемь парней, которые по отдельности имели свою историю между собой, собрались в одной компании, чисто и без неудобства общаясь. Лишь Сынмин с подозрением щурится по сторонам, ему как раз такой набор не по душе, а Джисон как-то жмётся, словно чего-то боится. — Какие у вас планы на сегодня? — внедряется Хёнджин, который вызвался всячески помогать Ликсу. Работа у него заключалась расставить по местам продукты, в чём ним командовал веснушчатый. — Мы не думали над этим, — причмокивая апельсиновым джемом отвечает Чонин. — Кто-то будет омлет? — разворачивается от плиты со сковородой в руках Ли младший. — Не откажусь, – отзываются сразу шестеро парней. Гости не скромничают, и Феликсу это нравится, и только Хан молчит, тихо посербывая пусто чай. Веснушчатого это чересчур беспокоит. Его напрягает чрезмерная худоба Джисона, отказ от еды, нездоровая бледность и нестойкий иммунитет. Он определённо поддает сомнения про проблемы с пищеварением, потому что об этом по любому должны знать родители, но огромный набор снеков этому не соответствует. Феликс догадывается, однако хочет подступать аккуратно, он сам проходил консультацию с диетологом и психологом, он ознакомлен с неким схожеством с личного опыта. — Джисони, ты будешь? — тихо произносит Ликс, подходя сбоку моющего чашку Хана, дабы не привлекать внимания, заговоривших на заднем фоне. — Омлет на нежирном, безлактозном молоке, приготовлен на сухой сковороде. — Нет, спасибо, я не хочу, — парень легко отвечает, поворачивая голову с убедительно натянутыми уголками губ, Феликсу кажется, что они вот-вот задрожат. Это расстраивает, а от настаивания есть риск сделать хуже, но голодным Джисона оставлять тоже нельзя. Парень и так выглядит напряжённым, странно тихим, возможно, из-за остальных. Максимально осторожно, с ноткой заботы и не навязчивости, без лишних слов. — Джисони, давай разделим порцию, — Ликс раскладывает по тарелкам яичные квадратики. — Я тоже особо не хочу, но завтрак – главный приём пищи, а силы определённо нужны, — он закрепляет всё похлопыванием ресниц. — Пожалуйста, хотя бы один или два кусочка. — Хорошо, — Ли ощущает потаённый вздох, тревога усиливается от него. Лучше бы догадки не оправдались. — Как на счёт совместного похода в кино? — негромко выкрикивает Хёнджин, интересуясь мнением других. Видимо, они уже что-то обсуждают, пока Ликс отвлёкся. Завтрак получается занимательным, для внимательности Феликса тем более. Хёнджин был инициатором идеи, Чанбин согласился самым первым, а вот дальше стало куда интереснее: Чонин всячески отнекивался, пока Чан незаметно (для всех, кроме веснушчатого) не прошептал что-то на ухо, и тот кое-как высказал: «Я за»; Джисон продолжал вести себя незаметно, еле пережевывая небольшой кусочек омлета не поднимая глаз. Это казалось практически обычно, но вот взгляд, который держался на нём, был прилипчивым и любопытным – такое внимание оказывал Минхо. Ликсу пришлось переспросить у Хана мнение на счёт кино, и тот прежде чем ответить «Наверное, да», словил пристальность старшего Ли; Феликс же не мог упустить возможность сблизиться с Чанбином, значит определённо пойдет; Сынмин угрюмо поглядывал, пока ещё не растаявший даже в такой мягкой атмосфере, однако обаяние веснушчатого друга куда сильнее, и он тоже согласился.