Запах одуванчиков

      Тайга ничуть не изменилась с их крайней встречи. Только волосы забрала в причудливые баранки у висков, да сменила платье на мышиного цвета в белое кружево. Сидела у самой настоящей прялки, старинной, слегка обгоревшей по донцу, и вертела колесо, напевая незамысловатый мотив. Савва потоптался на пороге, стряхивая снег с сапог и любуясь тем, как ловко пальцы духа местности ткут ровную нить. — Хой тебе, хозяюшка! Рукоделишь? — Он приветливо пригладил кудри и напряг рожу, чтобы улыбнуться как можно шире. Пёстро-зелёные глаза Тайги будто бы невзначай мазнули по его фигуре и вновь обратились на веретено. — Принимай гостей да подать! Дров тебе привёз, — деликатно позвал Савва. — Дрова это хорошо, Яхонтов, — заметила она в сторону. — Под серёдку зимы самое оно. — Да как же под серёдку? Солнцеворота не было ещё! — Савва махнул посохом. Тайга удостоила его утомлённым вздохом. — Ты где был? С Велесовой ночи ни ответа, ни привета. — Болел, — не стал кривить душой Савва. Сначала не хотел говорить Тайге о своей беде, но что таиться от покровительницы Темноводной? — Чуть не сдох, ягодка. Она резко прервала прядение и повела бровью: — Всесильный Яхонтов и чуть не сдох, да как же... — Да вот так. — Савва вспомнил те слова, которыми Валера озвучил ему пропажу матери. Размотал шарф, чтобы она увидела тянущиеся по его шее шрамы в виде ягелевых веточек. Тайга отложила веретёнце и подошла к нему, вгляделась в понурую фигуру. Дунула колким смешком: — Отвага, как заболел, так сразу умер. Ты поаккуратнее. Обещал мне с три короба и ничегошеньки не выполнил. Где мои кувшинки с лотосами? Где наследница Василисина? Что там с твоим словом, с твоей небесной честью? «Издевается, — подумал Савва, посмеиваясь в кулак. — Значит, благополучна. Это хорошо». — Честь имею, — бормотнул в ответ, пока она разглядывала его со всех сторон, будто принимая заново. — Явился же. А что до небесного, так во мне его теперь немного осталось... пришёл вот искать сил у земли. — Он повёл посохом. — Отдай куртку и садись за стол, — обожгло внезапной милостью. Савва послушался — явно же не травить второй раз его собирались. Тайга сняла с посудной полки дутый глиняный чайник и зашуршала травяными мешочками, перебирая. — Чаем, что ли, угощать надумала? — не поверил своему счастью Яхонтов. Дух леса хмыкнула и залила пахучие травы кипятком из печного закопчёного чайника. — Знал бы, торт припёр. — Мог бы и так припереть. С дровами. — Принято! Учтено. — поддержал Савва. Тайга принесла чайник к столу и села напротив гостя. — Земные тебя прокляли. А ты у земли сил ищешь. — От добра добра ищу, — отвечал Савва, всё глядя себе под ноги. — И так ты у земли сполна присваиваешь — отца-лихолеса у Качурки отобрал? — Она поднялась и бросила с горечью. — Бесчинствуешь, а мы друг про друга чуем, духи, когда нас в природе меньше становится. Хорошо ли кабалить нашего брата, Яхонтов? Где твой верный Алеф?       Савва догадался, к чему она клонит, и сухо ответил: — Пока нет нужды, не призываю его.       Золото внутри зелёных глаз встряхнуло насмешливым калейдоскопом. — Так ты ему доверяешь? Боишься, что он тебя слабого сожрёт? А хочешь добиться равенства народов. — Подсела вновь, зажурчала чаем по кружке и бросила веско: — Знай, не бывать равенству, пока духи природы у вас за товар идут. И не было с той поры как пленили первого нашего брата. Отсюда и распря, и беды твои, Яхонт. Неравенство это, и равновесия тебе нашими страданиями не добиться. — Ты ж не ведьма, предсказаниями сорить, — прищурился Савва и покопал ногтем под ногтем. В том, что она говорила, таилась неприятная правда, и он чуял это мережкой. Настя Петровна тоже намекала на это, а он ерепенился. — Как пошёл новый закон, так вы взялись кабалить духов, — вела меж тем речи Тайга. — А защитить нас некому. Были Кочетковы, и тем Яхонтовы главу срубили.       Савва взбодрился. Вторая сногсшибательная новость за утро! — Кочетковы? А ну-ка? — Что тебе ну, — она подвинула дымящуюся чашку. — Пей. — Угумс, — Савва прихлебнул чай, показавшийся ему с оттенком чего-то знакомого, но в целом приятный на вкус. Пошлёпал губами. — Так что они? — Дружили с моими Лесными, задолго до постройки плотины. До Злата и Константина. Посох у них был, помню, памятный, красного дерева, с резным петухом в навершии и волосы до пят. Красавицы! Да не сошлись они с тогдашним Вием по части кабаления природных духов, попали в немилость и вскоре лишились посоха. Уж не знаю, что было молвлено, но обернулось это ведьмам Царёва большой бедой.       Савва слушал, забыв проглотить чай и вытаращившись на Тайгу. Хотелось спросить: «А что ж ты раньше молчала!» «Петух, ять, на палке, кому он нужен!» — Картинка его, гневного, в поисках материала для подложного договора, как реальная, встала перед глазами. Куда выбросил? В ворох другой утвари, точно. Искать надо там. И ведь ни сердце не ёкнуло, ни мережка.... Ох, Галатея Демидовна. Радужный пардус выйдет не главным тебе подарком на Новый год! — И... и что же? — Он сглотнул чай. — Леся в себе беду держала, а Пелагея Кочеткова ссохлась, как подрубленная берёзонька, и сгорела за год. Дочки же её волосы осыпались за месяц. Точно облучило. С тех пор они в нашу местность не совались, Яхонтов. Притихли под гнётом, и у моих Лесных друзей не стало. А Вием на то время Путята был. — Тайга выросла над ним, полная укора, и поджала губы. Савва хлебнул больше нужного, обжёгся, прокатил в желудок и крякнул от разлившегося в нутре жара: — Не беда, ягодка. Вернём. — Ну ты смотри, в каждой бочке затычка, — смилостивилась она. — Не пойму, то ли у Темноводной и впрямь добрый хозяин объявился? — Она бережно огладила посох с кубышкой, и взгляд её на миг наполнился мягкой грустью. — Как на ноги встал, пришёл сюда. Савва допил чай, брякнул чашкой о блюдце и подвинул Тайге. — Я... ближе к Лесным, чем ты думаешь. Она сузила проницательные глаза. — Может ты и прав, стоит тебе с землёй аксёновской пошептаться, авось ума прибавится, не одной спеси. Иди, медведь-шатун. — А? — Жар от заваренных травок наполнил Яхонтова так, что щёки зардели, а светёлка Тайги поплыла медовыми каплями. Слух обострился, разные, бывшие до того незначительными запахи ударили в нос, стало даже страшно, не вернулась ли болезнь. Савва схватился за сердце, но оно билось сильно и напористо, точно звериное. Смешливое лицо Тайги дробилось фракталами. Нет, его явно опоили. — Что ты сделала со мной? — хотел воскликнуть Савва, но вместо этого издал нечленораздельный рёв, напугавший его самого. Тайга нахлобучила ему на плечи куртку, обмотала шарфом, всучила посох и выпроводила за дверь.       Двое рыжих на дворе почти закончили с дровами. Тот из них, который звался Серым, обмахнул рабочие штаны и крикнул Яхонтову: — Я что подумал, я в город поеду, а ты до стационара как доберёшься? — А он через лес пешком отправится! — Хриплый и сильный голос Тайги прокатился по рассудку дробным стуком дятла. «Ну охуеть теперь, — бесконтрольно бредя по деревне и прижимая уши на собачий лай, дулся на Тайгу Савва. — Ничему меня, болвана, жизнь не учит. Кому доверился? Кем я сделался?» «...А ночью по лесу идёт Чернобог и собирает свежие души. Новую кровь получила зима и тебя она получит, и тебя она получит», — долбился пророчеством приставший мотив. Савва уже не противился, один шут, ни к чему бы это ни привело.       Потом он вразвалку дотащился до прилесного ивняка, и мглистая чащоба поглотила его.