Запах одуванчиков

28 декабря 2066 года, Пошново. «Я обещаю вернуться — никогда, никогда. Когда короткая осень горит небесным бледным огнем, когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда, и коль случится проснуться, мы никогда не уснем».       Вот ведь, прицепилась песня, и никак от неё не избавиться. Как душу настроили на канал, где она беспрерывно играет...       Со школьного выпускного Диня Капульцевич не чувствовал себя таким взрослым и самостоятельным. Но теперь он железно, адамантово — отныне станет жить по-новому. Более осознанно. Более ответственно. Более смело. Он будет идти к себе лучшему. Расти. Учиться, чтобы быть достойным Саввы. Он не вернётся к нему запуганным слабаком и элитной проституткой, как раструбили в тех новостях недельной давности.       Нет, лучше умереть на чужбине, вдали от любимого, чем поджать хвост и с позором пасть к его ногам! Зависимый. Трусливый. Беспомощный. Разве такой жених нужен Савве? Савве. — Не могу дать слабину. Не стану. Ты будешь мной гордиться. Только тогда. Только тогда... — Диня подставлялся буйным морским ветрам, ревущим в слуховом аппарате, и взирал на хрустально-зелëные ладони волн. «Лупят по камням, будто меня клянут».       Он не мог поступить иначе. Опасен для Саввы и для себя самого. Лакомая приманка в руках гадов. Он всё ему рассказал. А там: у Саввы команда в сто раз лучше, чем один недотëпа Диня. Да и Фатов... Вдруг он прав? Если у Саввы таких, как Диня, пачками по карманам, то зачем он ему... Нет! Нет. Нельзя думать о нём так. Нельзя верить таким лицемерам, как Фатов! Не лицедеям, именно, что лицемерам. Ради достижения желаемого он всё, что хочешь, соврëт.       А если правда... Это неважно. Ведь не Савва сплоховал. — Это я во всём виноват, — слова разметались по ветру. Диня подобрал солёную ветку и бросил её обратно морю. — Не злись. Я всё исправлю. Слово Яхонтова.       Куртку продуло насквозь. Решив добираться автостопом до Пошново — почему именно Пошново, оставалось загадкой для него самого — Диня ну никак не предполагал, что на юге, оказывается, тоже бывает зима. Он-то вообразил: круглый год зной, пальмы, персики, кукуруза, а тут ледяной и промозглый пяздец. Ещё и без снега! Снег виднелся белой поливкой по далёким горам. Но так было даже лучше. Преодолевать, так преодолевать. Зато море вон какое светлое, безлюдное и чистое, каким Диня никогда не видел его летом в детстве. Никогда, никогда... «Так дай мне воздух, и я стану тебе крылом. — Савва дал Дине воздух, подарил небо, но чтобы стать крылом оберегающим, надо окрепнуть перьями. — Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу. — И так ведь вышло! Бурю, ненастье. Своей глупостью. — Твое время течет за мной, как расплавленное стекло. — Стекло тех зеркал из Дома Некроманта, где Диня увидел их с Саввой прошлое! — Мои сны о тебе далеко остались внизу». — А ведь они должны были поехать вместе отдыхать на Мальшелы. Но уж вышло, как вышло. Эх, мама дорогая!       Отсутствие денег никогда не стесняет опытного скомороха. Деньги у Дини были. Зарплатные, на счету и притом, нормальная сумма с августа накопилась. Но он решил экономить и не светиться где попало. Мало ли, пригодятся. Голосовал на трассе под видом миленькой девушки, зачаровывал дальнобойщиков, чтобы не лезли под юбку, и, кокетничая, ехал с ними куда задумал. Те же дички-горнолыжники угощали Диню обедами. Он даже на склонах пару раз побывал за чужой счёт, но шутовской промысел это не порицает. Не у папы же просить материальной помощи? Да и стыдно было после такой-то славы. Изгой по собственному желанию. Но хватит. Больше никакой проституции. Лёгкий флирт не в счёт. Каждый раз под разными личинами Капульцевич-младший находил себе пропитание и компанию. Это днём. А ночью он летал ветром.       Эх, хорошо, догадался захватить из дому костюм! А то бы обледенел при первой же попытке набрать высоту. Спасибо Савве. «Ты оберегаешь меня даже когда не рядом».       Сегодня ветра особенно свирепствовали, и погода разыгралась нелётная. Ненастье какое-то! Надо было прятаться в тепло гостиничных подвалов мышонком, где Диня коротал ночи, но ему отчего-то было тревожно. Волнительно. Он не мог понять этого состояния — обычно оно предшествует судьбоносным моментам жизни. Вот так и приключилось, когда, после работы с веретеном Диня встретил в зимнем саду Савву. Но что сегодня?       Савва всегда говорил: если не летать, то хоть пройтись надо для здоровья. Диня оделся потеплее, переобул кроссовки на трекинговые ботинки — единственную покупку тут, в Пошново, да и то за наличку, подаренную спонсором. Замотал шею и пол-лица в широкий платок — мало ли, чьи прихвостни тут могут рыскать — и отправился изучать южную природу. Экотропа в ущелье, несмотря на зиму, оказалась живописной и туманной, в окружающей пасмурности таилось своё очарование. Влада бы оценила и обязательно взяла на заметку сочетание графитно-серого с молочным и мятно-зелëным — так выглядели каменные склоны, увитые плющом и мхом, местами, в низинах присыпанные снегом. Завораживающая красота! Диня смотрел, как пелена мороси висит на горе пластом войлока и плавно падает к ним, на побережье. Нужно было искать укрытие, и Диня поспешил в джунгли. Нырнул между двух толстоствольных платанов и попал в дебри ежевичника. — Ай! Да лють! Не колись!       Шипы хватались за куртку, и Диня старался не порвать её, но тщетно. Пара зацепок осталась. — Ну нет, так не пойдёт! — Стоя в окружении колючих ягодных кустов, Диня подобрал потоки и обратился ветром. — Вот же! С тропинки не сойти! Но тут хоть не дует!       Чуткая серна услышала его бормотание, сорвалась из укрытия и поскакала по камням, выводя к ущелью. Диня потехи ради решил её подогнать, но его потоки застревали в лианах, путаясь и тормозя. Да, был бы природным ветром, просочился бы и так, и так! Или опыта маловато?       Ущелье разошлось перед Диней клином, и он услышал шум воды. Внизу бурлила речка, такая же юркая и непоседливая, а выше по течению было нечто интересное.       Маленький водопад с заводью. Диня подлетел ближе и завис над местечком, очарованный его красотой. Из скалы над водопадом торчали причудливо изогнутые рельсы, вода огибала сваи разрушенного моста. Крупные валуны вокруг были рассеяны, как флажки на горнолыжной трассе, а поток играл с ними, маневрируя между и утекая к финишу — тихой, полукруглой заводи.       У Дини отчего-то разбередилось сердце. Он прежде не бывал здесь, и не знал о существовании этого места. Но будто бы оно казалось ему знакомым. Почти родным. Точь-в-точь как в берестьинском ботсаду... Он спешился, продрался через вездесущую ежевику и засмотрелся на чудо бегущей вниз воды.       Вот бы показать Савве! Мысли о нём приходили ответом почти на всë, что Диня делал или видел, но тут им словно бы было самое место. Словно бы Савва таился здесь, в этой строптивой, шумной воде, грызущей камни со звуком смеха Яхонтова.       Милый Савва. Диня ловко запрыгал по камням, держа баланс на скользких уступах. Под самым мостом торчали из воды заржавелые сваи, и одна из них оказалась ровно подпилена. Зачем? Диня приблизился и ахнул: оказывается там был бетон, внутри этой сваи, а на бетоне петроглифы. Диня поскользнулся и черпнул ботинком воды, пока старался разглядеть находку. Одна ладонь вдавлена в другую. Узкая и изящная в крупную, широкую. Большие пальцы направлены в разные стороны, нижняя ладонь левая, верхняя — правая. А под ними надпись, шероховатая и старая, как на той липовой коре: «Мэл и Гор. 1988 год». И сбоку, криво, острым по твёрдому бетону на одном горьком отчаянии: «Без тебя — бездна».       Почерк был Саввин. Кривой, непохожий, но его. Диня не ведал как, но сразу понял это. Проверки ради вложил свою правую ладонь в тонкий, скользкий от наростов тины отпечаток ладони Гора — линии сошлись, как под лекало. Да и чему было удивляться. Диня убрал руку. Вытер о штаны. Машинально потянулся к потайному карману куртки, где он хранил подаренный Саввой лоскуток от лётного костюма предшественника. Они мёртвые, прошлые, несчастные постоянно оставляли знаки в назидание себе живущим. Пытались предостеречь от старых ошибок... И наделали новых. «Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик, и зазвенят свиристели, как ледяная вода, за тем, что мы не допели, мой милый, что не узнаешь из книг, я обещаю вернуться в наше личное никогда». — И перед тем, как проснуться, я обещаю вернуться, — прошептал Диня бурной воде под промокшими ногами. — Слово Гелиодорского. — Кхм-кхм, — вдруг окликнул некто из-за спины, причём, тоже негромко — и как только шум водопада пересилил?       Диня обернулся и обнаружил на берегу человека. Светловолосого, с недлинной, ухоженной бородой и прищуренным правым глазом. Одет он был в джинсовую куртку и штаны — несколько не по погоде, но по виду не промок. Человек пристально, изучающе приглядывался к Дине, и во всей позе его читалось напряжение. Ясен, что ли? Да откуда...       Чтобы от неожиданности удержаться на скользком камне потребовалась вся скоморошья сноровка плюс небольшой «сатнам». Диня выдул себя из реки и прыгнул на берег рядом с незнакомцем. Отряхнул куртку, вытер септум и кивнул: — А я тут рыбу высматривал. Эту, форель.       Бородач стал ещё более заинтересованным. Вздëрнул крылья прямого, как у Дини, носа и открыл правый глаз. Лимонно-жëлтый. Пяздануться. — Денис... Ба, да что церемониться? — Он нервозно и властно скрестил руки на груди, точно бы заставлял себя идти на контакт. — Давай познакомимся. — А... Диня, — невпопад брякнул Капульцевич и потянул ладошку.       В ответ бородач снисходительно мазнул по его ладони, и тонкая рука прошла сквозь живую плоть подобно голограмме. — Горисвет.