Запах одуванчиков

4 января 2067 года, Мохика, Гуанкан. — Фу, ну и пекло! — А как ты хотел, это ж тропики!       Савва не успел и шагу с трапа сделать, как уже завладел Бляхиной тканой широкополой шляпой. — Вот мне панамка! — Эй, Бейби, отдай! — Подруга яростно вцепилась ему в голову. — Мне печёт! Отныне и до отлета объявляю эту шляпу моей собственностью, — провозгласил Яхонтов и, чтобы Бля от него отстала, радушно помахал темнокожим парням на парковке. Феде приехал встретить лично и, поскольку его зять работал у Саввы на линии погрузчиком, беспрепятственно проник на территорию аэропорта. Собственно, на погрузчике они и прикатили. — Hola, amigos! — завопил Савва, сбегая от припустившей за ним Капульцевич. — Шляпу отдай, засранец! — Fede! Enrique! — Mi querido jefe!       Обнялись, как родные, а потом прямо на погрузчике поехали к «Кадиллаку» Феде. — Хорошо ти приехаль! — на старательном родном, явно хвастаясь познаниями, порадовался Федерико. — Давно нье виделись. — Дела были, Феде, деваться некуда. — Тебье дела, si, а мы без папа.       Яхонтов засмеялся от его тёплого подкола. — Что с жильём? Придумали, куда нас деть? — Claro! Ми амиго Алонсо есть на самий берег океан, sabes? Бунгало. Весело, много молодёжь, мучос чикос, мучо бонита! Много выпивка, сколько хочьешьте веселье, клуб, музика! Sabes? — Ну малина, Феде! — оценил Савва, краем ума обеспокоенный их с Юлькой багажом. Как только он отвлёкся на «бруханов», она стащила обратно свою шляпу и теперь придерживала её рукой от ветра. Дорогих гостей погрузили в «Кадиллак», и автолёт, не дожидаясь багажа, унёс их по дребезжащему от зноя небу Гуанкана. — Феде, а наши вещи? — No te preocupes, jefe! Прьиедет. Хочу вас покатать до море cuanto antes.Чтобы ви нье теряли время для повеселья! — Феде засмеялся, обнажив ожерелье ровных зубов во рту. — Мог бы и порталом, а? — подначил его Савва. Он цокнул. — А как же красивое? Ти отдихать приехаль! — Да уж. Обнулиться. Федерико не понял этого слова, просяще уставился на Савву, мол, переведи. — Borron y cuenta nueva, Fede.       Он активно закивал и всю последующую часть пути говорил с шефом о бизнесе. Теперь, как и ожидал Савва, с этим возникли сложности. Мохиканские брухо тоже оказались признательны за подписание договора о равенстве, но отныне не могли больше промышлять ловлей природных духов. Савва же привёз помимо их с Бляхой задниц выход из проблемы.       Разведение и дрессировка домашних духов от потомства тех, что были выпущены в природу, могла стать неплохой кормушкой для Феде и его друзей. Домашние духи стоили едва ли ниже природных, а толку от них было больше. Взять тех же кочетковских пандусов! Иные, правда, и выкормленные с личинок оставались опасными при заездке, но эту вишенку на торте Савва решил оставить для себя. Заместо охоты — родео! И ничего не поменяется.       Под конец поездки у Саввы отпал копчик, а у Феде с Энрике глаза вовсю горели интересом. Да, диалог удался, и Савва был уверен, они наладят сбыт добби. Сразу после праздников.       Завалиться в бар, смахнуть со стойки песок, нанесённый кем-то с пляжа и попросить по холодному мохито для себя и Бляхи. Пора расчехляться! «Бакарди» с газиками благословенно провалился в желудок и сделал жизнь лучше. Савва чокнулся с очарованной морем Бляхой. — Я рад, что ты здесь со мной.       По её голубым радужкам пробежала колкость, из серии «о, как бы ты радовался иной компании», но Бля сдержала её невысказанной. Берегла его сердце. — За тебя, дорогой. — Тогда и за тебя, староста.       Бунгало было — халупа халупой, спасибо, что удобства не дыра в полу. Зато с полным баром местных горячительных, и вид из окон сумасшедший. Простор и синь! Савва с Бляхой накатили ещё «Бакарди», на сей раз, чистого, потом Яхонтов причмокнул и махнул рукой за порог, где бесновался прилив. — Айда купаться!       Сколько они вместе истоптали стран за время совместных отпусков — не перечесть. Но Гуанкан оставался особым местом. Должно быть, тут, в набегающих на берег песках Савва оставил частичку души. Зарыл, чтобы возвращаться, не иначе. — Ай! Холодная! — Да ты попутала! В самый раз!       Видеть, как она безупречно держится, смеется и щурится на солнце, смеяться вместе с ней и в то же время пытаться, рьяно, как и она сама, удержать в груди свинцовое, надтреснутое сердце. Солёная вода вымывает горе и приносит радость, и одна надежда на неё да на кутёж. Так они давным-давно привыкли лечить измождение и стресс. Две загнанные рабочие лошади в одной упряжке. Два одиночества. — Отдай шляпу, будь человеком! — Принесёшь мне коктейль, отдам! Ой, кажется, я соврал! — Бейби, иди в жопу! Отдай шляпу! — Ну ты уж определись, староста, либо то, либо то!       Она всегда, как ни крути, занимала сакральное место в его жизни. Отбиваясь от летящего в него песка, Савва молился, чтобы она поменьше думала и поменьше мучилась от назойливых привидений. Бля заслужила это солнце и этот смех. А вот шляпа — Савве. — Летим ночью на сейшен? В соседний отель? — Ха, а ты меня донесёшь? — Сама долетишь на ошейнике! Да, Симбу тоже отпустили. — Ленивый придурок! — Бестолковая стерва!       Оба знали, зачем они сюда едут. Оба рассчитывали заполучить это в лёгкую. Как никак, по юности даже соревновались, кто больший курортный блядун. Капульцевич побеждала потому, что обожала играть нечестно, и старалась спаивать Савву до асексуального состояния. Впрочем, при всём этом безобразии всухую он ей ни разу не проигрывал! — Ять, как тебе кажется, я не толстый? — Он, точно в дежа вю, тянул себя за цветастую гавайку. Этот диалог неизменно повторялся перед каждым сейшеном. — Для туристок среднего возраста сгодишься. — Бля расслабленно докладывала с гамака. — Да иди ты к Велесу!       Закат. Звёзды. Шорох успокоившихся волн. Людный клуб на берегу, куча распалённых, разномастных дичков. Музыка, долбящая по кишкам. Савва с приклеенной на морду улыбкой. Потоки алкоголя и минимум закусок. Бассейн с подсвеченными водопадами, снова барная стойка. Трёхэтажный фруктовый торт, залитый ромом. Сет из подожжённых коктейлей, распитие на брудершафт и совсем вблизи — обтянутые тканью лёгкого платьица чьи-то сферически-феерические буфера. Савва тянется и будто случайно лапает. Ему в ответ тычок в бок: — Бйб, ты ахъел? — О, прсти, обзнался.       Гавайка нараспашку, кто-то гладит и трогает, кто-то тянет танцевать. Савва обнимает в ответ — обеими руками — привлекает, опять же, всё равно кого, и под всеобщий хохот получает массаж лица мячиками упругих ягодиц — справа и слева. — Девчки, а двайте, я ндую щёки, а вы ппробуете жопми их чпокнуть?       Затея так себе, но для пьянки самое то. Савву давят ягодички, и он выдерживает натиск под аплодисменты. Опять он король вечеринок. Косым глазом находит Бляху. Ту коллективно носят на руках над помостом, уходящим в море. Один пьяный мулат спотыкается, но ловит её, дико хохочущую. Сердце пропускает удар тревоги. Бляха допивает несчётный лонг и целует мулата. Всё хорошо. — А двайте, — орёт Савва, — танцы на рздевание! Кто упал, тот бегает голый!       Его идею поддерживает вся вечеринка и превращается в вакханалию. Савва уже совсем пьян и спасает из-под чужих ног смеющуюся голую блондоску. — Ять-хуять, Бля Алксввна, ккого хуя! — Оставь мня, пердо! Ой, Педро!       Он еле находит её платье и напяливает ей на тело, как рядит змею в сброшенную кожу. — Дур-ра! — Псти мня! Я играю п твим првилам, нет?! — Бля, ну ты, бля, нарезалась. — И что? Я хчу збыться! Я хчу... — Она собралась с силами, чтобы рявкнуть ему в лицо: — Жить!!! Так резко и зло, что он отпустил её руку. — Д живи, кто те не даёт.       Она вряд ли слышала это. Получив свободу, ускакала в толпу и потерялась там.       Жить. Хорошо бы. Савва с трудом обвёл глазами бар. Куча весёлых отдыхающих ребят. И всё у них впереди, вон, как прыгают, счастливые. А Саввино счастье... Кончилось. Вот так. Было и утекло, оплавилось свечным воском. Как он и предрекал. Невольно взгляд цеплялся за лица, и среди них не было ни одного с разными глазами. Ни одного гетерохрома на толпу! Все какие-то больно смуглые. Не то, чтобы дурнушки, даже наоборот, но... Но. — Эй! Эй, — его поймала за руку одна из девчушек, миленькая и манерная, с ловкими пальцами. Кажется та, что сидела на нём булками. — Еres guapo, me queres? — А чво бы и да, — промямлил Савва и перевёл ей, сморщившей курносый нос, — si, quero, mi belleza.       Она, недолго думая, захватила его в плен поцелуя и рукой, нашарившей серёдку шорт, дала понять, что готова на большее. Савва потёрся пахом о её ладонь, зная, что отработает ночь, как десантник, и она обвела языком вокруг мочки его уха, приглашая уединиться. Не спросив даже имени, так то. Он потащил её на пляж и дал опрокинуть себя на песок. Девчушка тотчас оседлала покорного Савву и, сбросив топик, положила его ладони себе на спадающие набухшими каплями груди. Савва притянул её, припал к соскам, наслаждаясь их нежностью и твердостью, и...       Отпустил. Упёрся головой в грудь. Вздохнул. Виновато глянул на растерянную девушку. Одной рукой нашарил и вернул ей топик, с шёпотом «perdona» вылез. — Иди, веселись. Не сегодня, прости, милая.       Она пыталась удержать руку, даже ругаться начала, но Савва побрёл прочь по прибойной полосе. Сандалии вязли в песке, и он, намочив задницу прибоем, сбросил их. Пошлёпал дальше босиком, шатаясь и глядя в ночное море. Оно где-то там сливалось с небом, утыканным звёздами, не разглядеть той мнимой грани. Словно Саввин воспалённый взор утекал в бездну.       Словно всё утекало в бездну.       Разгулявшийся ветер дул непрерывно и ровно, пассат какой-нибудь, вряд ли, самум. В Мохике самумов не бывает. «Почему он бросил меня? — надуло в мозг. — Неужели, без меня лучше?»       К Велесу. Савва устал идти и опять упал на задницу. Позволил ветру развевать полы расстёгнутой рубашки. В чёрном горизонте вдали не читалось ничего. Бездна молчала, а Савве хотелось кричать. Жить.       Он вытерся песком, забыв, что руки грязные, и песок, попав на роговицу, сильно защипал её. В ответ заныла душа и морская соль смешалась с солью нестерпимой боли. Тихие, заплетающиеся шаги возникли у самого уха, и Яхонтов хотел прогнать назойливую девушку, когда рядом вдруг сложилась другая женская фигурка. Прильнула к плечу. — Я не смгла. — М? — Он поймал ладонью взмокшую от пьяной испарины Бляху. — Я... Нэ мгу так. — Еле фокусирующие глаза подруги нашли Саввины и замерли, всматриваясь, будто по-новой изучая. — Нэ мгу. — Я тоже, — признался он и водрузил ей руку на плечо, защищая от ветра. — Мнэ больно бз неё. Я... Чдовище. Я зслуживаю одночства. Эт я её предала. — Слшай, пркрати! — вразумил Бляху Яхонтов. — Ты нэ винвата! Она сама! Тбе ндо пъебаться. И всё прйдёт. — Нэ мгу, — повторила она. — Нэ мгу бз неё. Слшй, Бейб, я Галтею бортнула. На Шбше. Она классная, но... Майка...       Тут её совсем распидорасило, и она бурно разрыдалась у Саввы на груди. Яхонтов сперва пытался успокоить эту перебравшую, но слова находились какие-то дурные и никчёмные, и в итоге он сам от них разрыдался. — Мнэ нэ ве-зёт, — слушал Савва сквозь стоны. — Я нсчаст-ли-вая. — Д ккая мразь тбе скзала? — возмутился он. — Пра-зорка. Из Ззбруй-ска. Хвя-доська. Нет мне счастья. — Да пчему?! — Нэ скжу. Пхуй. Так и есть, Бейби, так и есть... — Ну нэт, нихуя! — Он отодрал её от себя за плечи, и в этот самый миг словил подмену — показалось, что Динька опять чем-то расстроился, такое сходство почудилось между ними. Хотя, чему удивляться, сестра ведь. — Ты счстливая! Ты моя палка-выручалка. Тбе ж всегда везёт в пргворах! — Хйня, — она замотала головой. — Я бы без тебя погиб.       Юлька подняла глаза, мокрые и ласковые, даже в ночи и в потёках туши проникновенно голубые, и шепнула: — Если бы ты погиб, то я бы тоже.       Он замер, разглядывая её, верную и прекрасную, и наполняясь теплом изнутри. Словно трещины усталого, истерзанного сердца заливал разогретый одуванчиковый мёд. — Видшь, кк нам пвзло? «Юлия, — попёрли мысли вразброд. — Она в июле родилась, хоть и лев. А так-то Гелиодорские приходят в августе. Могла бы зваться и Августиной».       Смутное чувство заворочалось на мережке, как если бы открывался замок от старой двери. Савва сморгнул эти размышления, для них будет и время, и трезвость. Всё будет. — Юль. — Шо? — Хошь, переспим? — Аха, Дрокину пчали прбудет! — Да пхуй на Дрокна... — Савва завел её спутанные волосы назад и у самого лба на коже приметил выбеленную метку. Гелиодорская. Родная. — Пхуй на всё. — Она смотрела, не мигая, и в глазах её плескалась нерастраченная нежность. — Ну шо мы, не люди, шо ли. — Хчу. — Савва поцеловал её в белое пятнышко и деликатно провёл пальцами по влажному лбу. — И псть Дрокин обсрётся.       Она подалась вперёд и нашла его губы. Скривилась, сплюнула на сторону. — Яхнтв, блять! Ты тут песок жрёшь? — Я в дтстве тлько этм и знимался, — Савва поймал её на руки, и платье второй раз за ночь скользнуло прочь через белобрысую голову. Юля мягко пробежалась пальцами по плечам Саввы, избавляя от рубашки, и, дразня, заводила по шерсти. Сбежала к груди, прихватила болтики — бережно и небольно. — Медведь пушистый. — Заткнись. Хочу.       Пригоршня морской воды по лицу, поцелуи каждого пальца в благодарность за умывание и вкус губ, солёный, как жизнь. Она классно целуется. Она всё делает классно. Шорты, набрякшие в приливе, становятся донельзя лишними, и Савва путается в них, стараясь избавиться. Член ведёт по кубикам её живота, она перехватывает и оценивает: — Не ткой он и маленький. — С чво ему быть маленьким, пьяная ты лошдь? — Тщ-щ.       Конечно, ей интересно, что там набито, как и Савве — насколько кисленькая у неё ягода. Она обводит языком под кожицей, очищая, и приглядывается, пока Савву накрывает истома. — Муха? Тут муха! — И... коловрат. — Ох, Велес! Ты сделал это! — Думала, мне слабо? Ну, тихо. Где ты там...       Он следует вниз по её телу, обнаруживает щёлку и заводит туда пальцы. Облизывает. Кисленько. — М-м-м. — Решает попробовать сам. Юля прикусывает губку и попискивает от наслаждения. У неё и писечка классная. Такая аккуратная, так и зовёт внутрь. Кто бы сомневался. Леди совершенство. Савва целует и прилаживает язык к горошинке у ворот, пробует глубину пальцем. Там влажно, как в море, и так же приветно. Напор долбит, удержу нет, Яхонтов, найдя подёрнутые удовольствием полуприкрытые глаза Юли, подтягивает её и входит по-настоящему. Ныряет в глубину. — Ах!       Собирает ладонями миниатюрные белые груди с крупными сосками, почти намёк на женские, и находит ритм. Она сжимает его бедра своими, провожает их совместное движение. Блаженство накрывает не столько от близости, сколько оттого, что это близость — с ней. Савва старается ради неё, и звёзды наверху, над ними, легонько шепчут — вы справитесь. ... «Опять долбят музыку! Задолбали!» — Диня Капульцевич ворочался, ворочался, не в силах заснуть от звуков пляжной вечеринки, потом раздавил москита, понял, что высох от жажды и дотащил мослы до мини-бара. Влил в себя бутылочку колы и уж теперь уснуть точно не смог, кофеин дал по шарам. За окошком бунгало Санчес веял бриз, море шуршало песком и камешками, и немного прогуляться показалось отличной идеей. Обычно это помогало и от бессонницы, и от лунатизма. Диня набросил шорты, вделся в кроссовки и вышел на пляж.       Несмотря на шумный праздник, на побережье было здорово. Ночь, звёзды, длинная полоса песка, уводящая вдаль, и полная свобода. Диня немного размялся на помосте своего бунгало и побрёл гулять. Могучий Стрибог трепал пальмовые листья, Динину майку и отросшие волосы. Приглашал в полёт, но Диня придерживал себя для завтрашней тренировки. Умиротворение овладело им. Всё же, хорошо погулять, когда уснуть не получается!       Вдруг приглушённые ветром стоны и рычание привлекли внимание Дини. Кто-то бурно занимался любовью на пляже. — Да шо за пекло! — шикнул он, уже приметив вблизи, прямо у линии прибоя сплетённые фигуры. Решил не мешать, но зачем-то пригляделся. Широченная, обросшая спина парня показалась болезненно знакомой. Да не могла не показаться! — Ох, я-а-ать! — кончал он, как всегда со звуковым сопровождением. — Юля Алксеевна, хо-ро-шо-то-как! — Нет! Стой! Сукан! Я до конца не кончила! Стой! — задыхалась девушка голосом сестры. — Не мгу... П-прости-и-и!       Осознание подкосило Диню, и он упал на четвереньки. Побежал оттуда всё так же, на четвереньках, потом выправился и понёсся ураганом. Прочь.