И жить торопится, и чувствовать спешит

Когда Владимир проснулся, за окном уже стемнело. Спальню освещала лишь одна свеча. Плечо уже почти не болело. С того дня, когда доктор навещал его последний раз, прошло несколько дней. Ленский вышел из спальни и направился в гостиную. Он выспался и хотел чем-нибудь занять себя. В гостиной было пусто и темно. Двигаясь медленно, прощупывая пальцами стены, чтобы никуда не врезаться, Ленский дошёл до фортепиано. Он был удивлен найти музыкальный инструмент в доме этого чёрствого сухаря Онегина. Ленский медленно присел на стул. Его ноги нащупали педали. Парень тихо открыл крышку инструмента и провел пальцем по клавишам. «Пыльные. Давно никто не играл», — подумал он. Глядя на блестящие, переливающиеся под светом луны клавиши, он не мог устоять перед искушением исполнить что-то. Вспомнились уроки игры на фортепиано из детства, когда пузатый неуклюжий гувернёр из Франции учил маленького Вову правильно ставить пальцы. «Рука должна лежать на клавиатуре изящно, но властно. Как будто в любой момент, если тебя остановить, скульптор может, глядя на твои руки, создать шедевр античного искусства. Ты должен демонстрировать инструменту своё доминирование. Борись с молоточками, бьющими по струнам. Подчиняй их себе!» — говорил в давние времена учитель по-французски. Настроение у юного поэта было спокойное и меланхоличное, поэтому выбор пал на один из ноктюрнов Шопена. Изящные пальцы аристократа медленно опустились на лакированные клавиши. Первый звук не был очень красив, потому что юноше нужно было приноровиться к старенькому «Блютнеру» было непросто. Однако когда полился голос мелодии — в доме даже время замерло, чтобы насладиться этой красотой. Ленский от старания даже приоткрыл рот, поскольку носом дышать было просто невыносимо. В музыку он вкладывал все свои переживания по поводу Ольги и Онегина, самых ярких людей, фигурирующих в его жизни последнее время. Душевные муки достигли своего апогея в выразительной кульминации. В этот момент на нежной бледной щеке поэта заблестела слеза. Его глаза были прикрыты. Густые черные ресницы чуть дрожали. Черные волосы, взлохмаченные ото сна, лежали на его утончённых плечах и прикрывали скулы. Онегин тем временем, отвлеченный от своих дел внезапным концертом, разгоряченный вышел в гостиную. Поскольку он хорошо ориентировался, он пришёл сюда без свечи. Он замер, облокотившись на дверной косяк, оставаясь в тени и незамеченный пианистом, стоя позади него. Последний звук растворился в тишине. Ленский не смел дышать от восторга. Давненько он не садился за инструмент. Дрожащие руки медленно опустились на колени. — Я тронут, — каменным голосом отозвался Онегин. Ленский вздрогнул от испуга и обернулся. — Как давно ты здесь? — Практически с самого начала. Ты не говорил, что играешь. Какой это композитор? — Стыдно не знать! — горячо воскликнул Ленский. — У тебя, дружище, нет чувства юмора. Я прекрасно осведомлен, что это Фредерик Шопен, — пафосно произнёс Онегин, опаляя щёку Ленского горячим дыханием. Евгений подошёл к нему практически вплотную и упёрся руками в банкетку, на которой сидел юноша. — Шутить научись, а потом выёбываться будешь, — усмехнулся Ленский. Внезапно Онегин одним движением заставил Ленского подняться с банкетки, — видимо, организм Володи ослаб после ранения, и тот сильно похудел, — уселся на неё сам и с силой посадил себе на колени юношу. Ленский даже не успел возмутиться. — Рука должна лежать на клавиатуре изящно, но властно, сладенький, — прошептал Онегин на ухо приятелю, — исполни что-нибудь из Дебюсси, люблю этого композиторишку. Ленский, продолжая густо краснеть — благо, в темноте это было незаметно, — старался прекратить контактировать с телом Онегина, однако тот, видя бесполезные попытки юноши, только сильнее обнимал его. — Я… я не знаю ничего из Дебюсси, к сожалению, — дрожащим голосом произнес поэт. — Хорошо, — на удивление ласково произнес Онегин, — какую альтернативу предлагаешь? Ленский задумался. — Можно Равеля, Мориса Равеля. — Валяй. Парень неуверенно заегозил на коленях Онегина, стараясь найти более комфортное положение. Затем его руки дотронулись до клавиш и полилась нежная, совершенно невинная и прозрачная мелодия. В какой-то момент Ленскому даже удалось абстрагироваться от мыслей о том, что он сидит, черт возьми, на коленях человека, который должен был его убить на дуэли. На середине произведения поверх правой руки юноши легла рука Онегина. Она была горячая, на ней можно было заметить выступающие вены. Другой же рукой Онегин придерживал юношу за плечо, обнимая. — Давай ты будешь отвечать за изящество, а я за властность? А то со вторым у тебя явные проблемы, — усмехнулся Онегин, утыкаясь носом в темные кудри Ленского. В этот момент в душе поэта что-то ёкнуло. Как будто с глаз пала пелена и он прозрел. Он понял, что рядом с Онегиным ему комфортно, как ни с кем другим. Он чувствует, что не хочет прекращать этой тактильности. Ему хочется, чтобы далеко не только в музыке Онегин отвечал за властность. Ленский мечтает, чтобы Онегин доминировал. Спустя какое-то время Онегин нежно провёл пальцами вдоль руки поэта, вызывая у того мурашки. Своими губами он нежно коснулся виска Ленского, от чего юноша был готов мурлыкать, как кот.