Биекция

Легко говорить, когда речь не о твоих страхах.

***

Чонгук часто корил Тэхена за страхи, думал, что так учил того не бояться. Не бояться пятен на рукавах пиджака, отметок ниже показателя «Превосходно». Не бояться довериться тому, кого любишь. Они не могли долго оставаться в кабинете химии, как и в любом другом. Оттого прятались в тени магнолии. Она цветет -обычно- в мае, но, если очень повезет, если звезды сойдутся как надо, а молодые сердца, действительно, влюбятся, то может распуститься и в сентябре. В воздухе постоянно что-то звенело и щебетало. Что-то все время играло с их волосами. Тэхен пальцами разглаживал нежные розовые лепестки, а Чонгук не особо нянчился: срывал прямо бутонами и Тэхену крепил за ухо, лепестки осыпались — щекотали. Тэхен сквозь смех сопротивлялся: — Ну ты чего? Совсем же не идет. А Чон лишь щурился в лицо неуемному солнцу, шептал: — Ты чудесный. И руки застывают в потоке между мыслями и чувствами. Тело, будто и вовсе от Земли отрывается. Чонгук тянул его за школьные брюки: — Иди ко мне. Тэхен смотрел на песок под Чонгуком и водил головой, -и так ведь- себя пересилил, на корточки сев. Гук тогда просто подползал, уже запачкавшись, и прислонялся щекой к ноге своего Тэ. — Дай себя поцеловать, — в глаза хитрым блеском своих. И Тэхен велся. Он ведь доверял. Наклонялся, а уже спустя мгновение — тоже пачкался. Вскакивал, злился: — Чонгук, ты совсем дурак? Меня дома убьют, не плачь потом. У Чона губы бантиком и бровки друг к дружке, обыденно-обиженно так морщится: — Ты так боишься жизни, что лучше и не жить вовсе, — нижняя губа вот-вот вывалится. — Я воспользуюсь твоим советом, спасибо. — Тэхен знал, что Чонгуку сложнее. — Папа спрашивал: не появилась ли у меня девушка, — говорил он, разглаживая следы молодой любви на шее. — Я сказал, что, мол, да, с параллельного класса. — У Чонгука был всего один страх, который не должен был так быстро их уничтожить. — Просил познакомить. — Попроси Наби, она хорошая актриса. Не зря же в Макбете играла. — Я не смогу. Я ведь… тебя люблю, — и самому от слов нелегче. Чонгук всматривается в спокойный Тэхенов взгляд. В мужской, и столько всего для себя там нашел. Себя самого. У Тэхена родители, кажется, еще давно догадались, школьные слухи слышали, но делать ничего не делали. А как еще быть? Это ведь надо общаться; говорить по душам. Форма или содержание — вот в чем вопрос. Один из важнейших. Родители Тэхена, определенно, отдавали предпочтение первому. А Чонгук в нем разглядел второе.

***

Тэхен просыпается в своей квартире, в ней куда больше принадлежащих ему предметов, но они не его. Самое почетное место — семейное фото. — Господин Ким, ваш кофе готов, — голосовое сопровождение нежным, но по-прежнему искусственным голосом оповещает Тэхена о кружке горячего эспрессо. — У Вас на сегодня встреча в без-пятнадцати-двенадцать. Тэхен не видит смысла благодарить машину. Благодарность — дело сердечное. Но отсутсвие того он замечает не у машины, а у себя самого. У нее то оно, наверняка, есть — из циферок и кодов. Фотография брата снисходительно смотрит со стены в коридоре, все еще улыбается. Удивительно, человек наделил мозгом его кофемашину, но до сих пор не решил, как спасать людей с множественным кровоизлиянием. Там, где присутствует человеческий фактор — нельзя что-либо предугадать. А значит и кода для этого быть не может. В Кабинете Тэхена все куда проще, чем у отца. По его логике — чем меньше кресел и стульев он оставит — меньше окажется людей, которые захотели бы здесь задержаться. Осень вырисовывает узоры на окнах, документы — иероглифы. Почта разрывается от писем, борящихся за его внимание. Работать там, где ему не нравится, чтобы жить там, где не нравится, чтобы кормить свое тело, которое ему -тоже-, к слову, не нравится… Это не то, о чем он мечтал. Это не то, чего он хотел. — Разрешите? Чонгук приземляется в кресло, к счастью, не столь вычурное как в кабинете отца. Тэхен долго выносил отсюда всю противную ему мебель. Когда в кабинете остался лишь стол, отец его вразумил. Тэхен откладывает ручку и робко так поглядывает в чужие глаза. Его мечта вернулась, сидит напротив, наблюдает за происходящим сквозь капли за окном. Вернулся, забыть не мог. Видите ли. Они молчат с пол-минуты, настраивают поврежденные контакты. — Я часто вспоминал, как Бэкхен мне тогда по челюсти проехал. — Ты заслужил. — Не то слово, — он как-то глупо улыбается. — А еще я вспомнил, что у нас так и не было нормального свидания. — Хочешь меня пригласить? Куда? Чтобы в сети были фотографии под лозунгом: «Сын Ким Джихека и его новый помощник попивают шардоне в отблесках свеч»? — Выдержишь? — в голосе Чонгука нет упрека, он говорит просто и без намерения задеть. Тэхен водит челкой из стороны в сторону. Разумеется — нет. — Поехали ко мне. Я снял приличную квартру. С панорамными окнами, ты, помнится, о таких мечтал всегда. — В моей они теперь тоже есть. — А как же ванна в форме лилии? У Тэхена, кажется, зрачки дергаются. Ванна ему эта вряд-ли уже нужна, но Чонгук ведь помнит, и от этого улыбка сама на лицо лезет. — Я ее, признаться, искал долго. Думал уже на заказ делать. Посмотришь? — Направляйтесь работать. — Тэхен улыбается куда-то в кулак, которым подпирает голову. — Господин Чон. — Принято, босс. Ненатуральные дураки.

*

В квартире Чонгука все совсем не как годами раньше было в его комнате, где Тэхен помогал ему смириться со своей сексуальностью. «Это как любить самого себя», — шептал он. «Как самому себе делать приятно». Нет тех постеров с Джоном Траволтой и фотокарточек из «Однажды в Америке», которые за двумя парнями наблюдали. Чонгук проходит на кухню и, Тэхен действительно удивляется, готовит им ужин. — Ты теперь еще и поваренок? — Уроки Гордона Рамзи даром не прошли. Тэхен снимает с себя пиджак и вешает на спинку стула. Все вроде и просто и так обыденно, что даже непривычно. В руках Чонгука ловко режется утиная грудка, масло шипит и квартиру обволакивают сытные запахи. — Можешь выбрать нам музыку. Ты все еще слушаешь The Beach Boys? — Уже года четыре не слушал, они сейчас немодные. — Тогда тоже уже были непопулярны, — заметил Чонгук, гремя посудой. — Тогда у нас не было выбора. — Под пальцами ощутилась гладкая поверхность диска. Тогда они слушали то, что могли найти. Иногда лишь доступность формирует вкусы. — А, значит, сейчас ты слушаешь… что? Кей-поп? — Упаси бог, — Тэхен улыбается и в ответ слышит смех, доносящийся с кухни. Родной голос смешивается с уютными звуками, которые уютные лишь оттого, что их производит конкретный человек.

«Согласись, было бы здорово стань мы старше?

Нам бы не пришлось так долго ждать.

Согласись, было бы здорово быть вместе

В добром мире, в котором нам есть место».

Поужинав, они наслаждаются городом за панорамными окнами. У Тэхена вид, очевидно, лучше, но этого он не говорит. Наблюдает тоже за движением автомобилей на магистрали. За мудрым вечерним Сеулом. Общество, действительно, верит в рай на земле. Это видно по ровным улочкам и деревьям вдоль них, это видно по белым женским платьям и молочного оттенка мокасинам. Люди сооружают парки любви и сады умиротворения. Они, действительно, верят в рай. Уничтожая на себя непохожих. Стоит Тэхену отставить пустой бокал, как Чон прижимается. Близко, очень. Всем телом прижимает Тэхена к этой треклятой столешнице. Голова волчком. «Не смей» читается в глазах. — Ты меня не хочешь? — спрашивает он прямо. Наверное, «прямо» — это их проклятье. Тэхен прикрывает глаза, ему необязательно на Чонгука смотреть, чтобы знать как сейчас его брови к переносице сдвигаются. Он молчит и это Чонгук расценивает верно. — Тогда что? Считаешь, что мы можем рассчитывать на «happy-ever-after»? Будем править компанией, развеивать радужные флаги и срать бисером? — Да при чем здесь… — Тэхен осекся, явно не зная к чему ему речевой аппарат. — Дело ведь даже не в моем страхе перед обществом. Тэхен боится лишь Чон Чонгука, и совсем немного того, что тот от него снова откажется: — Ты бросил меня. — Мне было шестнадцать, Тэ… Мы были детьми. - Чонгук головой зарывается в шею, пропитывается запахами. — Я больше не уйду. Да, мне понадобилось много времени, но я больше не уйду. Я долгое время работал в конторе своего знакомого; познакомились в университете. Просыпался, отправлялся через весь город в офис, работал, поедая лапшу сразу за бумагами, и обратно домой. То даже домом назвать было сложно. Возвращался в постель, но заснуть не мог. Все думал о, — Чонгук сделал глубокий вдох, — тебе. О том, что если не попробую все вернуть… то и смысла в жизни уже, как будто, не будет. И вот, — он грустно улыбнулся, — я здесь, оставил все, что тянуло меня на илистое дно. — А я не смогу. Чонгук даже дышит так, словно все о Тэхене знает, и это жутко выводит из себя: — Мне хватит того, что ты будешь возвращаться ко мне с работы, давать мне нянчиться с твоими детьми. Будем возить их в парк, кормить сладкой ватой. Это ведь даже звучит неправильно. У любящих друг друга людей так быть не должно. Но такова реальность, в которой таких как они не любит никто. — Они от нас ничего не оставят, — произносит Тэхен. Они уничтожат друг друга. Слишком много в них равнозначных единиц. Ким Тэхен не может позволить себе сорваться так просто. На нем [грузом] ответственность, слишком много. — Покажи ванну, — просит он, уворачиваясь от чужих мягких губ, и следует за Чоном вдоль коридора. В виде лилии, действительно. В юношестве Тэхен бы и не поверил, что такую можно найти. Чонгук кладет свои ладони поверх Кимовых острых плеч. — Я так часто представлял нас в ней, — шепот ласкает уши, мурашки тело. И что-то все плывет, заполняет дымкой. Вовсе не пар от горячей воды. — Я тоже, но в моем представлении нам было семнадцать. От того, что нагревается внутри. — Ты вырос в красивого мужчину. Тэхен устало выдыхает, снова эта предательская улыбка. Откуда ей такой быть? — Заткнись. Чонгук стягивает ненужную одежду: стягивает галстук, уже и до этого вымученно висевший на шее, каждую пуговицу, медленно, сам расстегивает, ремень распускает — тоже сам. Ладонями обжигает кожу, которая давно не поддавалась теплу. И совсем не неловко. Они и не так друг перед другом оголялись. Они опускаются в объятия всепонимающих вод. Она то примет их любыми: любящими и ненавидящими, нежными и грубыми, половинками и целостными, склееными и разбитыми. Купать друг друга — апогей заботы. Столь незащищенные, открытые. Смывать все ужасы дня, оседающие на коже и забивающие головы. Вымывать, придавать первозданный вид — человеческий. Без копоти и фальши. А вокруг — целый мир со своим счастьем и горем, с горами, вонзающимися в небо, и с глубинами океана. Вокруг войны, сражения, и дети рождаются со слезами и криками. Вокруг строятся города и новые школы со своими кабинетами химии. Тэхен больше не робкий мальчик с большими надеждами, а Чонгук не смелый подросток с решенной судьбой. Они снова отразили друг друга. Отдали второму то, чего тот так желал. И снова остались ни с чем. Оттого, что были не вместе. Только, подставив к дольке апельсина зеркало, можно получить целый фрукт. Который не станет, увы, былым — потому что не по закону природы выращенный. К чему-то вселенная ведь создала их такими изоморфными. Должен ведь быть ответ. — Лилия — цветок противоречий, — шепот Тэхена смешивается с каплями пара над ними. — Как благодарности, так и лжи. Любви и ненависти в том числе. — Ты никогда не говорил, что любишь меня, — вспоминает от чего-то Чонгук, голос его растворяется в мыльной пене. — Я думал это было ясно. — А сейчас? Чонгук — и есть форма его содержания. — Не знаю. И не ясно, и не знаю. Чон пальцами массирует чужую голову, у шампуня запах воспоминаний. С пеной смывает переживания, страдание и боль. В Чонгуке тепло всех семи лет. В Чонгуке холод разлуки. Тоже противоречащие друг другу чувства, что делают нас людьми.