Биекция

Это случилось в конце девятого класса.

***

— Что же, Чон Чонгук не расскажет всем о своей особой любви к Ким Тэхену? Классные часы всегда оканчивались потоком нежелательных искренностей. — Особо братской, — одним скрипучим голосом. — Совсем не братской, — другим. Сколько было их, безголосых наблюдателей, жертв «Недооценки бездействия»? Тэхен в этой дилемме играет ключевую роль. Он и жертва, и палач, и свидетель. Повернул бы рычаг? Спас бы пятерых ценой одного или… Лучше позволить природе решать самостоятельно. Громким, срывающимся на крик «Заткнись» хотелось разрушить идиллию весеннего дня. «Замолкните». Но Чонгук молчал и Тэхён молчал вместе с ним. Его сковало уже слишком взрослыми переживаниями. — Ну же, Чонгук, ты что скажешь? Тэхен столько мыслей видит в родных глазах, не зная, какая из них победит в борьбе за разум. Помочь хочет. Шаги делает. Ничего ведь не будет, если они вдвоем — против всего мира. Просто упасть в его объятия. Молодой, глупый влюблённый Ким Тэхен руки разводит на манер статуи Иисуса спасителя, который их сейчас, увы, спасти не сможет. Рука Чонгука оттолкнула совсем несильно. Слабо, но сердце покрылось трещинами. Навсегда. Как происходит с хрусталем, до которого всего-навсего хотели дотянуться, а вышло все из рук вон плохо — как обычно. Тэхен даже упал. Пиджак в пыли, брюки, рубашка, лицо, руки, душа. Пыль повсюду. В кабинете истории. Многовековая пыль, с примесью из жутких воспоминаний, оседает в легких Тэхена. Никто не протягивал ему руку, никто не спрашивал: «Не больно ли?». Стояли, смотрели. Думали, что жертва тут он. Чонгук смотрел тоже, как на ребёнка, который в чем-то провинился. — У нас ничего общего, — произнесло что-то неродное за -тоже глупого- Чон Чонгука. Тэхен потом сразу домой — в свою зону комфорта — на подоконник, а половинка его все извивалась под его окнами. Чонгук звал, выводил из себя брата и родителей. Тогда от Бэкхена и получил. — Моего отца могут уволить за это, Тэ, — кричал Чон сквозь предательски стекающие слезы, когда Ким на целых два сантиметра отворял форточку. Тот на Чонгука не смотрел вовсе, лишь слушал. — Я себе этого не прощу. Тэхен это знал, однако под ребрами все рвалось и жгло от чужого безразличного прикосновения. Чонгук, казалось, разом оборвал все то сакральное, что между ними было. Стыдно стало смотреть в собственное отражение, не только в то, что над раковиной в туалете, но и в то, что сидит под окнами. — Я, наверное, перейду в другую школу, — прошептало оно в итоге и растворилось в закатных лучах. — Прости. Тэхен тогда лишь закрыл окно, не думал, что все действительно на тех словах закончится. Все ведь так или иначе надеемся на «happy end». Они виделись еще три последующих дня, которые обернулись для Кима, по меньшей мере, пытками. Чонгук смотрел, как смотрел на всех остальных — совсем уже без трепета и блеска. С неким даже… сожалением. А затем, действительно, уехал. Вот так. Мужик сказал — мужик сделал. А Тэхен остался — смотрел безотрывно на пустую парту, которую заливало лучами солнце, когда-то нагревающее любимую макушку. Когда-то воздух ерошил на этом месте мягкие пряди. Ким Тэхен сидел под магнолией, которая уже давно не цвела, осыпаясь тут и там жухлыми остатками чужой любви. Весна пришла и разбила всех на пары, Тэхена она разбила просто. Сидя в кустах, он неизменно пачкался, но уже не жалел об этом. И из кокона так и не вышел. Застрял. Все оставшиеся школьные годы он все надеялся случайно наткнуться на Чонгука, встретиться в парке или под магнолией. Многозначительно так друг на друга посмотреть, и чтобы ветер развевал им шарфы и волосы. Представлял, как они друг другу будут улыбаться и смеяться приглушенно в воротники. Даже в университет Чоновых мечт поступил по той же причине. Но Чонгука в Сеуле уже тогда не было. Тэхен почти свыкся, кажется, даже друзей завел — таких же любителей старой рок-музыки. Его кокон постепенно расходился, Тэхен бабочкой выбирался наружу, вот-вот все случайные наблюдатели узрят прекрасное, приобщатся к великому. Тэхен был в те годы особенно красив, и красота его заключалась в ее незнании. Но случилась авария. Погиб шофер, помощник отца, еще который до Минги, и Бэкхен. «Случается, такова жизнь», — так обычно говорят. Тэхен, чтобы не получать от отца, все повторял за братом. Вплоть до того, как тот затягивает галстук. Со временем это превратилось в их личную детскую игру. «Просто наблюдай и запоминай, тебе это понадобится», — говорил старший сквозь добрую улыбку. Что-то игра затянулась. И играет он теперь в одного. Хеппи-энд, как оказалось, случился давно, а все, что происходит после — побочное. Чонгуку тот хлопок оконной рамы долго эхом отдавался, тоже считал, что Тэхен этим жестом на них точку поставил — прямо в сердце. Под него он тогда шел домой, отчего-то дольше обычного. Ушел драматично так, шоркая подошвой кед по нагретому за день асфальту. Долго шел. Семь лет.

***

Блеск торшеров в гостиной особняка зазывает уже знакомые и прежде не представленные Тэхену лица. Ким такие мероприятия на дух не переносит. Парад лицемерия — так он всегда считал. Столы накрыты по последним законам, которые пишутся женами толстосумов где-то в далекой стране зеленых банкнот. Ким Тэхен сегодня во фраке — такие он тоже терпеть не может, такие смотрятся ужасно на всех. Кроме, пожалуй, Чон Чонгука, ему он идет чертовски. Даже пуговицы на воротнике застегнуты, тот не тянется их отодрать. Стоит, тоже о чем-то думает. Манит. Одним своим существованием. И его: — Выглядишь умопомрачительно, — полушепотом, над ровным рядом изысканных блюд. Пальцы задевают легонько чужие. Невесомо почти, но с непосильной тягой. Все, что они могут себе позволить. Может, оттого их и тянет так сильно. — Придержите свои комплименты, у людей уши, как правило, востро, — Тэхен в попытке казаться строгим все равно сдается и улыбается себе в тарелку. — Может, даже в этой тарелке с устрицами. — Уж не знаю насчет устриц, но у Госпожи Ким они точно где-то поблизости, — Реджун накладывает себе салат. Перед ней скрываться нет смысла, потому Тэхен бесстыдно накладывает себе еще — не съест, но надо. Тэхен бы подарил девушке пару комплиментов, но знает, что ничего не выйдет. Прямо как он на комплименты Чонгука отреагирует — не поверит. — Это Чон Чонгук, — знакомит он своих возлюбленных друг с другом. — Тот самый? — спросила девушка. Глаза парней с блеском непонимания натыкаются на женскую улыбку — скромную и снисходительную. — Бэкхен рассказывал: юношеская любовь, трудности, тоже юношеские обиды. Как жаль, не застал ваше воссоединение. — Вы, полагаю, Реджун, — Чонгук протягивает ладонь, Реджун кладет поверх свою, получает поцелуй тонких губ и продолжает накладывать себе салат. Тоже его есть не будет ведь. Проверенная схема. Стара, как мир. Все здесь такое — в миллионных интерпретациях визуализированное. Триллионы раз сказанное. А Тэхену все в новинку. Решения их проблемы он ни в одних трудах не сыщет. — Я приготовил нам кое-что интересное на сегодняшний вечер, — шелковым шепотом над самым ухом. И Киму бы наклониться к Чонгуку, расслышать его красивый голос, почувствовать. Между ними столько личного и настоящего, что всем присутствующим должно быть стыдно — это они должны прятаться и передвигаться вдоль стеночки. Тенью. Это не они должны стыдиться себя, но получается иначе. И это возвращает в реальность. Тэхен оттого, что лишь Чонгуку внимание уделяет, делает больно всем: родителям, Реджун, и гниющему где-то брату. Себе он делает больно не меньше. Другие пре-гнеющие сверкают своими запонками и ожерельями, и как-то с подозрением на них поглядывают. Мать уже не выдерживает и, плавно размахивая подолом красного платья, плывет по направлению к ним с выдрессированной губами улыбкой. — Ты, хотя бы ради приличия, подойди к Реджун. — Со стороны показалось бы, что женщина мило щебечет со своим сынишкой. — На нее уже косо смотрят, — и не менее косо посмотрела на Чонгука. Ее нижняя губа искривилась морщинами, но она пыталась. Ладонь Чонгука падает на плечо, как только мать скрывается в толпе таких же натренированных годами и деньгами лиц: — Подойди. Ладонь греет плечо и ни на дюйм не спускается, ведь все, что ниже — слишком пошло. Тэхен осматривает гостиную. Ему эти мероприятия осточертели: поначалу скромные — по поиску инвесторов, потом печальные — поминальные, теперь — вот — счастливые бессмысленные. Он уже три года как на диете. Воздерживается от своего счастья. А Чонгук здесь, чтобы изводить. — Нет уж, — Тэхен цепляет Чонгука за чертовски-сводящий-с-ума костюм и уводит в коридоры особняка. В самую глубь. В тишине лишь их сбивчивое дыхание, лишь шелест вынужденной одежды, легкие шаги лакированных туфель по мраморному покрытию. Чонгук прижимает его к узорчатым обоям они блаженно стонут под весом дрожащего Тэхенова тела. У Тэхена воздух заканчивается, еще немного и придется делить его с Чонгуком. Тот губами бежит по шее. У Кима вот-вот крышу сорвёт. Та ведь совсем еле держится. Совсем никак. Чонгук зубами впивается в кожу, вихрем уносит остатки разума. Тэхен хватает Чона за волосы и хочет его губы в своих, хочет язык к языку. Чтобы вообще не оставлять выбора. Воздух не один на двоих. Его нет. Стягивает. Капельки слюны стекают с подбородков. Тэхен обхватывает чужой язык зубами и тянет на себя. Совсем уже не по-детски, как они привыкли. Ладонями беспорядочно по телу. Его и чужие. С каждым касанием воротник все сильнее стягивает. Одежда — никчемнее. Все его существование стягивается до двух слов: с их острыми скулами, твердым характером, пылким нравом, с нелюбовью к пляжным мальчикам, которых Чонгук слушал все равно — из-за Тэхена. Слушал все эти годы пока они были не вместе. Пока, потому что разойтись навсегда — было бы непростительно; было бы предательством тех двух глупо-влюбленных и влюбленно-глупых мальчиков. К их касаниям и звукам хриплых стонов присоединяются чьи-то шаги. Тэхен их узнает, часто слышал как они безразличным вихрем проносятся мимо его спальни. — Ким Тэхен. У матери, действительно, имеется вживлённый радар на сына: уши и глаза в каждом уголке этого дома. Она пришла за Тэхеном, напомнить о диете. Кажется, она даже плачет. Слез не видно, глаза не дергаются, но она определенно плачет. Это очевидно. Она вырастила двух сыновей и обоих потеряла. — Тебя ждет отец, — она разворачивается на одних каблуках. — Время. «Вытри слюни с подбородка» остается несказанным. В зале все ждут его появления, перешептываются. Чонгук появился чуть позже, приходил в себя, упираясь руками в умывальник. Все, кто мог догадаться, все, у кого хватало на то данных, те непременно догадались. Даже Намджун. Это видно по тому, как хитро он запускает в себя шампанское. Тэхен поднимается на подобие сцены, и кто-то передает ему микрофон: — Добрый вечер, — неловкий смешок. — Не охотно перетягиваю внимание на себя, но спешу сообщить, — путается. — Очень уж хочется разделить свое счастье с давними друзьями. — Голос отражается от стен далеко не нотками счастья, но фраки, корсеты, утягивающее белье, дорогое шампанское, и положение дел отбирают у присутствующих все остатки наблюдательности. Все настроены услышать сказку о принце и принцессе, с которой они поимеют выгоду, а Тэхен — самый опытный сказочник, который никогда не разочаровывает толу и, самое главное, своих родителей. Ему очень-очень нужно оттянуть штаны, совсем костюм его не жалеет. Не знает видать ли толпе его залитые кровью щеки. Скорее всего, видать. Чонгуку точно видно. — Ждем вас на свадьбу уже двадцать восьмого числа этого месяца. Это не только венчание моей безграничной любви к дорогой Реджун, — девушка ловит на себе наиграно радостные взгляды и дарит в ответ схожий, — но и новое начало для Юсан. И следы улыбки с лица Чонугка сползают.