Биекция

Никто не знает, как оно выглядит. Каждому чудится свое. Никто не знает прийдет ли оно вообще, но точно верят, что — да. Говорят, у него молоточек — отстукивает время. Твердят лишь, что кто-то с годами боится больше, а кто-то наоборот — меньше. Но никто не говорит, что вообще — раз плюнуть. Никто никогда не говорил, что будущее — это совсем-совсем не страшно. Кроме Бэкхена. Он, казалось, в самом деле был свободен от душевых терзаний. Вот она, эта докованная брату ненадолго свобода, и унесло его во тьму под кроватью. Будущее не любит, когда с ним не считаются. Ким Тэхен знает, что Чон Чонгук не протянет. Что это сейчас он верит в то, что сможет смотреть в глаза не своим детям. Ким Тэхен тоже не знает, как выглядит его будущее. Боится, что у того будут не Чоновы глаза.

***

У Чонгука был лишь отец — офицер восьмого участка полиции города Сеул, Чон Сонхва. Он каждую ночь подпирал входную дверь массивным сводом мебели — на всякий случай, оттого лишь, что в полиции мир, он… немного другой — вверх дном, снизу вверх. А Чон Сонхва, к тому же, увидел слишком многое. Чонгук считает, что даже больше, чем положено рядовому полицейскому, а вверх дном, снизу вверх — потому что настоящий. Когда офицер был на работе, Тэхен аккуратной стопкой складывал свою форму на столе Чонгука. Они лежали меж постельных складок, рука Чонгука оглаживала его впалый живот, тот в ответ с благодарностью покрывался мурашками. Бугорки чуткости — восприимчивость именно к Чонгуковым прикосновениям. Водил пальцем и слушал, как Тэхен подпевает под своих пляжных мальчиков. Чон, помнится, жутко ревновал его к Майклу Лаву. Сколько им уже? Восемьдесят? Время унесло их пляжные вечеринки и солнечные надежды. Так двое мальчишек рассматривали флуоресцентные звёздочки на потолке. — Это что? — указательный палец натыкается на след от удара, уродливый, Чонгуку совсем не нравящийся. Ему больно даже просто смотреть, очень-очень не хочет. — Это четверка по истории Кореи, — Тэхен лишь на спину переворачивается. — А здесь тройка. И уйма ее производных. — Это гнусно… гнусно и несправедливо. Ты не заслужил этого. Бить детей в качестве воспитания — «ужасно», — скажет кто угодно. Скажет любой, кого тоже били в детстве. «Ужасно», — вторит он. Поднимая руку уже на собственное дитя. Чонгук теплой ладонью оглаживает спину, заживляет раны. Что может быть прекраснее их юности? Мягкие касания, хорошая музыка, потолок в звездочках. Чонгук их, кстати, собирал из упаковок с сухим завтраком — такой с ракетами из кукурузных хлопьев и дробленным миндалем. Тэхен такой любил тоже, но обклеивать стены в своей спальне ему запрещали. — У меня есть сверхспособность, — Тэхен с улыбкой перекатывается вновь и приподнимается на локтях. — Кокон. Закрываешься и все. Пролетает быстро, незаметно. А потом и не помнишь толком. Чонгук психологические зажимы, очевидно, завидной способностью не считает. Тэхен берет чуткую ладонь того в свою — уводит от всех кошмариков, блаженно дышит в лицо десятками звездочек, мелкодисперсной космической пылью. Тогда он верил, что их ждет прекрасное, красивое будущее, а Чонгук верил ему. — Они ведь для меня тоже стараются, тоже чем-то жертвуют. Отец бы Чонгука тоже избил. Только не за двойку, а по другой причине. Оттого он лишь уничтожает пространство между губами и целует нежно-нежно; оттого думает, что быть в коконе — иногда решение — решение того сложного уравнения под названием «Жизнь».

***

— Мы с отцом решили не мешать друг другу, — Чонгук пропускает сквозь пальцы темные пряди. — Он по-прежнему живет за Намдэмуном, надо заметить, с крайне заботливой коллегой. Старик на пенсии, и приятная женщина рядом. Думаю, он в порядке. Тэхен снова в его квартире, но уже с панорамными окнами. Снова без одежды поверх тела, но уже не сухонького и моложавого. Чонгук снова выводит узоры на его -уже торсе- и по-прежнему получает взамен мурашки. Подушечки пальцев проделывают путь вдоль ключиц и тонкой шеи, восторгаются каждому сантиметру и опускаются на жемчужную серьгу. Совсем крохотную. «Красиво», — комментирует он. Двое снова потные, растрепанные, уставшие, но, кажется, улыбки на лицах — настоящие. Все обиды вылились бисером на простынь, вышли с болью и наслаждением. — Ты спал с кем-нибудь эти годы? — Чонгук спрашивает просто, без осуждения. Тэхен молчит с хитрой улыбкой на губах, совсем немного кокетливой. Мурашки говорят за него и Чонгук фыркает. Разумеется, за семь лет он с кем-то да спал. Пытался. — А ты? По Чонгуку мурашки не бегают, они у него не имеют привычки водиться, лишь мышцы слегка напрягаются: — Тоже. Ким приподнимается на локтях, как когда-то давно, и голову склоняет к острому плечу: — Любил? — тень той по-детски задорной улыбки. — А ты? На потолке нет больше звездочек, он теперь даже ближе, чем казалось раньше. — Тоже — нет. Без лишних слов. Что бы изменилось, не струсь тогда Чон Чонгук, не переедь он в другой город? Ничтожно мало, на самом деле. Настолько мало, что и в одно предложение уместится: Они бы друг у друга были.

*

Ким возвращается с шумом в голове, волосы взъерошены — совсем как не подобает человеку его положения. Совсем не завидного, как он считает, но зато с Чонгуком. С Чонгуком словно снова шестнадцать, снова как в юношестве, которое, даже с уродством, что оно в себе таит, по-прежнему остается самым лучшим периодом жизни. Все эти выбросы энергии слишком трудно удержать в себе, слишком много для одного крохотного Тэхена, который, будучи зрелым-парнем-с-образованием, остается всего-навсего человеком: маленьким и слабым. И это не может уйти от глаз его наблюдательных родителей. — Ты опоздал, — белые материнские кисти разглаживают скатерть. — Снова. Реджун, судя по всему, тоже снова не ела и уже отлучилась, голос Намджуна иностранной речью разносится в коридоре. — Прошу меня извинить. — Присядь за стол. — Я не голоден. Чужого, не терпящего препираний, взгляда хватило, чтобы бесшумно опуститься на стул из крепкого красного дерева, не выдавливая из себя и унцию эмоций. Просто сидит, просто смотрит, просто ждёт окончания.

Окончания чего, конкретно, ты ждешь, Тэхен? Трапезы? Дня? А, может, жизни?

Отец Тэхена не имел привычки подпирать двери предметами гарнитура, более того — он нередко забывал ту запирать вовсе. Это слишком очевидно различает Кимов и Чонов. Хаын — означает талант, великолепие и даже, от части, доброту. Но, в первую очередь, Хаын — означает деньги. Мать Тэхена зовут Деньги. — По-моему нескромному мнению, — осторожно начинает она, прощупывая почву. — Чонгуку не место в компании. В Тэхене никогда не говорили комплексы, он их знал в лицо и кормил по расписанию. — Наши встречи далеки от понимания служебного романа, — стойко, но не от уверенности, а, скорее, усталости. У отца нет сил даже на тяжелый вздох, он совсем не в форме, совсем не в духе и, кажись, уже совсем немного не в теле. — Позволь мне решать, — лишь выдыхает он, поднимая на супругу вымученный взгляд. — Его присутствие неблагоприятно влияет на… все, — не сдается мать. — Он Тэхену помог и будет помогать, он на то и нанят помощником. Мужчина вынимает салфетку из-за воротника рубашки и протирает ею уголки губ, давая понять, что разговор окончен. Он ждет десерта или чего угодно, что ему еще подадут перед тем, как он сможет направиться отдыхать. Тэхену нравится эта иллюзия семейной жизни, правда очень нравится. Он всегда о такой мечтал, самому бы возрадоваться: Реджун — красавица, карьера — золото, Чонгук — любовник, не жизнь, а сказка. Но чары ее уже на него не действуют. Живи для других, помогай ближнему, работай на страну, на поколения будущего, будь впереди планеты всей — ты должен. Должен, хоть долгов и не занимал. Должен сделать так, чтобы тобой гордились мама и папа, должен зарабатывать столько, чтобы семья -как полагается: из мамы, папы и улыбчивых деток- ни в чем не нуждалась. Это тебя точно-точно осчастливит — иначе ведь не бывает. Ты должен осчастливить всех. Кроме себя самого. Мы не выбираем ту оболочку, в которой рождаемся; мы не выбираем на каком расстоянии друг от друга располагаются наши черты лица; мы не выбираем родителей, но любим: иногда по-настоящему, иногда потому что надо. А Тэхену надо по-настоящему. Ему хочется сорваться, унестись куда-то чертовски далеко, чтобы его никогда нашли, как никто не может найти Бэкхена… Ну вот, от воспоминаний о брате даже еда в рот не лезет. Тот единственный, кто Тэхена в этом небольшом мире понимает принимает — к нему нельзя. Неправильно. К нему только если в другую жизнь, а он еще в этой долгов не выплатил. Бытие снова его давит, Тэхен поднимает голову -в попытке что-то сказать, договориться, сбежать, но его полный животного взгляд разбивается о нездоровый холод, очень похожего на собственное, лица. Он видит белое, как следы изомальта, лицо отца. Он видит разинутый рот и чужой кулак, собравший в складки пиджак. — Отец? — совсем растрескавшись. Мужчина повалился со стула, так же бесшумно, как делалось все в стенах этого дома. — Господин Ким? — подрывается прислуга. Все размывается, как бывает если смотреть сквозь толстый слой воды. Тэхен слышит, что кто-то звонит в скорую; видит, что кто-то несётся к отцу со станком воды, кто-то производит массаж сердца, а Тэхен… Смотрит и даже на дюйм не может сдвинуться.

*

В больницах тишина совсем иного характера. Коридоры то и дело рассекают кушетки, медсестры выкрикивают названия препаратов, а здоровые (или почти таковые) плачут над теми, кому чертовски не повезло сегодня оказаться в отделении скорой помощи. Шум, на самом деле, дичайший, но все знают точно: если разом замолкнуть, а воздуху позволить осесть на пустые койки — тишина поглотит все. Она зальется в каждую трещинку в кафеле, через капельницы побежит по венам. Она зазвенит. Как звенит сейчас в ушах у Тэхена. — Помогите моему отцу, — перед глазами все смазывается в кляксы — белые и красные пятна, — пожалуйста. — Он зовет, но никто не слышит. Он опускается на корточки, но никто не замечает. — Кто-нибудь, — звонким шёпотом. — Тэхен, ему уже помогают, — Реджун нашла его и склонилась над неопределенной формы фигуркой. Воздух, кажется, понемногу становился пригодным. Вдох-выдох. — Где Чонгук? — спрашивает Тэхен, ни к кому конкретно не обращаясь. — Его здесь нет.

*

3:32 «Извини, меня не пустили. Увидимся завтра» Тэхен выключает телефон и кладет во внутренний карман того пиджака, в котором еще утром выехал на работу, который повесил на спинку Чонова кресла, а затем позволил надеть чужим заботливым рукам. В тот самый карман, который прилипает к его грудной клетке уже почти сутки. А за стенами из человеческих переживаний ждет Чонгук. Стоит, опирается на свою старенькую Субару и рассматривает небо. Оно совсем не звездное, совсем не как в его детской. Ким даже знает по чей инициативе Чонгука не пропустили. Эта фигура аккуратно подперла фарфоровую головку тонкими кистями. Любому другому бы показалось, что женщина переутомилась и задремала, но Тэхен знает точно — она ждет. Ее уши, будь они как у зверя — двигались бы в направлении чужих, удаляющихся шагов. Зрачки под тонкой сетью сосудов носятся из стороны в сторону. Она точно так же дожидалась, когда кухарки и домработницы покинут гостиную, чтобы поинтересоваться по какой причине ее младший сын набрал девяносто два баллов из ста возможных — ведь, надо полагать, тест не мог быть сложнее его возможностей. Да, они с Тэхеном любили друг друга: на документах, на фотографиях, на разных, в общем, плоскостях. А на деле — нет. Но привязанность, в отличие от пуповины, ножницами не разрежешь. Намджун уничтожает эспрессо из ближайшего автомата, никуда особо не смотрит, ни о чем особо не думает. Таким его увидеть — редкость. Дядя, преследуя свои цели, не намерен загонять в могилу брата. Реджун давно отправили домой. Отец отсыпается уже у себя в палате, витает где-то на периферии между мирами. Хаын вытянула длинную шею и откашливается так, как откашливаются дамы, чтобы приковать к себе внимание: — Ты наконец принимаешь Юсан, — женщина вытягивает ладонь по направлению к Тэхену, большой палец загибается самопроизвольно. Губы Тэхена размыкаются в порыве что-то матери возразить, но резкий взмах головой рассекает любые его попытки. Она опускает указательный палец, показывая сыну ныне лишь средний, что вполне красноречиво говорит о ее намерениях. — Вы с Реджун женитесь и съезжаетесь. На этой ноте отчего-то вздыхает Намджун, кофе более не греет ему ладони. Мать, наконец, загибает средний палец — самый костлявый их всех. Звук, с которым он падает на ладонь, эхом отдается в больничном коридоре… во всем мире, если быть точнее. Автоматы с напитками и энергосберегающие лампы под потолком жужжат своими проводами, аппараты в палате напротив мерно пикают, поддерживая Господину Киму остатки жизни, а женский хриплый, подстать собственному, голос выносит свое правосудие: — Ты забываешь о своем Чон Чонгуке.