Биекция

«Я ждал тебя», — первое, что говорит Тэхену документ о приёме-передаче полномочий как нового директора. Первое, что читается в глазах всех деловых костюмов. Это ведь не сложно — провести пишущей ручкой по переработанной древесине. Сотрудники «Юсан» ждали пока пройдёт полная инвентаризация: мебели, документов, кофемашин и даже двух эллипсов. Они жаждут свежего мяса, которое вытянет их из пучины неопределённости. Отец уже расписался в предназначенном на то поле. Подписался ещё давно, а роспись оставил буквально полчаса назад, в палате. Все смотрят на Тэхена, по разным причинам улыбаясь. Ему так хочется улыбнуться им в ответ. Лишь один человечек, одна лишь пара красивых, неповторимых больших глаз пускает теплую рябь по спине. И под чутким взглядом, вдохновлённый чужим уверенным кивком, он оставляет подпись. В его руках — некий спусковой крючок, который активирует режим всеобщего ликования. Тэхен и не подозревал сколько в у него власти. Веянием его руки открываются бутылки с шампанским, летят в воздух пустые бланки и головы кивают в одобрительных жестах. Первый пункт выполнен. Где уже его звездочка на грудь? Пока сотрудники «Юсан» уставшие после тяжелого дня и положенной регламентом формы наслаждаются кем-то втихую принесенными десертами: миндальными эклерами и этими известными, но как Тэхену кажется невкусными, макарунсами, Чонгук наклоняется над макушкой своего нового начальства: — Давай съездим к твоему отцу вечером, хочешь? Только я и ты. И получает проблеск теплоты в ответ.

*

Автомат сжевывает тысячу вон и медлит с выдачей кукурузых палочек. Спиральки откручиваются, высвобождая пачку с лакомством, а Тэхен все стоит и медлит с тем, чтобы зайти в палату к отцу. Чонгук уже ждет его у койки господина Кима. Чайки вздымаются в небо неопределённого оттенка, что-то между белым и пепельным. Птицы в нем растворяются, сливаясь, и улетают далеко-далеко. Ким робко постукивает в приоткрытую дверь палаты и надеется ждет, что ему скажут мудрым старческим голосом: «Я так по тебе соскучился», но встречают его привычным, уже оскомину набившим: — Присаживайся. Дело привычки, надо полагать. Ким приземляется на крохотный диван-с-большими-амбициями рядом с Чонгуком, их бедра соприкасаются и становится отчего-то чуть спокойнее. — Ты как? — спрашивает он у отца. — Еще держимся. — Отец сминает упаковку от протеинового батончика и откладывает в сторону, он кажется расслабленным, морщины все свисают устало и не претендуют на важную роль. — Каково быть директором компании? — Как и предполагалось, — отвечает директор, зажевав кукурузные палочки и попутно предлагая их Чонгуку. — Я всю жизнь положил туда, — отец откашливается куда-то в сложённую салфетку. Это Тэхен слышал не раз, они с Чонгуком мирно ждут, когда мужчина заговорит снова. — Но… зачем? Теперь и ты свою угробишь. Как-то это… — и добавляет вовсе неожиданно, — паршиво. — Образовывается пауза. Тэхен пытается возразить, ничего на самом деле не понимая, но отец его опережает: — Чонгук сообщил, что у тебя свадьба уже в конце этой недели. Мать меня уже совсем в известность не ставит, думает, наверное, что со старика уже взять нечего. Ох, властная мне женщина попалась. — Лучше бы ее не было, — Тэхен откинулся на спинку дивана, хотел бы -на самом деле- на Чонгука, но, помедлив, добавил, — свадьбы… имею в виду. С полминуты они молчат, пытаясь в пометку Тэхена не вдаваться. Отец тоже смотрит в окно, перебирая в пальцах больничную простынь: — Я тоже женился по расчету, Тэхен. А вам я могу только пожелать сил.

*

В парке никто уже не разбивает палатки, легкий холодный воздух робко атакует город, Тэхен неспешно греется в теплом Чоновом шарфе. — Готов к свадьбе? — спрашивает Чонгук, как спрашивают о чем-то незначительном. — Ты единственный, кому это небезынтересно. — А на что я тебе еще нужен? Чонгук смотрит на задумчивое лицо Тэхена, к которому так прикипел за свою недолгую жизнь. Он с мыслями об этом лице засыпает, с ними же просыпается — еще наверное с самой первой их встречи в пятом классе. Сидел, как и сейчас, отрешенный, рассматривал ровные ряды своих безупречно решенных контрольных. Чонгуку иногда кажется, что он рожден только для того, чтобы топить улыбкой чужой-родной холод. — Миру четыре и три миллиарда лет… — Четыре и пять, — перебивает его Ким. — Ты невыносим. Я пытаюсь сказать нечто романтичное, — Чонгук пытается казаться обиженным. Тэхен кивает, позволяя разглядеть во взгляде: «Валяй». — Миру четыре и шесть миллиарда лет, — намеренно переиначивает Чонгук, получая на это желанную реакцию, — а моему… всего двадцать пять. — Боже, я сейчас расплачусь, — и Тэхен, закатывая глаза, ему правда-правда улыбается. — Холодная ты моя королева. Чонгук оглядывается по сторонам, сканирует парк на наличие людей и целует Тэхена нежно-нежно, и, кажется, падает первый в этом году снег.

*

Как же все до боли красиво. Как же все неправильно. Белые и сиреневые фиалки свисают над ровным рядом круглых столов. Свисают, уныло покачиваясь. Официанты, нацепив привычно-рабочие выражения, рассекают воздух исполинскими подносами и тележками с фарфоровыми супницами и серебряными приборами. Тэхен уместился между ледовой фигурой Купидона и фуршетом. Реджун где-то, этажом выше, красят и принаряжают, словно куклу к выставке. Это тоже далеко не день ее девичьих мечтаний, а парень во фраке — не тот. Не тот, кого она в нем представляла. Киму остается сделать всего один шаг назад и застыть такой же статуей, не зря ведь он всю жизнь себя со льдом сравнивал. Но он лишь высоко держит подбородок. Высоко, насколько возможно, чтобы слезы ненароком не вылились. Было бы чему выливаться. Кто-то хлопает его по плечу, кто-то пожимает своей мокрой и крупной его тонкую и сухую ладонь, кто-то ласково ему улыбается. Люди ему что-то говорят, но из непрерывного потока лести он слышит лишь: — А помнишь, как мы представляли нашу свадьбу? Вот сейчас слезы точно польются. — Помню. Они мечтали о чем-то простом и незамысловатом, где-нибудь в окрестностях Сеула, а среди гостей — лишь самые близкие друзья и члены семьи. Количество которых с каждым годом сокращалось. Тэхен очень хочет верить, что Чонгук все еще здесь из-за работы. Никто в здравом уме не смог бы улыбаться на свадьбе любимого человека. На месте Чонгука Тэхен бы бежал уже давно. — Я уже один раз бежал, — читает Чон чужие мысли. — Не могу я оставить тебя в столь трудный час. — Обычно не такое говорят на свадьбах, — Тэхен выпрямляется, выходя из оцепенения, и рассматривает фуршет. — Друг жениха обязан сказать что-то в таком стиле. — Обычно в шутку, а не оттого, что с ним спит. — Ты меня обижаешь, просто спит, значит? А то, что я сердце готов положить у твоих ног на что похоже? — На ужасно драматичный роман. Чонгук подправляет на своих запястьях запонки, обиженно поджимая губки: — Ты бессердечен. — Верно, — Тэхен съедает тарталетку с неопределимым содержимым и по-доброму, но хитро улыбается. — Мое сердце ведь у тебя. — Ладно, ты прощен, — Чонгук ведется, даже такую же тарталетку в рот запускает. — Прям камень с души, — пробует рассеяться Ким, но смех, даже не успев начаться, обрывается, натыкаясь на суровый материнский взгляд у другой ледяной статуи — в виде лебедей. Взгляд со статуей имеет множество схожих свойств. Хаын заметила, как он все пальцем водит по лицу в попытке стереть с себя слой тонального крема. Пускала в него неодобрительные взгляды, но спустя несколько минут все же не выдержала и подошла, раздавая на ходу указания молоденьким официантам. — Тэхен, ты сейчас весь свой макияж испортишь. — Мать на Чонгука даже не смотрит, придерживается своего нерушимого правила: «Если ты чего-то не видишь — этого и не существует». — Мне противно, — шепчет Ким. — Терпи, — и снова растворяется в толпе, здороваясь с новоприбывшими гостями. Приглашенные все же удивляют. Позируя на фотозоне, раздает, словно нескончаемый материал, свои улыбки Пак Чимин. — Какие люди! — Чимин размахивает в воздухе уже невесть откуда появившимся бокалом шампанского. — Вы совсем не изменились. Его явно позвали выступить. — Как приятно видеть, что чьи-то мечты сбываются, — Тэхен сдержанно констатирует. Чимин оглядывается, явно ища причину Тэхенова негодования и во взгляде читается: «Да кто бы говорил?», но разумеется своих мыслей не озвучивает. — Как же Чон Хосок? — спрашивает Чонугк. — Хоби, хоби… — Чимин снова осмотрелся, будто ища Хосока в толпе. — Он работает в туристическом агенстве. Спустя час от на славу украшенных стен ударяется и разносится по залу свадебный марш, который и жених, и невеста расценивают как похоронный. Они так же вдвоем собирались на прощание с Бэкхеном, а теперь направляются к алтарю обменяться кольцами. Круг — завершенная, непогрешимая, незыблемая форма. У нее нет начала и нет конца, она подтверждает вечную, почти неземную любовь. Любовь, которую он заключает с другой. — Вы, Ким Тэхен, готовы взять Квон Реджун в законные жены? — спрашивают его. Он чувствует на спине Его взгляд, представляет, как Его глаза ему улыбаются. — Да. — Вы, Квон Реджун, готовы взять Ким Тэхена в законные мужья? Тэхен сжимает ее ладони заботливо, насколько может, а глаза ее — в пол. Она хочет верить, что в руках она держит ладони Бэкхена: — Да. Второй пункт тоже выполнен. Тэхен принимает грамоту от своего воспалившегося подсознания. Разумеется, их объявляют мужем и женой. Разумеется, они смыкают губы в незамысловатом поцелуе, скромном, как считают гости. В вымученном, как считают сами молодожёны. Разумеется, толпа ликует и хлопает. Разумеется, Чонгук почти улыбается. Разумеется, Тэхен не улыбается вовсе. На лице матери нет улыбки. Морщины не складываются в подобие эмоций. Тэхен определенно проиграл, но с чего ей этому радоваться? Он ведь ее сын тоже. Его боль в глазах — ее боль тоже. Ни проигравших, ни победителей. Но Тэхен в любом случае готов уступить и выкрикнуть: «Туше!».

*

В его квартире теперь две души, как он и мечтал. Но это не те. Не те, что он заказывал. Две чужие, неродные друг другу души. Ужинают они уже привычной компанией — всадниками, как иногда шутит Намджун, апокалипсиса. Редко о чем-то разговаривают, еще реже приходят к компромиссам. Намджун по-прежнему ждет его решения, но в Сеуле его определенно держит не только племянник. Что конкретно — Тэхен еще не разобрал. — Тэхен, зайди ко мне, — просит его мать, чтобы обсудить их взгляды касательно будущего «Юсан». Однако оказывается иначе. — Что ты решил с Чон Чонгуком? — А что мне с ним решать? — пожимает плечами он. — Чонгук не приносит проблем. Женщина костлявыми пальцами в обрамлении золотых украшений демонстрирует изображение на своем телефоне: вчерашние Чонгук и Тэхен ужинают в ресторане в двухмерном варианте. Уже за собственным сыном следит. Эдакая… шпионка. — Ужинают двое мужчин, да и отец не против, — произносит он бесцветно. — Отец уже не знает, что несет, — режет женщина своим тоном. Филигранно она его списала, словно неликвидный товар после инвентаризации. — Тэхен, он испортит тебе жизнь. Это только сейчас кажется сказкой, но одна ошибка и всем будет совсем не радостно. — Она подправила очки в тоненькой оправе. — Это как содрать пластырь, сынок. Сделай это пока не случилось что-то непоправимое. Потом ты мне спасибо скажешь. В ее интонации столько не нравящихся Тэхену нот, но он очень надеется на благоразумие матери и оттого держит всего себя в одном лишь кулаке. — Я никогда не скажу тебе подобного, — очень тихо, но достаточно доступно цедит он. Глаза матери заливаются недоумением с примесью злобы и щепоткой ненавистного Тэхену высокомерия. Она явно не понимает с какой стати противоречат ее непоколебимым решениям. Ким видит лишь стену, в которую нет желания кричать, смысла нет. И он закрывается, совсем не хочет продолжения этого пустого конфликта, в коконе ему всегда было тепло и спокойно. И лучше ведь не помнить по какой-причине так горит правая щека.

*

— Чон! В мой кабинет, — без намека на нежность бросает Тэхен, направляясь к себе через коридор конторы. Дверь за ним не успевает закрыться, как помощник уже оказывается позади. Чонгук ее прикрывает и, ожидая указаний, выпрямляется. Тэхен, не говоря ни слова, кладет одинокий лист бумаги на край своего стола. Ему не нужны эти самые слова, чтобы Чонгук его понял и ловко стянул документ на предмет изучения. — Что случилось? — непонимающе спрашивает он. — Очередной конфликт на мою душу. Подпиши, так всем будет лучше. Чонгук хлопает ресницами, вчитываясь уже во второй раз в заявление об увольнении по-собственному-желанию, когда он ни единого желания не изъявлял. Он откладывает нежеланный лист в сторону, таким образом говоря очень многое: — У тебя слишком много неразрешенных конфликтов. Тэхен упал в свое массивное кресло и принялся медитативно раскачиваться. — Я следую течению, их не избежать. — Только мертвые рыбы плывут по течению, — Чонгуку явно Тэхенов процесс рефлексии не нравится. Надумает снова себе усложняющих жизнь элементов. — Может, я давно мёртв? — вот так вывод. — Перестань, что она тебе говорила? — быстро он осознал, что дело в матери. — Я ничего не слышал. — Однако, — начинает Чонгук, но его перебивают. — И не желаю слышать. — Она ведь била тебя, — Чон замечает легкое покраснение на любимом лице и голос готов сорваться с высокого обрыва. По взгляду видно — Ким не помнит, но думает, что, может, есть все же преимущества у тонального крема. — Я передумал… — Чонгук складывает руки на груди, а брови к переносице. — Не хочу я быть твоей сучкой. Тэхен ничему уже кажется не удивляется, но губы все же неумолимо дергаются: — Я тебя предупреждал. — Потому что я действительно хочу для нас нормальной жизни, без этих подлостей. — А так и будет, пока я сижу в этом самом кресле, выполняя все то, что должен был выполнять Бэк- — Ты не Бэкхен, — теперь перебивают Тэхена. Чонгук совсем потухает. — Скажи, чего ты хочешь на самом деле. — Я хочу, чтобы ты ушёл из компании. — Ты действительно этого хочешь? — Чонгук сжимает этот проклятый документ об увольнении. Автомобили натыкаются друг на друга и застревают в плотном трафике. Зима хлопьями складывается у тротуаров. — Да, — сухо и совсем бескомпромиссно, как и свойственно Кимам, произносит Тэхен. Чонгук набирает воздуха и на одном лишь дыхании выдает: — Надеюсь, тебя ждут дома, — эмоции, надо полагать. Он ставит подпись и скрывается за дверью. Третий пункт выполнен, мамочка. Ты довольна? Я хороший сын, заслуживающий твоей гордости? Тэхен разминает шею, но это ему явно не поможет снять напряжение. Он откладывает в сторону все свои канцелярские принадлежности, которые преследуют его с малых лет. Дверь отворяется так же резко как и захлопнулась. — Глупо ссориться и отталкивать друг друга оттого, что ты не знаешь, как иначе проявить свою заботу, — Чонгук чуть ли пальцем не грозит, по-детски так возмущается. — Сидишь такой важный, скрываешься за пеленой напускного холода, — Чон мнет несчастный документ и рвет на несколько измученных частей. — Я не поведусь на это, я ведь тебя лучше всех знаю. Тэхен падает себе в руки. — Чего я действительно хочу? — спрашивает он у своих ладоней. — Чтобы все с тобой было в порядке, а здесь… здесь никто не в порядке. Это цирк с профессиональными артистами и высокой оплатой труда. Чонгук садится перед Тэхеном, прямо на стол. Он пальцами приподнимает парня за подбородок: — Может, сейчас все непросто, но надо подождать. Годик или два. — Она тебе продыху не даст. Мало ли что за эти годик-или-два случится. — Я уже взрослый мальчик. — Чон его приподнимает со стула и сжимает в объятиях, покрывает красные щеки поцелуями: беспардонно, беспорядочно, но так нежно-нежно, как только он умеет, что даже щекотно. Дверь чуть ли не с пинка открывается, в кабинете материализуется Намджун, тоже размахивая белоснежными листами. Это, надо полагать, тоже у них в крови. — Вам повезло, что это я, — Намджун падает в кресло. — Всего лишь я. — Только вы не имеете привычки стучать в дверь, — Тэхен снова опускается за свой стол и разглядывает принесенные документы. — Дядя Намджун, вот сейчас это вообще некстати. — Что это? — Чонгук встает позади и тоже вчитывается. — Продажа компании. Тэхен получает деньги, я получаю еще больше денег, и мы открываем бизнес мечты с инвесторами из-за рубежа. — А это мощная компания, — Чонгук остановился на названии того самого инвестора. — Они помимо прочего еще майнят новые криптовалюты. Намджун довольно улыбается: — Шарит человек. — Мне еще ехать в Японию на днях, там нас уже с месяц ждут, — Тэхен потирает переносицу. — Давайте как-нибудь потом. Тэхен оглядывает их странного рода тандем и впервые осознает, что за Чонгука действительно переживает. Может, не такая он холодная льдинка? Особенно, когда дело касается его второй души. Кимово сознание, обычно не подвластное параноидальным мыслям, вдруг оголяется, а нежелательные сценарии борются в его разуме за внимание. Все в этом мире стягивается на благосостоянии одного Чонгука. Настолько, что ему буквально точно становится ясно, как откровение: он так долго не протянет. Без Чонгука он не протянет вовсе.