Биекция

У отца Тэхена была скромная традиция посещать небольшое кафе «До-ду», когда тот приезжал в Киото. Очередная крохотная просьба, пришедшаяся на душу Тэхена. Он сидит, перемешивает удон в большой чашке. Отец мог позволить себе неимоверно дорогостоящие лакомства, но, без отклонений, заходил в эту крохотную обетованную яичной лапши, и смотрел, как Тэхен сейчас, на проезжую часть. В Японии снег уже припорошен у разноцветных мопедов, но совсем скоро растает. Он уже встретился с представителями одной компании, не собо предвкушая последующие встречи. Чонгук неплохо говорит по-японски, а Тэхен только измученные фразы от зубов отчеканивает. Вопрос: «Как дела у Чонгука?» становится для него востребованней иных, на каком языке они не были бы заданы. Важнее, допустим, тривиального: «Который час?». Он смахивает блокировку экрана и с дисплея на него смотрит, отправленная Чоном, фотография. Тэхен ее уже в третий раз за день открывает, но рябь неизменно пробирает до самого сердца, и так же убегает обратно. Как приливы и отливы, контролируемые луной. Поверх фотографии несколько Кимовых сообщений:

16:20

«Я в «До-ду». Удон тут хорош, но предпочтения отца по-прежнему мне не понятны»

«Ты там как?»

В качестве ответа — фото, на котором Чонгук прислоняется к стенке одной из кабинок в туалете компании «Юсан», рубашка расстегнута. Сам он оттягивает ее край еще сильнее, оголяя острые ключицы. Улыбается так непристойно, демонстрируя острый язык. Тэхен чувствует, как скапливается слюна, ему бы этот язык в… — Вам повторить? — корейской речью над самым ухом раздается голос молоденькой официантки, она украдкой смотрит в телефон Тэхена и так же поспешно уводит взгляд. — Нет, спасибо, — Тэхен получает понимающий кивок, с которым девушка удалилась. Заходит в список контактов. Номер Чонгука избранным привлекает его внимание. Возьми трубку. Возьми. Нога под столом уже извелась, дергается бесконтрольно, а пальцы бегают-бегают по его свитеру. Совсем ничто ему неподвластно. Посмотри со стороны — псих, не более. Молю. Ответь. — Чонгук на линии, — бальзамом на нездоровую душу. — У тебя все в порядке? — Отлично, ты спрашиваешь это уже в седьмой раз по отъезду. — А ты считаешь? — Тэхен забрасывает пару использованных салфеток в пустую тарелку. Официантка бесшумно поднимает посуду, очищая поверхность стола, и так же бесшумно уносит ее к стойке. — Никто тебя не преследовал до дома? — Я по-прежнему никому кроме тебя не интересен. — Лишний раз не разговаривай с кем ни попадя, — Тэхен сам себя же дивится, таким столь необдуманными формулировкам, которые от нервов сыпятся из него градом, — с кем нет необходимости. — Ты сейчас серьезно? Может, еще прикажешь не вестись на предложенные конфеты? — Чонгук вроде смеется, но голос сбивчивый, какой-то даже взволнованный, и чувствуется, что тот старается это по какой-то причине скрыть. Его смех смешивается с летящем, нагоняющим его, ветром. — Ты куда-то идешь? — спрашивает. — Да, на встречу, — отвечают ему. — С кем? — Да так, не бери в голову. — Мне начать ревновать? — Тэхен пытается улыбнуться, но все выражения на его лице, словно ластиком, стираются, стоит ему заметить единственного родного в этом мире человека, идущего вдоль забора, на тот же манер сжимающего телефон. Идет, размахивает подолом черного пальто. Тэхен даже приподнимается, даже выкладывает на стол возле недопитого кофе пятьсот иен, что превышает стоимость заказа. Даже натягивает шарф и бросается на улицу. Точно… разглядел, улыбается. Телефон по-прежнему у уха, чтобы не только видеть, но и слышать. Они стоят по обе стороны дороги, дожидаясь, когда загорится зеленый человечек на светофоре. — Разве что к самому себе, — подтверждают в трубке. Стоит, сжимает в руках контейнер с ягодами, снег хлопьями путается в волосах; голову так набок склоняет. Кончик носа уже красный и уши — тоже. Тэхен очень хочет, чтобы они начали идти одновременно и глупо так остановились на середине дороги, чтобы машины сигналили им в непоколебимые спины. Но уже сам срывается, пересекает никчемное-неуместное пространство. Руки подрагивают, как в девятом классе, снова кажется, что что-то в нем смешивается, раскрашивается изнутри, прямо по-настоящему. Самое яркое из всех, доступных человеку, чувств на земле. Спрашивает: — Ты конченый? — Я тоже рад тебя видеть, — отвечает Чонгук с свойственным лишь ему упорядоченным задором, — я тут с ежевикой приехал. Разумеется, ее уже здесь купил… — застывает в пушистом недоумении, — а? Ким Тэхен ему в пальто носом зарывается, и произносит так, чтобы во всем этом мире было слышно лишь Чонгуку, снежинкам вокруг да кучке ягод, большего им и не надо: — Я переживал, — шепчет бархатисто и на затылке чувствует чужую ладонь, как она по каштановым волосам ходит. Тепло. — Ты казался таким подавленным, я решил приехать. Правда, завтра уже надо будет уехать вновь, — Чонгук оглянулся по сторонам. — У тебя еще есть планы? — спрашивает он, ощущая как носом трутся о его ключицы в отрицающем жесте. Щекотно. — Тогда поехали в отель.

*

Тэхен складывает свою одежду ровными стопками в шкафу простого номера типа «twin»: — Ты, я надеюсь, не против если мы сегодня просто пообнимаемся. Не хочется обламывать твои надежды на перепихон, но я так устал. — Как жаль, а я-то рассчитывал, что проеду восемьсот километров ради одноразового секса в отеле, — Чонгук небрежно вешает свою рубашку на плечики и падает в объятия воздушных подушек. Он подзывает к себе Тэхена. Прислоняется, пальцами массирует плечи, расслабляя с каждым горячим нажатием чужие мышцы. Он наклоняется и глазами ищет контакт с Тэхеновскими: — А я хотел кое-что попробовать, — получает добродушную улыбку. Тэхен опускается на кровать, Чонгука понимая. Как он это делает? Чону и жизни не хватит, чтобы осознать. Вместо этого он целует, губами все ниже, слюной помечая путь от шеи до паха. Язык скользит вверх-вниз по самым восприимчивым сантиметрам Тэхенова тела. Тэхен выгибается, до ощутимой боли прикусывая нижнюю губу. Пальцами терзает простынь, чужие волосы. Зарывается. Вибрацией ощущает, как сужаются мокрые стенки и обволакивают собой полностью, без остатка. Всё — Чонгуку. Через тернии. Тянется за поцелуем столь же горьким, как и их любовь. Освобождая. Тэхен кладет Чона на спину и, ведомый возбуждением, хочет в нем оказаться, утонуть. Хочет полностью. — Ты ведешь? — Чонгук лишь хитрым шепотом сопровождает его действия. Тэхен довольно улыбается сквозь пелену своей заходящейся похоти, и задирает чужие ноги выше. Крупные бедра его за талию обнимают, как бы признавая свою полную беззащитность. Чонгук Тэхену позволяет многое, тем более его начальник устал и очень хочет расслабиться, а не напрягаться в болезненном принятии. Тэхен всегда с Чонгуком особенно нежен, движется плавно, шею покрывая влажными поцелуями. Полная Чонгуку противоположность и, как ни странно, наилучшим образом подходящая. Дополняющая. Нечто цельное и завершенное формирующая. У Кима все на грани мазохизма, когда все мышцы раздирает от быстрого Чонова темпа, а наслаждение узлом связывает от хриплого контрастного: «Не больно?». Чонгук же, словно воздушное облако ваты, впитывает всего мягкого-своего-Тэ, медленно и осторожно. Как сейчас, сосудом позволяет вылиться в себя чужому содержанию и сам от этого наслаждается. В тягучих минутах впитывает пот, низкие стоны, всего Тэхена. До последней капли, до последней бисеринки. Тянет Кима на себя и облизывает все выступающие вены на шее, тот расслаблено валится, кожа соприкасается, стирается грань, и неясно совсем, где начинается Ким Тэхен, а где заканчивается Чон Чонгук. Ночь молчит, снисходительно пряча свои глаза; оставляя последние свои минуты лишь им двоим. Ким Тэхен и Чон Чонгук. Настолько привязанные друг к другу, что и ночь, и день давно отдали бы им себя полностью. Завидуя. Что не могут так же. Лежать в объятиях, содрогаясь мелкой дрожью. В полной довольства усмешке Тэхена: — Развел таки на секс. Он приподнялся и только сейчас заметил, что Чонгук из-за его веса дышал лишь в пол силы, и вид такого ублажённого… любящего, самоотверженного, целеустремлённого, прямолинейного, но учтивого Чонгука. Вид Чонгука-в-целом его приводит в то неописуемое чувство, когда ты ешь, последнюю из оставшихся, лакомств, которое еще долго не сможешь себе позволить. Не съесть — невозможно, сил не хватит сопротивляться. Даже если вредно. И то, что лакомство ограничено, подталкивает его лишь через силу выйти из своего задумчивого режима и поцеловать свего-Гуки в лоб: — Давай в душ.

*

Они делят на-двоих крохотную бордовую кушетку, делят шампанское и ежевику. Наблюдать за инфраструктурой больших мегаполисов вошло, кажется, в привычку. — Ты будешь праздновать день рождения Бэкхена? — спрашивает Чонгук, демонстрируя предмет своих размышлений. — Не знаю, — Тэхен кладет ноги поверх широких Чоновых бедер. — В чем смысл праздновать без именинника? Если родители будут, то придется, — он покрутил в руках ягоду, но, подумав, вернул ее обратно в вазочку. — Перед его смертью мы сильно разругались. Из-за ерунды, я хотел бросить учебу и уехать из города. Он говорил, что это импульсивное решение и того не стоит. Так и разошлись. — Куда ты хотел уехать? С полминуты Тэхен молчит, всего его заливает скребущей тоской. — В Пусан. Не знал он, что Чонгук в Пусане. Его просто тянуло. От или к — оба варианта верны. — Представь, мы могли разминуться, — Чонгук поднимает ввысь свои ладони, одна из них, надо полагать, Тэхен, а другая — сам Чонгук, и оттого, как они пролетают мимо друг друга становится неуютно. Хочется взять их в свои, и сказать: «Вы куда? Вот же, смотрите!». Они, действительно, как две ладони — приложи — отражают друг друга. Две ладони одного организма. — Это кажется невозможным. Потому Чонгук собирает ладони вместе и забавно так ими в воздухе дергает, пытаясь поднять Тэхену настроение. Получается. — Ты не мог всего этого знать, — он опускает руки, снова обвивает пальцами бокал, — и попрощаться как следует в любом случае — тоже. Тэхен кивнул, продолжая рассматривать город за окном. — Это напомнило мне наши с тобой давние умозаключения. Только нашими глупыми детскими голосами. Не совсем детскими, но наполовину глупыми — точно. Я вот думаю, — Ким убрал с лица челку. — Во всем, кстати, виноват Толстой, — улыбается. — Может, реально суть жизни в другом человеке; взаимоотношениях в общем. А слава, известность, признание и даже творчество — это побочное, — он поворачивается к Чонгуку, ощущая прикосновение к своей ладони. — А тот кто, бежит от отношений… просто бежит от самого себя? Чонгук поглаживает его мягкую ладонь: — Взаимоотношения всегда имеют место в главной строчке жизни, некая… необходимость. Потому что когда появляется тот самый человек, которого любишь, все остальное будто на второй план, — поднимает глаза к тем родным напротив, — и все в жизни вдруг становится совсем-совсем неважно. Любовь заполняет все пробелы, а ты чувствуешь себя по-настоящему счастливым. — Но? — спрашивает Тэхен, подметив в интонации сожаление. Чонгук отвел взгляд от Тэхена, направил его в темноту токийской ночи. Такие же сети огней, такие же небоскребы вздымаются в небо. Он пальцами разглаживает чужие, и выдыхает. Казалось, будто он задерживает дыхание, чтобы размышлять не мешало: — Да нет, нет никаких «но». Частицы «но» после слова «Счастье» быть просто не должно. Не имеет права.

*

За исполинским окном самолеты наполняются багажом и людьми; облака сталкиваются друг с другом, пушатся, теми же самолетами разрезаются в утренней неге. Чонгук берет Кимовы щеки в свои теплые ладони. Тэхен глазами бегает по прохожим, пока брови его неумолимо сводятся к переносице. — Твоей мамы здесь нет, — утверждает Чонгук. — Знаешь, я бы не удивился если бы она сейчас выскочила из-за угла и, — Тэхен осекся и как-то грустно улыбнулся своим мыслям. Люди безучастно проходят мимо, тянут за собой чемоданы, лавируя меж терминалов и оставленным кем-то чемоданом. Гейт номер восемь, Киото-Сеул, объявляется открытым. Просим пассажиров… Чонгук бросает взгляд в сторону, где предположительно находится гейт-номер-восемь, куда постепенно стягивались названные пассажиры, и лукаво Тэхену улыбнулся: — Поцелуешь меня? — Как вернусь, — утвердительно. Чонгук потянул за собой серенький чемоданчик, который указан как ручная кладь, и затерялся в толпе таких же макушек. Тэхен тоже затерялся в толпе, но уже спешащих завалиться в тёплую постель вернувшихся домой японцев. Остался совсем один в неизвестном городе, в чужой стране. Он бы этого не заметил, не оставь его именно Чон Чонгук. Он бы никогда не осознал что такое одиночество без возможности сравнить его с наличием второй своей половины.

*

Очередная встреча оканчивается поклонами и добрыми улыбками, оголяющими ровные ряды белоснежных зубов. Тэхен наблюдает за каждым движением людей в дорогих, сшитых на заказ, костюмах. Ему быть в их не мене ровных рядах до ужаса… не хочется. Абонент выключен или находи- Ким сбрасывает неродной голос, доносящийся с линии, которая принадлежит лишь им с Чонгуком. Неужели Тэхен обречён на то, чтобы за всех переживать? Может так и проявляется его любовь? Он позволяет безжалостным-бесформенным мыслям проедать ему мозг, а собственным ладоням бегать по макушке в попытке себя вразумить. И от одного лишь сообщения оживает: 15:38 «Я в порядке, папочка». «Телефон только на зарядку поставил». Если бы Чонгука не стало, всех проблем Тэхена не стало бы тоже. Были бы мама и папа, которые для сына хотят только лучшего, была бы добродушная Реджун, которая его таким, какой он есть, принимает. Все было бы как четыре месяца назад. Но позволил бы он Чонгуку уйти теперь? Разве что под предлогом смерти. Нет. Ни за что бы не позволил. Не успевает он Чонгуку ответить, как телефон раздается требовательными сообщениями матери: 15:39 «Присмотрись к Мидори-групп»

15:39

«Они не выгодны с точки зрения открытия филиала, я думаю насчет Ре-джи»

15:40 «У «Мидори-групп» большое будущее, ты так спасешь компанию». «Я за свои годы кое-что поняла, прислушайся к маме»

15:40

«Отец что сказал?»

15:41 «Он меня поддержал» Разумеется. Молодой директор компании просыпается, обнаруживая пухлую папку с документами на той стороне постели, определенно принадлежащей не ей. Снова рассматривает каждый миллиметр той самой фотографии из кабинки туалета, сделанной видимо еще задолго до того обеда в «До-ду». Она по-прежнему заставляет его покрываться мурашками. Которые, однако, намерены ему нечто важное сказать. Взгляд Чонгука разрывается в истоме, в просьбе приехать, приласкать, подарить ту заботу, которая в Тэхене существует лишь для него одного. Взгляд, просящий: «Прямо сейчас, пожалуйста». Ким под его влиянием покупает билет на ближайший рейс и срывается, как бегун на дальние дистанции. Преодолевающий время.

*

В Сеуле утро и Чонгук, надо полагать, уже на работе. Тэхен едет в офис прямиком в той же простой рубашке и легких брюках, которые надел в самолет. Он берет курс в тот самый кабинет, где его любимый каждый день ставит печати и сканирует содержание документов на предмет оплошностей, трет, наверное, себе переносицу. Он видит его у кулера с водой. И все эти дни разлуки, которые Тэхену дались ценой нервных клеток, изгрызенных ногтей и, как ему уже на грани нечеловеческой усталости кажется, выпавших волос, становятся абсолютным ничем; уходят на второй план. Он наброситься хочет, обвить руками и ногами и сжимать-сжимать-сжимать. Тэхену вовсе хочется кричать: «Мой!», но все, что он может себе позволить: — Здравствуй, — мягкое и теплое, как пластилин — Доброе утро, — отвечает Чонгук удивленно, но отчего-то выдавливая из себя улыбку. Запах кофе сопровождает их простое приветствие, чьи-то нерасторопные шаги по ковролину разносятся в коридоре, мерно шумит принтер. А у Тэхена взгляд, полный искренней озабоченности: «Что случилось?». Бледный, как раскрошившийся мел, Чонгук лишь водит головой из стороны в сторону: — Скоро буду, — и скрывается в кабинете, подавляя в себе… себя. — Подожди, — начинает он, но его тут же прерывают. — Господин Ким, пройдете в конференц-зал? — окликает Господина Кима, надо полгать, секретарша. — Вас всю неделю ждали, а как узнали, что вы уже вернулись, так сразу и приехали. Быстро они. Говорят, срочное. В конференц-зале, рассматривая какие-то бумаги, сидят Намджун и, судя по всему, инвесторы, которых тот тянул в «Юсан» месяцами. Узнать, что Тэхен возвращается, дядя мог лишь от Реджун. Серое небо нависает над городом, опустилось ниже обычного, поглощая собой верхние этажи небоскребов. Тэхен совсем не понимает о чем с ним говорят, а самое главное — зачем. Не понимает, но активно поддерживает беседу, перекладывая канцелярские принадлежности на поверхности стола и, то и дело, поглядывая в сторону двери. Карандаш-ручка-ластик-ручка-карандаш. Намджун следит с недоверием за его движениями, и по-прежнему уверенной речью, что племянник так ловко научился смешивать воедино. А у Тэхена уже все тело дрожью покрывается. Рука сама тянется к стационарному телефону, пальцы сами жмут ту кнопку, которая связывает его с кабинетом Чонгука. Обычно связывает. — Чонгук? — спрашивает, прерывая речь одного из инвесторов. Карандаш-ручка-ластик-ручка-карандаш. У директора отчего-то табун мурашек, вызванных неопределённым холодом, обычно называемый плохим предчувствием. С него, кажется, скатились уже литры пота. Вот-вот повалится на стол от перегрузки, Чонгука все нет. — Где Чон Чонгук? — сдерживая самообладание, спрашивает он через тот же телефон уже у секретарши. — У себя должен быть, господин Ким. Мозг кажется вот вот лопнет. Сам по себе. Такого, как правило, не случается в природе, но с его склонностью идти против ее законов, нечему уже удивляться. «Как ты, Ким Тэхен, посмел меня ослушаться?». Шипение смешивается с чужой речью, усердно демонстрирующей знание в области маркетинга. Да, он ослушался, но дело вовсе не в запретной любви. Ослушался само по себе — все равно, что согрешил. Он оголит перед природой свои запястья. Когда-нибудь, но не сегодня. Сегодня он, пока не лопнул мозг, пока не погиб он сам — он должен бежать к Чонгуку. Не дожидаясь ответа на очередной вопрос из пучин телефона, он выбегает из зала, ловя на себе «Господин Ким, вы куда?». Пока Тэхен несется, предчувствие колючей проволокой обвивает все его, на чудо функционирующие, органы чувств одним лишь именем, которое уже отпечаталось у него в голове давным-давно. Так, что он даже не помнит когда именно. Чонгук. Лежит, обвивая пальцами сотовый, на той линии девушка все громче просит: — Назовите адрес, назовите адрес. Чонгук.