Биекция

— Это что? — Чонгук наклоняется над исписывающим очередную страницу своего блокнота Тэхеном. Ким мгновенно закрывает его, для большей защиты складывая поверх ладони. У Чонгука вид довольной лисицы, что бесшумно подкралась к своей добыче. Обеденный перерыв: кто спит, кто без особых эмоций жует кимпаб, а кто обрекает в письменную форму свои юношеские переживания. — Дневник ведёшь, что ли? — Конспектирую какой ты придурок, чтобы в последствии использовать свои наблюдения против тебя, — расслабленным шепотом произносит Тэхен. Нижняя губа Чонгука обиженно выступает, не будь класс заполнен одноклассниками, так и впился бы.

***

Чонгук… С которым Тэхен прощаться не собирается. — Назовите адрес, — настойчиво просит девушка в очередной раз. Тэхен бросается к телефону, только голос подает, как на том конце уже сбрасывают. Секундой разминулись — с той же скоростью, с какой Чонгуку все больше не хватает воздуха. — Звоните в скорую! — орет Ким тем, кто завалился за ним следом ведомый паникой, а сам руки на чужой груди сцепляет, проводя массаж сердца. Расстегивает беспорядочно воротник рубашки — тело в уродливых покраснениях — и снова руки на грудь, снова несколько толчков, попыток достучаться до испуганного сердца. Пожалуйста. Он делает все, за что его били по рукам в школьные годы; он делает все, чему учили на начальной военной подготовке. Он слышит вой сирен еще задолго до появления машины скорой помощи и судорожные всхлипывания своей секретарши. Тэхен не может так же опустить руки и молить о помощи на дне больничного коридора, как тогда с отцом, потому что… Потому что кроме него — некому. Чонгук, прошу тебя. Не разберёшь, говорит ли он это вслух, но Чонгук по-прежнему не подает привычных признаков жизни, даже тех, которые Тэхена с десять минут назад могли ввести в легкое искристое раздражение. Намджун кому-то дает указания, эти кто-то носятся. Тэхен склоняется ниже — к губам, которые должны смеяться с его шуток и пробовать новые кулинарные эксперименты, к губам, которые должны быть налиты кровью. Вдох. Выдох. Вспоминает, что обещал поцеловать при встрече и думает, что полный дурак и лучше впился бы в эти самые губы на глазах всего мира, чем сидеть перед бездыханным телом. — Чонгук! — почти срывается, вжимая ладони в тело. Минуты тянутся, как расплавленный свинец, и заливают тело, вытесняя надежду. — Господин Ким, скорая уже здесь, — сообщают. Ему, кажется, помогают подняться, фигуры в белом ореоле приземляются к Чонгуку, орудуя содержимым своих чемоданчиков. Жидкость, надо полгать — дофамин, пузырится в колбе шприца, разрываясь в Тэхеновых ушах. Он не хочет верить, что, не купи он тот билет, то сейчас не успел бы, не ворвался бы в кабинет, в эти застывшие с болью секунды. Чонгук его сам позвал, и Тэхен услышал. Он очень хочет сказать всем, чтобы скрылись, чтобы перестали прикрывать ладонями рот, искривляя губы в подобии ужаса. На журнальном столике —развалинами— десерт. Судя по всему, он тут по случаю очередного, искусственно поднятого, настроения. — Кто принес десерт? — спрашивает он бесцветно, ни к кому конкретно не обращаясь. — Утром доставили, мы все его ели, господин Ким, — озабоченно лепечет толпа, намекая, что никто его помощника не травил. Тэхен кивает сам себе отрешенно, но произносит строго и утвердительно: — Всем на выход, возвращайтесь к своей работе. Медбрат оттягивает кожу Чонгука в подмышках и на животе, и поворачивается к, по-прежнему сидящему на полу возле журнального столика, Тэхену: — Мы его госпитализируем. — Я еду с вами, — говорит он, как нечто само собой разумеющееся. В кабинет вносят кушетку и несколько работников медицинской помощи перекладывают на неё Чона, пока Тэхен медленно поднимается, осматривая напоследок кабинет. Не считая десерта, все кажется привычно-бесцветным, он выходит вслед за экипажем Чонгука. — Господин Ким, — снова окликают его и капли пота царапают спину, спускаясь по позвоночнику. — Не сейчас, — почти рычит он, как пес, чью кость пытаются отнять нехорошие люди. — Ваше пальто, — лишь тихо отвечают ему, протягивая одежду. Он оглядывает сотрудников, всех, кто минутами ранее: обзванивали скорую, носились по коридорам. Они вдруг не кажутся ему безликими тенями, что ходят по зданию, поддаваясь рутине своей работы. Они так же просто живут, просто пытаются найти своё место в жизни. Он кивает им в благодарственном жесте. История имеет свойство повторяться, но и люди имеют свойство меняться. Лекарство от бед — человеческое внимание. Кто-то кивает ему в ответ, протирая лоб, и так же расстегивая верхние пуговицы рубашки.

Больничные палаты более не стягивают его в тревожном ужасе, то ли в привычке дело, то ли в сосредоточенности. Трубочки возле койки вьются и медленно вливают в Чонгука физраствор. Чон смотрит в том же направлении, что и Тэхен — на катетер в изгибе локтя. — Незнакомцы, как оказалось, не самое страшное, да? — шутит Чонгук, но, получая вымученный взгляд, тяжело вздыхает. — Я и не почувствовал там ничего подозрительного… но, когда зудеть начало, выпил какие-то антигистаминные. Не помогло, видимо. — Тебе надо было сразу мне сказать. — Надо было. Из коридора слышатся перебранки, нервные высказывания и женское возмущение. Тэхен оборачивается и обнаруживает свою жену в окружении медсестёр, которые ту не пропускают в палату. — Да дайте мне пройти! — выбивается Реджун, размахивая то ли записной книжкой, ли блокнотом. Одна из медсестер натыкается, почти случайно, на снисходительный взгляд Господина Кима и пропускает девушку к дверям палаты. Реджун кивает Чонгуку, но заходить не осмеливается. Стоит у входа в палату, выглядит встревоженной и даже озлобленной, пальцем указывает Тэхену, чтобы он к ней подошёл. У него скоро так от сердца ни черта не останется, с ними-то. Он целует Чонгука в лоб и, против воли того, выходит из палаты. — Это может быть лишь догадка, — Реджун осматривается по сторонам, убеждаясь, что их никто не слышит. — Твоя мама была у нас дома и рылась в твоих вещах. Она могла узнать, что у него аллергия из записей, — и тихо добавляя, — мне пришлось их прочесть, извини. Тэхену в руки опускается его школьный блокнот с потрескавшимися складками на искусственной коже. Открывается веянием женской руки, а ноготь в обрамлении бордового маникюрного лака указывает на запись восьмилетней давности: «Чонгук, как оказалось, тот ещё дефектный аллергик. Он в детстве чуть не умер от анафилоактического шока! из-за тмина и арахисовой пасты, но… не смотря на то, что я иногда желаю ему смерти, мне бы никогда не хотелось, чтобы с ним произошло что-либо ужасное. Ни в коем случае». Это без Тэхена в жизни Чонгука не было бы никаких проблем. Это без Тэхена Чонгук прожил бы счастливую жизнь. Тэхен закрывает дневник и вертит его в ладони, наблюдает за тем, как тот своей обложкой отражает свет ламп над головой. — Вот, — улыбается он грустно. — В итоге все именно так, как я предполагал. Реджун кладет свою ладонь ему на плечо, поглаживает аккуратно, ненавязчиво, с толикой заботы, пытаясь убедить его в том, во что он никогда не поверит — в том, что его вины в этом нет. Он выскальзывает из-под ее прикосновений, бросает взгляд на Чонгука, который ждет какой-либо информации. Тэхен показывает ему знак «ок», получая недоумение и, сжимая блокнот в руках, направляется к выходу. — Я поеду к матери, потом вернусь за тобой, — бросает он ей через плечо, а она ему вслед: — Намджун скоро приедет, мы к тебе присоединимся.

*

Тэхену девять, он прислонился спиной к стене, накрыв каждый сантиметр тела одеялом. Во двор привезли новую сторожевую собаку, она лается с соседскими, пугая мальчишку до дрожи в коленях. Он делает глубокий вдох, напасается храбростью и пулей вылетает в гостиную. Мать сидит в кресле, читает, и собачий лай ее совсем не пугает. — Мам, там собаки лают, — робко просится он к ней, ища зашиты, — мне страшно. Она откладывает справочник, Тэхену отчего-то запомнилось, что в зеленом переплете, и позволяет ему забраться к себе в кресло. — Ты боишься совсем не собак, а того, что они причинят тебе вред, — мать вздохнула, направила взгляд куда-то в окно, на сына не смотря. — Тэхен-а, я бываю плохой матерью, но нас воспитывали так же. Ничего, не сломались. Я хочу, чтобы ты был еще лучше, чем твои родители. Тэхен смотрит на свою мать так, как смотрят все любящие дети. Она протягивает ему мизинец, он хватает его своим крохотным, и так они сидят под лай собак за окном. Закрепляют безмолвное обещание под пеленой беззвездной ночи. Порой, обещания — сильнее клятв, что заключаются на крови. Порой, сильнее закона и простой-человеческой морали.

*

Женщина сидит за своим столом и ноготками наносит легкие удары клавиатуре ноутбука, время от времени подправляя очки, спадающие ей на кончик носа. В Тэхене его привычная учтивость испаряется и он врывается в кабинет, нарушая подобие его идиллии. Он нерезко, но с отчетливым грохотом опускает дневник на стол возле ноутбука. — Не ожидал от тебя такой низости, — произносит он, старясь держать себя в руках. — Да, знаю, — не отрицая даже, — читать личные дневники своих детей — плохая политика воспитания, прости мне мое любопытство. — Не падай еще ниже, — требует он. Она наконец поднимает к нему свои, залитые возмущением, глаза — Тэхен почти поверил, что настоящим. — Это, что же, ты будешь обвинять собственную мать в необоснованных доводах? — от напускного безразличия трясет руки, не матери, а сына. — Прекрати! — срывается. — Ты отца разбудишь! — возвращают ему ту же энергию, шикая. Она прикрывает ноутбук, хлопок разносится эхом. — Это случайность, Тэхен, и не более. Совпадение, — Хаын вытянула шею, уподобляясь ядовитой змее. — Но могу сказать точно: если ты не хочешь, чтобы они повторялись, то прислушивайся к моим советам. В горле шипучим комом застревает недовольство. Неужели так было всегда? Неужели так всегда будет? Тэхен упирается ладонями в стол, нависая над матерью: — И, что же, ты будешь шантажировать меня так каждый раз? Ценой чужой жизни? — Я лишь пользуюсь случаем, это же закономерно. Да и… я, помнится, просила тебя по-хорошему. — Нет в тебе ничего хорошего, — цедит он сквозь зубы, а мать смотрит так, как будто уже все в своей жизни потеряла, будто не ее родной сын, с родной-ей-кровью, стоит напротив и просит, наконец, над ним сжалиться. Все куда в действительности проще: она не считает, что несправедлива к нему. И от этого, обретшего свое место, элемента сердце Ким Тэхена по грамму осыпается, совсем уже никакое. — Нет, — он бьет кулаками по столу так, что все содержимое невольно подпрыгивает, а стопки бумаг рушатся и подают на пол — замертво. — Нет в тебе ничего человечного. Ничего человеческого. Женщина лишь закусывает нижнюю губу, веря, что это ей делают больно: — А ты тогда кто? Воздух раздирает внутренности, рвутся наружу его обретшие форму комплексы. Но он не может извиваться, будучи подвешенным на крючке. Кожу изорвет, Чонгуку сделает хуже. — Просто запомни, Тэхен — тебе придется, — она делает глубокий вдох, — и не только завтра, а всегда. Такова жизнь. Сэ ля ви, дорогой, а теперь уходи, — она нагнулась за бумагами, и из-за стола послышалось, — ты мне и так все здесь испортил. Змееподобный образ отпечатался у него на внутренней стороне век, а сердце покрылось кислотной пеной, спасибо, мама! Он уходит с ненавистью к родному дому и хуже этого в жизни быть ничего не может. Идет и путается в коридорах особняка, плетется по этажам, на которых провел почти всю свою жизнь. Ноги передвигаются, но мысли путаются. Оглядываясь, мимо зала переговоров, столовой, залов для йоги и прочего, в чем он себя никогда не видел. Родной дом — чужим лабиринтом. Собственные шаги — самым громким в особняке звуком, до самого, наконец, выхода, до самой калитки и вдруг обрываются. Его дядя обнимает за плечи Реджун в тени массивного клена, солнце уже почти зашло и лишь редкие алые пятна падают им на лица. Слабый вечерний свет слепит, Тэхен с полминуты к нему привыкает. Намджун убирает волосы девушки за ухо и пальцем большим разглаживает щеку. Тэхен застает их в такой непозволительной близости, что невольно замирает. Странный Ким Тэхен все же человек — спокойно дожидается пока другой мужчина обласкает его жену. — Он уснул, завтра дома будет отдыхать уже, — произносит Намджун, замечая племянника. — И вы домой поезжайте. Тэхен лишь молчит, наблюдает за тем, как дядя убирает ключи от своего автомобиля в нагрудный карман и движется в сторону особняка, как Реджун, подправляя длинные полы пальто, размещается в салоне семейной «Сонаты», водитель которой все ждал Тэхена, мысли его совсем немного, но принимают привычный порядок. Очередной из элементов, кажется, тоже обрел свое место. — Что? — спрашивает Реджун, не понимая выражения, с которым на нее смотрит Тэхен, закрывая за собой дверь автомобиля. Он и сам его не совсем понимает. Себя не совсем понимает. — Ему всего тридцать четыре, — она робко убирает прядь за ухо, в точности повторяя движение чужих рук и уже с некой хитринкой добавляет, — прости ему его гетеросексуальность. — Непозволительно, — Тэхен усмехается устало, что Реджун не упускает из виду. — Как поговорили? — спрашивает она. — Хуже некуда. Девушка выискивает, подходящую своему настроению, волну прямо с салона, но ее совсем робкие, зарождающиеся чувства идут наперекор Тэхеновому ничто в груди, оттого она останавливается на волне с композициями из далеко-далекого прошлого и мелодия неспешно сопровождает их путь до дома. Совсем-совсем не их дома. — Что ты будешь со всем этим делать? - спрашивает она. — Поступлю как положено. Реджун отворачивается к окну, как-то не особо вдохновленная его ответом. «Ты неисправимый», — слышится во вздохе, а может Тэхен слишком часто ищет в деталях подтексты, может он слишком часто фокусируется на деталях отчего вся картина целиком ему никак не открывается. Может… весь смысл именно вот в таких ненавязчивых элементах, что сами находят свои места. А ему позволительно быть всего-навсего наблюдателем. Он думает об этом весь оставшийся вечер, пока Реджун присвистывает, поставленным им, The Beach Boys. Он думает об этом всю ночь, пока рассвет не заполняет полностью его спальню. Он думает об этом и все утро самого в его жизни важного дня, сидя в своем кабинете. Хотя, важных, разумеется, дней было много, но сейчас от его решения будет зависеть все за чертой этого «сейчас»; облик того самого монстра, что живет в его подсознании. Тэхен оглядывается по сторонам: обычный кабинет самого обычного офиса не менее обычной компании по перепродаже материалов из юго-восточной Азии; такие же, как и миллионы других, стулья стоят ровными рядами вдоль стеночек; доски с объявлениями создают иллюзию бурной деятельности; планы свисают, навевая лёгкий трепет, как и абсолютно… везде. Каковыми догадки Намджуна бы ни были, Юсану когда-нибудь, действительно, придёт конец, как и родителям, как и самому Тэхену; что почти не произошло с Чонгуком. Бэкхен сейчас совсем не мучается, и Тэхена ему не жалко — второй ведь сам выбрал для себя этот путь совестливости. Свою недолгую жизнь провести за отчетностью, переговорами, бокалами крепкого скотча, в обнимку с нелюбимой женщиной — это история Ким Джихека, а не Ким Тэхена. И Чонгук здесь, действительно, из-за него одного. Старается, опережает чужие мысли, тоже потеет в деловом костюме, ведет отчетность и пьет своё красное вино. В полном одиночестве. Он будто толкал тяжелый камень к пику горы Пукхансан… горы «Юсан», если так угодно. Будто Сизиф, что был наказан богами за бунт против их природы, а они глядят на него сверху и смеются. Оттого дождь не прекращается. Он от него тоже устал. Тэхен падает в своё кресло, очень удачно оказавшееся рядом. Он ощущает себя разгрызанным кабелем, по которому до сих пор с усилием пускают ток. В дверь постучали: — Господин Ким, вас все ждут.