Забинтованное сердце.

Прости, печаль моя навеки со мной. Не заставляй меня улыбаться. Собьёт тебя моей скорби волной, Если прекращу в уздечке всё удержать стараться. Моя история до дрожи тяжела, Твоя же история — моя ошибка, Сожги ненависть дотла, Пусть в сердце твоём отразиться улыбка. А моё сердце раздень догола, Увидь, как же тяжело мне даётся каждая попытка.

***

      Киёхи — кочевое племя, которое уничтожило множество культур на востоке. Представители этого племени устраивали грабежи на важные торговые пути, оставляя купцов и города-государства без возможности вести торги друг с другом. Их мощь и безжалостность пугали множество различных государств. Какими бы отсталыми в развитии они не были, киёхи были дикими, готовыми голыми руками разорвать чужую голову. Их главной целью было уничтожить Йаралар, ведь те были единственными, на чьи территории попасть у них не получилось. «Крепость Дарваза» была защитой столицы йаралар, их спасением, построенным именно в целях обеспечения безопасности от грозных киёхи.       Дикое племя занималось охотой, никогда не останавливаясь на одном месте. Немало среди них было воительниц, в силах которых были возможности разорвать собственными зубами кожу быка и лошади. Их глава, командир армии: Джи-сонна, самый лучший стрелок из лука всех веков, хищный боец, и оратор, имеющий при себе самые лучшие качества лидера. Она вела собственную армию, и побеждала все войны, выстреливая в лоб тем, кто молил о подписании договора. Не волновали её и те, кто соглашался на зависимость, и на обещания платить дань ей было всё равно. На шее у женщины висело ожерелье из зубов правителей, головы которым она самолично оторвала от тела.       Именно Джи-сонна решила осесть в одном месте, и основать собственную страну. Она выбрала процветающий город-государство, находящийся по соседству с Йаралар, и являющийся их собратьями по крови: они имели одинаковое происхождение. Хисслер, каким-то образом, смогли спрятаться от киёхи на горных местностях, из-за чего напасть на них было тяжело, и развивали свою культуру. У них не было регулярной армии, оружие было простым. Зато они изучали небо, географию, свои дары, поклонялись божествам, разработали новые оросительные системы.       Киёхи разрушили все их дома, жестоко убили больше половины населения, затолкнув их в святые для них места, и сожгли. Другую половину взяли в рабство. Киёхи уничтожили чужую культуру, заставили оставшееся население подчиниться им, и лишь некоторые хисслер смогли выбраться из тяжёлых положений рабов, и стать прислугой в домах знати, передавая эту участь по наследству.       Основали киёхи королевство с рабовладельческой монархией, и часто нападали на Йаралар. Войны никогда не прекращались, пока к власти не пришёл представитель династии Хан, и, наконец, подписал договор с императором Йаралар. По договору, йаралар должны были отправить военную помощь их самой мощной армии, которая называлась «айищи», выплатой дани, и отправкой великих умов на родину киёхи, для того, чтобы они разрабатывали новое оружие. Йаралар по договору получали защиту границ с народом иттляр, возможность беспошлинной торговли на море, правителями которого были сами киёхи.       Киёхилер захватила множество стран, и стала первой империей за всю историю. И она по сей день является самой пугающей для остальных стран, которые не находят силы создать союз и напасть на Киёхилер. Правителя киёхи никогда не предавали собственные наместники, никогда не поднимались большие восстания, потому что его прекрасная армия подавляла их, пока те не перерастали во что-то имеющее значение.       Единственной проблемой киёхи сейчас являлся их кронпринц: больной и хилый ходячий труп.

***

      Минхо ходит по комнате туда-сюда, отгоняя надоедливые тени, запрятавшиеся в частях, куда не попадал свет. На улице всё такие же печальные тучи, и стучащие по окну капли дождя. На сердце дыра — она странно ощущается, и Ли совсем не понимает, что с ней делать. Ему лишь хочется уйти отсюда, он слишком много думает насчёт того, как убежать. Прыгать из окна — высоко. Выйти прямо ему не дадут. Так это не главная проблема — он даже выход не сможет найти. Замок не зря ведь королевский, здесь не коридоры, а целые лабиринты без конца и краю.       Хочется вернуться обратно в светлую деревню, отправиться на рынок, слышать смех детей и сплетни жителей старше. Как бы одинок он не был в деревне, без близких и родных, там всё равно было теплее, по своему ярко. Бегали дети, ушибались, плакали, а потом с улыбкой дарили Минхо свои сладости, дабы отблагодарить за лечение. Ли не мог отказать им, зато в ответ дарил ещё две конфеты, которые он всегда нёс в кармане брюк. Сейчас они тоже там завалились, и Минхо, достав их, стал рассматривать. Со вкусом вишни, яблока, апельсина, клубники — на любой вкус! Он иногда запоминал любимые вкусы особенно непоседливых детишек, которые падали чуть ли не три раза на дню. Минхо понимал, что делали это они специально, лишь бы получить сладостей, но он никогда не злился, и совсем не собирался им отказывать в помощи. Всё равно было не так больно забирать чужие раны себе, зато он радовался вместе с детьми, когда те довольные, убегали, с яркими улыбками и активно махали своему герою.       Минхо любил помогать, ему не было важно кому, главное, чтобы человек был счастливым, и не чувствовал боль. Мог, как помочь с царапиной, так и с серьёзными ранами. В деревне его любили, никогда не давали унывать, вспоминать дом, который давно остался позади. Пытались создать для него новый дом, в котором он бы не печалился. У них это выходило: они приходили к нему в гости, дарили всякие мелочи, звали к себе на ужин, на праздники. Молодёжи там почти не было: одни старики и дети. Но Минхо и с ними быстро сдружился. Они помогали ему, становились моментами спасением. Душа за них болела. Они все остались там — догорать в пламени, их никто не похоронит с теми почестями, которых они достойны.       Киёхи — настоящие звери, и Минхо не собирается им это прощать. Хотят помощи? Раз в мире нет других йара, способных хоть как-то помочь их дражайшему принцу, то пусть действуют на его условиях. Соберётся пусть их совет, да пусть хоть сам король придёт к нему, Минхо будет тем, кто заставит их дрожать.       — Перебор, перебор, — говорит он себе под нос, и фыркает. — Хотят меня напугать своими дарами? Ах, какие могущественные! И чей же дар способен помочь их принцу, хах? — Минхо громко топает ногой, смотря в окно. Там, на другой стороне, немного выше, комната принца. Панорамные окна не завешаны, и Ли видит принца, сидящего на подоконнике. Тот смотрит на свои собственные острые колени, облачённые в тёмные брюки. Весь бледный, белый, почти прозрачный. Над ним стоит Сынмин, и что-то говорит, выглядя при этом каким-то нерадостным. — А чего вы не ликуете, а? Смерть вашего принца немного отложена, возрадуйтесь! Оу, погодите, я совсем забыл, что он у вас горе-суицидник!       В дверь постучали, и Минхо отпрыгнул от окна, потому что именно в этот момент принц поднял взгляд и посмотрел прямо на него. Холодок ужаса пробежал по спине. Этот принц — загадка. Тянет шторы, пытаясь защитить себя от пронзительного взгляда Джисона.       — Войдите! — кричит он, надеясь, что его монолог никто не услышал. Хотя, понял, что всё равно, пусть слышат, пусть ругаются, ничего ведь сделать всё равно не смогут.       Дверь открывается, и там стоят опять Тэмми и Мун Джи Юн. Вторая заходит в комнату, и ставит на кровать какую-то стопку одежды. Кафтан. Кафтан прислуги.       Джи Юн кажется разумной и холодной девушкой. Особенно рядом с Тэмми. Минхо кажется, что рядом с Тэмми, все такими будут. И есть что-то в глазах девушки ледяное: не дающее заглянуть глубже, чем она сама разрешает. Мун словно идеальная статуя, с самыми пустыми взглядами, холодным голосом. Статуя без сердца. Хотя, это слишком. Минхо замечает то, как та немного дёргается, когда её касается Тэмми. Но лишь Тэмми может это делать. А сама Тэмми… она очень красива, и по ней видно, что она это понимает. Её голубые, кристально-чистые глаза не видели многого, но показывали намного больше. Боль, злость, каприз, обиду.       Хисслер. Тэмми — хисслер, на территории, которых и осели киёхи. Её потомкам не повезло остаться в живых, и попасть под власть диких киёхи. Работать на трущобах, быть рабами, не имеющими права носить фамилию, длинные, статные имена. Она сломана, полностью под давлением.       Тэмми почему-то носит на лице маску улыбки, хотя Минхо и чувствует, что это совсем не она настоящая. Глубокая, на самом деле, очень сильная духом девушка, которая по какой-то причине решила вести себя именно так. Словно ребёнок.       — Твой кафтан, — говорит Джи Юн, и Минхо кивает, пытаясь не кривить лицо. Его раздражает мысль, что имея власть над жизнью принца, ему придётся носить обычный кафтан простой прислуги. Конечно, он понимал, что в нём играет злоба на киёхи, и он бы в жизни не хотел выделяться в толпе, скорее, мечтая с ней слиться, но сейчас его злил факт того, что он сам напросился быть слугой в главном замке киёхи.       — Впервые йара выдают форму для прислуги киёхи! — Тэмми входит в комнату, рассматривает оставленные Минхо конфеты на тумбочке, и охает: — Что это?       — Ядовитые капсулы, чтобы убить вашего принца, — закатывает глаза Минхо, и, столкнувшись с холодом во взгляде Джи Юн, немного дёргается, и сквозь зубы отвечает, уже немного вскипевшая от злости, Тэмми. — Конфеты это.       — Ух ты! Я возьму? — это вопрос, но ответа она не ждёт, сразу берёт сразу две. Открывает фантик, и тут же пихает в рот, радостно мычит от удовольствия. — Такая вкусная конфета, с кислинкой! Давно я не ела чего-то столь интересного.       — У нас есть конфеты, — хмурит брови Мун, тоже немного с любопытством смотря на фантик в руках Тэмми.       — Но не с таким ярким вкусом, Юнна, попробуй! — смуглая девушка вытягивает руку с другой конфетой в сторону Джи Юн, но та качает головой, странно хмуря брови.       — Ведёшь себя как деревнщица, — цокает языком Минхо, подходя к кафтану, и поднимая его перед лицом двумя руками. Он очень красивый, видно, что сшит мастерами своего дела. Ткань дорогая. Как выглядит приятной, такая и на ощупь.       — Ой, да ну? Кто из нас деревенщик? А чью деревню недавно сожгли? — Тэмми незлобно фыркает, но Минхо совсем не в настроение читать чужие чувства, поэтому, кидает кафтан, и поворачивается к девушке, пытаясь убить взглядом.       — Закрой рот, рабыня, — в самое яблочко, — думает он, видя как Тэмми тут же теряет какое-либо позитивное настроение, и становится настолько злой, что её голубые глаза становятся полностью чёрными. Она делает несколько шагов к Минхо, готовясь либо ударить, либо наорать так сильно, что уши точно заложит. Но на её плечо ложится холодная ладонь Джи Юн.       — Успокойся, ты сама начала, — она звучит серьёзно, и её голос по-особенному действует на девушку. Зрачок опять становится голубым, а искривлённые губы приходят в норму. Тэмми кивает, соглашаясь с ней, но уж точно не собирается извиняться перед Минхо. — Минхо, ты через многое сегодня прошёл, попробуй поспать. На ужин, скорее всего, ты нам понадобишься.       Минхо молчит, смотря на Тэмми. Её чувства ему как понятны, так и являются тёмной пучиной, в которой если разбираться, то сделаешь только запутаннее. Она хисслер, она, как по словам Джи Юн в момент самой первой встречи, работала в трущобах рабыней. Ей удалось избавиться от того ужаса, в котором жила, и сейчас жизнь её казалась ей самой приятной. Рядом был человек, который терпел её выходки, успокаивал в сложные моменты, когда копившиеся в душе злоба и ненависть вылезали наружу, направлял, и готов был подставить своё плечо. Девушки явно были очень близки друг с другом, хоть и не сильно давали это понять.       — Не разделяйте нас, пожалуйста! — голос Тэмми тогда был намного слабее, но при этом давил в самое сердце. Она не хотела даже на минуту расставаться с Джи Юн. Джи Юн же, в свою очередь, кажется, была рада иметь того, кто не боялся её холода, не пытался изменить, и просто был рядом.       Минхо совсем не завидует.       Может, совсем немного.       — Поспи, мы принесём тебе обед, — Тэмми поджимает губы, пытаясь не казаться тем, кто хочет извиниться, и совсем забывает, что Минхо всё ещё всё чувствует.       — Спасибо, — Ли хоть и злится, но в нём есть качества, которые Тэмми не имеет. Например, воспитанность.       Девушки уходят, но Минхо всё ещё слышит их:       — Тебе правда стоит попробовать эту конфету, я и тебе взяла одну! — ярко, эмоционально. — Не качай головой, пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты попробовала!       — Ладно, просто прекрати ныть, — тихо, почти равнодушно. — Вкусно, — и опять почти без эмоций, но искренне.       — Вот и я о том же! — Тэмми точно активно кивает головой, и их голоса уже отдаляются.       Минхо думает о своём даре. Почему именно он у него сработал? Он ведь с детства не был очень талантливым в лечение людей, вокруг были более способные дети. Ли не был самым худшим, но и не был самым лучшим. Он, скорее, проводил время за рисованием, часто забывая о том, что у него есть дар. Сидел в одиночестве, потому что дети часто проводили время, говоря лишь о своих способностях, о том, как же много ран они уже забрали себе. Считали, хвастались. Кто-то однажды сказал, что отправится в лечебницу, помогать военным. Но он не вернулся обратно. Забирая рану себе, он не успел срегенирироваться, и от боли потерял сознание. Его спасти уже не смогли. Тот военный, которого он спас, затем опять пошёл на поле боя, и умер через несколько дней.       Десятилетнего Минхо пугала война, он боялся смерти, страшился её до дрожи в коленях. Война разрушала детские мечты, детские глаза заполнялись кровью истины мира, и сущности человека. Любой ребёнок бы сломался во время войны, если видел все её ужасы. Но Минхо повезло. Его мама всё время защищала его от мира, прятала, не давала другим военным забрать её ребёнка на поле боя, чтобы тот спасал войска.       Его мать собственноручно сожгла документы о том, что Минхо — одарённый йара, и чтобы того не нашли, решила уехать в дальние края. Ли Исыль была готова кого угодно убить, если придётся защищать ребёнка от войны. Она лгала ради Минхо, манипулировала другими ради Минхо, лишь бы тот оставался в стороне от всего ужасающего в их стране.       Она была обычной женщиной, не имеющей ни капли дара, зато имела красивую улыбку, яркие рыжие волосы, и хитрые глаза. В ней горел огонь жизни, она была эмоциональна, и умна. Притворялась глупой, — «ой, извините, я, бедная вдова, в повозке везу лишь ткани для хозяйки» — а в повозке перевозила Минхо, спрятавшегося среди старых тряпок, и старающегося не дышать. Её муж — отец Минхо — давно погиб во время того, как на торговые пути напали чужеземцы, которых подкупили киёхи для того, чтобы пошатать экономику Йаралар, и напугать их. Отец тогда отправился туда для продажи своих изделий из дерева, и очень печально умер, защищая какого-то маленького мальчишку, родители которого погибли прямо у него перед глазами.       Невозможно на войне остаться со всеми, кого любишь. Война всегда забирает кого-то, не оставляя и времени подумать о потере. Во время неё ты просто убегаешь либо от смерти, либо бежишь ей навстречу. Ли Исыль не дала сыну и выбора: жила для него, дышала только ради него, для его защиты.       Они путешествовали по стране, пытаясь найти спокойный уголок, где бы их не нашли. Но всюду шли проверки, чтобы найти как можно больше лекарей, и с каждым днём женщина становилась всё слабее. Отдавала последние кусочки еды сыну, кутала в тёплый плед, лишь бы тот не переохладился и крепко обнимала, совсем не заботясь о себе.       — Минхо, знаешь, твои первые десять лет жизни были спокойны по той причине, что киёхи не думали нападать на наши края. Мы были на границе со страной, которая дружила с Киёхилер, но, когда эта страна перестала платить дань, киёхи разозлились, и разрушили полностью эту страну. И мы так же попали под удар.       — А папа? — мальчик поднял на маму свои глаза, полные непонимания. Слёзы он никогда не показывал маме, потому что хотел быть таким же сильной, как она.       — Он погиб, потому что был почти что в эпицентре боевых действий. Если бы этого не случилось, в скором временем, он всё равно должен был отправиться на войну, — женщина погладила Минхо по голове, и грустно улыбнулась, смотря на него.       — Я скучаю по нему, — голос дрогнул, но мальчик всё ещё не плакал. Он запрещал себе, не хотел плакать, потому что мама такая силь… первый всхлип, и мальчик уже не может остановиться. Сегодня ужасная погода, а они будут спать в заброшенном доме в какой-то неизвестной деревушке. На улице завывает ветер, но хорошо заделанная, ещё днём женщиной, крыша не протекает.       — Я тоже, очень сильно, — шепчет Исыль, крепко прижимая к себе трясущееся тельце. Думает о том, что плохо заботится, раз Минхо так похудел.       Она сильная, но не для мира, а для сына.       И Минхо до сих пор помнит, как же по утрам просыпался в крепких объятиях мамы, и первым делом проверял её сердцебиение. Жить в таком мире было страшно.       — Ненавижу, — даже сейчас, когда Минхо уже двадцать один, он скучает по родителям. Скучает по тем временам, когда всё было хорошо, и война происходила не в их мирке. А затем, дети из той же школы стали умирать на войне, имея мечты помогать людям. Их родители потеряли понятие о том, как должен жить ребёнок, и разрешили маленьким, почти ничего не понимающим существам, отправится в самое ужасное место на свете. Туда, откуда и многие взрослые возвращались с психологическими проблемами.       Он потерял маму, но он навсегда, до самой вечности, будет благодарен ей за то, что она защитила его от кошмара. И он не даст так просто пропасть её стараниям. Он не так просто даст себя убивать киёхи, он будет использовать её тактики, полные хитрости, искренних улыбок, и нежных глаз, с изящными движениями. Ли Минхо всегда хотел быть как мама: сильным, хитрым, справедливым и ярким. Пока выходило плохо, но перед глазами до сих пор были чёткие примеры того, какой была мама. Ли Исыль даже спустя годы в памяти оставалась яркой, энергичной и полной жизни.       Так и заснул, думая о маме. Увидел во сне их счастливые дни, когда и папа был рядом. Он рисовал маму. В детстве, когда всё было хорошо, он собирался стать (по настоянию отца) художником. И у него всё отлично выходило. Учитель долго хвалил его перед родителями, а маленький мальчик гордо поднимал подбородок. Но было то, на что каждый человек жаловался: Ли Минхо рисовал лишь цветы, птиц и собственную мать. Он никогда не отвечал тем, кто так ярко просил одарённого мальчика нарисовать его. А если и отвечал, то это было что-то из разряда: «Что-то не походите вы ни на птицу, ни на цветочек, ни на мою маму». Все удивлённо разглядывали его умные глаза, и отступали, зная, как глупо будет просить дальше.       Он был в том возрасте, когда нет человека на свете красивее и сильнее, чем мама, и, кажется, в том возрасте и остался.

***

      Джи Юн и Тэмми заставили его проснуться и отправиться в главный обеденный зал в крыле, принадлежащему принцу. Пока он шёл, все слуги смотрели на него, хмуря брови, и не понимая, что же йара забыл в замке киёхи. Им было любопытно, они перешёптывались, и Минхо уловил несколько интересных фактов: он первый, кто остался тут дольше, чем на час, а остальные йара сейчас в темнице. Не понятно в какой, но темнице. Тут ли они, или их увезли — ещё надо было узнать.       — Господин Ким попросил передать тебе это, — Джи Юн протягивает ему листочек. Это оказывается письмо, написанное мелким и аккуратным почерком:       Минхо, я узнал о том, что последний пленник йара — Эш Сато — до сих пор находится в той же темнице. Я не знаю, что хочет сделать с ним командир, но, наверное, отправит работать в трущобы. Это будет лучший исход. Вся его деревня полностью уничтожена, и нельзя, чтобы он вернулся обратно. Таков уговор, к сожалению. Я пытался разузнать больше, но командир Хван не считает это настолько важной темой, чтобы самому думать об этом дольше нужного. Лишь сказал, что Эш Сато будет находиться там до завтрашнего дня. Это всё.

      — Ким Сынмин.

      По крайней мере, тот был жив, и, кажется, убивать его никто не собирался. Минхо попытается помочь ему, в голове уже засел не очень хороший и чёткий, но план, которому он собирается следовать.       — Пожалуйста, не веди себя как-то неуважительно по отношению к командиру Хвану и господину Ли, — говорит Джи Юн, когда они подходят к огромным дверям, по сторонам которой стояло двое стражников, видимо, настолько она тяжёлая.       — А к принцу? — говорит с сарказмом, понимает, что любое неподобающее обращение к принцу — голова отлетает с плеч тут же. Джи Юн тоже понимает, что тот не собирается как-то ухудшать себе ситуацию, но на всякий случай кидает на него предупреждающий взгляд.       — Принц Хан окатит таким холодом, что превратишься в лёд прямо на месте, — фыркает идущая рядом с Минхо. Она взмахивает своим высоким хвостом так, что шелковистые локоны лезут прямо в рот парня, и тот громко пытается сплюнуть их. Девушка хихикает. — А ты нагруби принцу, я с радостью посмотрю, как тебя избивают! — Джи Юн на этот никак не реагирует, но уж точно не недовольна поведением подруги.       — Строишь козни против принца, Тэмми? — он немного опускает взгляд, чтобы столкнуться с голубыми глазами очень низкой девушки. Та цокает, уже собираясь что-то ответить, но её останавливает голос Джи Юн:       — Закройте рты, ведите себя воспитанно, — и они заходят в зал. Длинный стол из тёмного и очень дорогого дерева стоял прямо посреди зала. Принц восседал на предназначенном ему месте, а по краям от него сидели его гости. Справа сидел Хван, слева — Ли. Хёнджин смотрел прямо на принца, пока принц смотрел на какую-то точку в стене. А Феликс же, рассматривал каждого входящего, и когда взгляд его скользнул по Ли — он еле заметно ухмыльнулся. Минхо демонстративно закатил глаза, и наблюдающая за всем Джи Юн, ткнула локтем его в живот.       Джи Юн и Тэмми три раза поклонились тем, кто сидел, а потом повернулись к дверям, через которые они вошли, и поклонились Ким Сынмину, который всё время стоял там. Он очень внимательно наблюдал за Минхо, пытаясь понять, что от него ожидать. Ли легонько кивнул ему, давая понять, что пока мыслей об убийстве принца нет. Сынмин как-то неуверенно кивнул в ответ — не поверил.       — Спасибо, — говорит принц двум служанкам. Видимо, именно он дал приказ привести Минхо сюда.       — Рады вам служить, принц Хан, — и опять поклоняются. Минхо чувствует их преданность, сильное уважение, и серьёзную готовность сделать что угодно. Он так же не чувствуют их страха, даже от командира Хвана, который мог лишь одним словом заставить их сделать то, что он сам пожелает. Это ощущалось странно, ведь он сам был готов убежать, лишь бы не попадать под руку этого сумасшедшего киёхи.       — Вы свободны, — он машет рукой, и девушки уходят, кидая последний взгляд на Минхо, который всё такой же недовольный стоял у стола, и смотрел куда угодно, только не на принца. Вот командир Хван, всё такой же красивый и надменный. А вот Ли Феликс, который с немногой доли скуки смотрел на Сынмина, который выпроводил своих подопечных. Хёнджин так же смотрел на Сынмина, пытаясь понять, почему этот йара стоит здесь, ещё и в кафтане прислуги. Минхо резко захотелось порвать прямо на себе этот позор. Стало стыдно за свои собственные идеи.       — Смог вымолить спасение и напросился в прислугу? — грубо хмыкает Хёнджин, рассматривая Ли с отвращением. Минхо еле удержался на месте, а желание разорвать это красивое, но раздражающее лицо в клочья, задвинул назад. Спокойно, себе ты этим не поможешь. Вдох, выдох, вдох, выд… Собака чёртова, я твои волосы выдерну и скормлю коровам, противная дылда! — Сынмин, кажется, слишком милосерден.       — Хёнджин… — Сынмин сделал несколько шагов к командиру, пытаясь приостановить поток его яда, но почему-то замолчал, смотря уже на принца, который, кажется, уже готов был умереть прямо тут. От скуки.       — Ты сказал, что последний йара не нужен. Это означает, что этот, — он как-то неуважительно указывает пальцем на Минхо, что заставляет того скрипеть зубами. — Может воздействовать своими силами на раны Джисона. Я верно говорю? — после этих слов Феликс удивлённо распахивает глаза, словно он не думал даже об этом. Он смотрит на всех по отдельности, и так по кругу. Его ледяное сердце стучит так громко, так взволнованно, что Минхо сам удивляется. Так ярко, так живо. Разве умеют киёхи чувствовать?       — Это… правда? — спрашивает Феликс, уже смотря на заскучавшего принца.       — Мгм, — слабо кивает, так, словно ему сложно это делать. — Правда, вы добились, чего так сильно хотели. Мои поздравления, — сквозит в голосе скука, но он почему-то поднимает глаза, и смотрит на каждого своего друга, словно специально пропуская Минхо, но тот замечает лёгкий интерес в чужом взгляде.       Они не верят. Так долго искали спасение, а столкнувшись с ним, не могли поверить в то, что получилось. Они не хотели заранее радоваться, не хотели потом разочароваться. И словно по команде, Смерть касается открытых ключиц принца. На нём бесформенная чёрная рубашка, которая висит на его теле. Худой и слабый Джисон закатывает свои тёмные глаза, чувствуя кровь, горячими дорожками тянущуюся вниз по ключицам.       Хёнджин и Феликс встают за спиной принца, и смотрят на Минхо. Хван в ожидание дёргает ногой, скрестив руки на груди, а Феликс немного нахмурил брови. Глаза голубые его были всё такими же ледяными. Ким Сынмин, в котором чувствовалось очень сильное волнение, легонько подтолкнул йара локтем в спину.       И Минхо ничто не остаётся, кроме как приложить ладонь на чужую кожу. Ключицы острые, совсем не приносят тепло, и не чувствуется жизнь у владельца, лишь кровь горячая теплит кожу ладони. Появляется такое чувство, словно Минхо прикоснулся к трупу с кровоточащей раной. И вот, бегут золотистые ветви дара в венах, светят жизнью, бушующая сила кипит в жилах, в сердце. Вместо крови в теле сейчас чистейшее золото, способное подарить человеку мучающемуся спокойствие. Рана отпечатывается на собственной ключице, и тут же начинает затягиваться, утягиваемая тем же золотом, не давая и капли крови просочиться. Не самая серьёзная рана.       Он заканчивает, даже не одаривает принца взглядом, и отходит назад, не желая так близко к нему находиться. Минхо понимает, что это была не двоякая акция, и что он в силах продлить мучения Джисона, который, кажется, и за жизнь вовсе не цепляется. Он не чувствует себя так, словно вкладывает намного больше сил, чем когда лечит обычных людей. Наоборот, для него это даётся немногим легче. Словно что-то само направляет его, заставляет так быстро регенерироваться, не давая ранам переданным приносить боль и неудобства.       Феликс с Хёнджином смотрят друг на друга, а затем делают то, что заставляет Минхо вздохнуть от удивления. Они расплываются в самых искренних улыбках, широких и ярких. Бледные щёки Феликса принимают розоватый оттенок, а острые черты лица Хёнджина становятся мягкими. Они не прячут эмоций, не пытаются казаться кем-то другим. Их счастье такое настоящее, такое правильное, и при этом совершенно удивительное. Их глаза блестят радостью, и сейчас они выглядят не как взрослые, а как самые настоящие дети, которые лишь хотят помочь своему близкому человеку.       Минхо смотрит на Сынмина, который с таким же теплом смотрел на этих двоих, стоя немного в стороне.       — Говорил же! — Хёнджин хлопает в ладони, и смотрит на принца. Тот, кажется, тоже немного улыбался. Или это его лицо так искривилось? Его чувства всё такие же пустые для Минхо, но в глазах, до этого мертвецки пустых, заиграли искры смешинок. Минхо стало неудобно, ему показалось, что он влез в чужой комфорт. Для них четверых тут были лишь они в этом зале. — Последний шанс и впрямь стал последним, и победным! Надо написать остальным, чтобы порадовать их! — Хёнджин подходит к немного зажатому Минхо, который тут же расправляет плечи, готовясь к чему угодно. Но Хёнджин хватает того за плечи, и немного трясёт. — Ты меня всё ещё бесишь, но можешь попросить всё, что угодно у меня! — радостный голос, блестящие глаза. Совсем ребёнок, и лишь сейчас Минхо это понимает. Почему… почему ребёнок — командир?       — Хёнджин, — предупреждающе начинает Сынмин, но опять закрывает рот, не давая себе закончить собственную мысль — на губах появляется лёгкая, еле заметная улыбка.       — На самом деле, есть кое-что… — Минхо уверенно смотрит в чужие глаза. — Я хочу, чтобы Эша Сато отпустили из темницы, и не отправляли в трущобы.       — Эш… Сато? Это ещё кто? — хмурит брови Хёнджин, задумываясь, а затем вытягивает «а», и кивает. — Я не могу отпустить его на свободу, но могу привезти его сюда, чтобы он работал как прислуга или что-то такое. Сойдёт?       — Сойдёт, — не самый худший вариант. Лучше, чем быть рабом в дыре, так?       — Отлично! — Хёнджину, словно, вообще всё равно, что он пытался притворяться серьёзным и пугающим. Сейчас его радости не было предела, и если Феликс и Сынмин как-то управляли собой, то Хван совсем в отрыв ушёл.       — Нам надо написать остальным, — кивает Феликс, соглашаясь с одной из идей Хёнджина, которые он произнёс на почве радостных новостей. Этой радости ему стоили сотни жизней жителей деревень, которые он сжёг… Минхо совсем не мог избавиться от мысли, что они — убийцы, звери, что уничтожили города, жизни, деревни. Они не имели права радоваться, должны были жить в тоскливом мире без счастья, и умереть, в конце концов, самой ужасной смертью. Но они смотрели друг на друга яркими глазами, без слов обсуждая что-то, что Минхо не было совсем понятным.       Минхо сейчас увидел в них детей, которые взяли на себя слишком много. Но они не потеряли того облика животных, которые принесли беду в жизнь не только Минхо, но и многих других. Эш Сато — один из тысяч, которого Минхо сумел спасти. Если йара получит хоть какое-то почётное место в королевском замке, разве станут они продолжать так относиться к его народу? Минхо разрешает себе остаться здесь по некоторым причинам: ему не дают выбора, он не хочет умирать, и он не хочет, чтобы киёхи продолжали уничтожать деревни, лишь бы найти для принца лекаря.       Настоящие йара сделают что угодно для помощи другим, но никогда, после веков войны, йара не согласится служить киёхи. Но Минхо не хотел так просто уходить из жизни: мама не зря отдала свою жизнь, свои годы, лишь для защиты своего ребёнка от смерти. Сейчас, когда Минхо уже двадцать один, он понимает, что совсем не хочет умирать, и забывать этого чудесного человека. Даже если перерождение есть — в чём смысл, если образ матери сотрётся со всеми воспоминаниями? Разве не достойны её жертвы того, чтобы помнить об этом до скончания веков?       — Конечно, совет будет созван в скором времени, — Сынмин подходит к принцу, и достаёт откуда-то тряпочку для того, чтобы вытереть дорожки крови с его ключиц. Другая его рука уже протягивает такую же тряпочку Минхо, чтобы тот протёр кровавую ладонь, которую подставлял на рану принца. — Я уже написал почти всем, но вот не знаю, куда отправлять письмо Чонину. Хёнджин? — Сынмин поднимает голову, и смотрит на Хвана, который после этих слов закатывает глаза.       — Опять этот негодник шляется где-то за границей? — спрашивает он, и на это, покорно тихо сидящий принц, которому его дворецкий вытирал кровь с ключиц, немного усмехается. Видимо, лишь в компании своих друзей он позволяет себе такое поведение.       — Сам ведь знаешь, что он неудержим, — Феликс фыркает. — И пишет лишь тебе, где находится. Нет никакой точной информации?       — Насчёт него никогда не бывает точной информации, — цокает Хёнджин, и кивает. — Я отправлю посыльного, пусть поищет этого мелкого и передаст письмо. В последний раз он писал мне из Юнана. Наверное, до сих пор там, ведь юнанцы устроили масштабную ярмарку до конца этого месяца.       — Он точно не уедет, пока праздник не окончится, — тихо хихикает Сынмин.       — А другие? — спрашивает Хан Джисон, когда дворецкий отходит от него, и отдаёт в руки притаившейся в тени служанке тряпку. Минхо крепко сжимает в кровавой ладони свою тряпку, просто наблюдая за тем, как эти киёхи обсуждают между собой тему так, словно Ли Минхо тут и нет.       — Всех нашёл, и отправил всем письма. Жду ответных, где они скажут, к какому дню примерно прибудут.

***

      Всюду был слышен радостный смех детей, и музыка играла так громко, совсем не принося неудобств. В воздухе стоял яркий запах сладкой карамели, других пряностей. Яркие краски играли в воздухе. Люди кричали, пытаясь приманить покупателей к своим прилавкам. Отовсюду бегали мелкие, резвые дети, толкаясь, но при этом такие счастливые, что никто не хотел их даже ругать за такое поведение. Взрослые так же были веселы, покупали много всего ненужного, вкусного и полезного.       У одного из прилавков остановился красивый, высокий юноша, лицо которого ещё сохранило детские черты. Глаза его были узкие, совсем как у лисы, добавляющие ему манящую хитрость. Длинные синие волосы были собраны в невысокий хвост, такой неаккуратный, но совсем не придающий ему неряшливый вид, а совсем наоборот, добавляющий ему свой шарм. Он с любопытством осмотрел все красивые гребни и шпильки из дерева, серебра, золота, пока мужчина, продающий их, неотрывно смотрел на юношу, словно зачарованный и пленённый его красотой, и ещё чем-то другим, хранящемся в этих мягких, почти незаметных, движениях. Молодой человек заставлял сердце то замедляться, то ускоряться, хотя ничего и не делал.       Рассмотрев всё, он, наконец, поднимает свои глаза на мужчину, и тот чуть ли не охает: застывает на одном месте, не находя в себе сил хоть как-то отвести взгляд от юноши.       — Ваша работа? — спрашивает синеволосый, а его длинные пальцы изящно гладят немного грубую поверхность деревянных изделий. Мужчина лишь кивает, теряя все способности к торгу. — У вас талант, — он мягко улыбается, чем пленит торговца ещё сильнее. — Покажите самое дорогое, что тут есть, — приказывает он, а потом опять улыбается, добавляя: — Пожалуйста.       — Это, — на выдохе говорит продавец, указывая на шпильку из золота, с жёлтыми цветами, и свисающими с них жемчужинами. Красивая, детализированная работа привела юношу в восторг, и он, наклонив голову на бок, уже собирался что-то сказать, но чей-то окрик заставил его потерять настроение, и тот обречённо вздохнул, наконец, отпуская мужчину из плена.       Торговец громко задышал так, словно его всё это время держали за шею, а сердце его находилось в чужих руках, совсем не подвластное ему.       — Молодой господин Ян! — рыцарь в одеждах киёхи, только прибежавший, клонится юноше, не смея поднимать глаз, так, будто боится столкнуться с тем же, что и мужчина у прилавка.       — Что? — скрещивает руки на груди, оборачиваясь к тому, кто испортил ему настроение. — Еле убежал от вас, неужто, командир Хван раскрыл моё местонахождение? — фыркает Ян, а глаза его всё так же блестят любопытством. Он выглядит так, словно этот блеск оттуда никогда не пропадает.       — Командир Хван дал приказ найти Вас, молодой господин Ян, в срочном порядке для того, чтобы передать Вам письмо, — он протягивает обе руки, держа в них конверт, всё с такой же опущенной головой.       — Что же такого срочного, соскучился, что ли? — юноша всё же берёт письмо из чужих рук, а когда его глаза вчитываются в предложения — он затаивает дыхание, словно не веря ни в одно слово, что там написано. На секунду, когда глаза его сталкиваются с последними словами — «Хван Хёнджин» — они меняют свой цвет с тёмно-карих на розоватый оттенок, а потом опять возвращаются в обычное состояние. — Неужели…? — шепчет он себе под нос, а потом ярко улыбается. Всё так же хитро, но искренне. Поворачивается к торговцу, а тот опять стоит как вкопанный. — Покупаю это, — указывает на золотую шпильку с жемчужинами. — Упакуйте хорошенько, меня ждёт долгая дорога.       — Да, господин, — кивает продавец, и тут же начинает делать, как ему приказали.       — Желает ли молодой господин Ян передать ответное письмо? — спрашивает рыцарь, всё так же смотря в землю.       — Нет, ответное письмо ни к чему, я сейчас же собираюсь и еду в столицу, — блестит своей улыбкой, крепко сжимая в руках листок. Его красивое лицо смягчается, когда он о чём-то задумывается. — Пора вернуться домой.