Забинтованное сердце.

Нарисуй его локоны, что темнее ночи, Нарисуй, художник, его талию стройную столь, Остановись, когда должен будешь нарисовать его очи, Сердце разрывающие глаза нарисовать мне позволь.

***

      Может, когда-то в жизни Минхо был таким же, каким сейчас был принц Киёхилер. Тогда у него не было причин жить, но и умереть сил не хватало. Волочил жизнь, и она являлась тяжким грузом для души. Ночами крутился, совсем забыв, каково это — хорошо спать. Не осталось в мире ничего для него, но появился человек, который показал ему, как же нуждается вся земля в сильных людях. Тот человек умер, так и не сумев почувствовать счастливой жизни, но подарил Минхо новые силы для дыхания.       И даже после смерти тот не получил ничего. Его тело не было закопано, а скотски отдано огню, а прах даже не был развеян, лишь перемешался с пылью и грязью.       Поэтому, сейчас, пройдя тот период жизни, когда каждый вдох отдавался сожалением, а глаза потеряли любой блеск, он правда посочувствовал принцу. Даже имея вокруг себя близких людей, он оставался разбитым, жалким. Хоть Минхо и был человеком вспыльчивым, но всё равно мог иногда держать себя в руках. Сейчас, когда принц так говорил, устраивая в сердце Минхо пожар, тот так и ждал, что Ли взорвётся в ответ, но уж точно не ожидал того, что тот не ударит, а мягко уложит ладонь на щёку.       В нём было столько необузданной нежности, которую он часто дарил добрым людям, но никогда не посмел бы хоть каплю подарить киёхи. Но разве может жизнь сказать что-то точно? Сегодня ты клянёшься, что никогда не ответишь на зло злом, а завтра уже отбираешь жизнь за царапину.       Минхо не считал себя плохим человеком, наоборот, сердце его горело желанием помогать. Зачастую он это и делал, но если от этого зависела его жизнь, он убегал, совершенно не желая втягиваться в игры со смертью. Тот человек из прошлого показал ему многое, хоть Минхо и остался немного трусливым, но он научился иногда переступать через страх перед могилой и делать добро.       Сейчас Минхо не боялся, что его убьют, он просто ненавидел мысль о помощи киёхи. В его душе всё смешалось, и он совсем не понимал, как воспринимать ситуацию. Если бы кто-то ждал его за границей этого замка, если бы в мире остался хоть кто-то, кого волновала его жизнь, он точно пытался убежать, спастись, скрыться, и больше никогда здесь не появляться. Но не осталось никого. В этом мире Минхо остался один, и даже не увидел как распускаются цветы в его маленьком саду. Те цветы сгорели, были растоптаны, как и люди в деревне.       Киёхи отличались своей не очень яркой чувствительностью, это был такой народ. Не гостеприимный, воинственный и холодный. Назвать их злыми Минхо не осмелился бы, потому что это был целый народ, а не один определённый человек. Большинство жителей этого государства были воинами, и они никогда не переставали вести свои походы, захватывая новые территории. Но разве не было среди них обычных людей? Разве все они связывали себя узами брака лишь по той причине, что нужно оставить после себя ещё воинов для армии? Разве не умели киёхи любить так же страстно, или так же нежно, как и все остальные? Минхо было очень сложно понять, но он не осмеливался, после увиденного за эти несколько дней, прямо сказать, как же ужасен каждый представитель этого народа.       Джи Юн была киёхи. Холодной, отстранённой, блеск стали в её тёмных глазах заставлял мурашки бегать по коже. Образ её напоминал ледяную статую, и касаться её становилось страшно, ведь пугала мысль о том, что сердце собственное замёрзнет. Мун Джи Юн была самой истинной киёхи, с этим отношением к миру, с этими еле заметными эмоциями, и были ей зачастую чужды человеческие чувства. Но она была словно преданная кошка, не слишком показывающей своей привязанности, лишь выпуская для вида когти при Тэмми. Джи Юн теряла свой холод, когда дело касалось Тэмми, и становилась мягкой и сердечной.       И принц был киёхи. Его отчуждённость была ещё пуще, чем у Джи Юн. Он словно побитая собака, лишь волочил своё жалкое существование, и потерял любую надежду на что-то. Моментами он показывал эмоции, но то было лишь ехидной ухмылкой, грубым ядом или оплёвывание тяжёлой для души истиной. Он мало говорил, но если говорил, то говорил чётко и по делу. Мог и просто нагрубить, наверное, надеясь так избавиться от гнили в сердце, совсем не понимая, что так её лишь увеличивает. Сейчас, когда Минхо увидел его злость, сердце почему-то сжалось.       Раз умеешь ты чувствовать, почему даже злишься так холодно? Йара не понимал, почему бы ему просто не взять, и не крикнуть прямо в лицо, а не пытаться удержать свою агрессию в уздечке. Принц киёхи был загадкой, но Минхо совсем не хотел в ней разбираться. Стало душно, потому что Джисон напоминал ему себя много лет тому назад, когда чувства стали лишь бездной в душе. И сейчас, когда Минхо понял это, его доброта заискрилась, и сочувствие заполнило всё сердце. Он не смог противиться этому чувству, и дал произойти этому.       Приложив ладонь к его щеке, Минхо прикрыл глаза, и вздохнул, пуская по венам чистое золото. Он невольно провёл большим пальцем по ранке, которую сам оставил на скулах принца. Сам того не заметив, скорее из привычки, он сделал это, и даже после не понял этого. Но принц на секунду распахнул свои красивые, но уставшие и пустые глаза, и взглянул прямо в лицо йара. Тот его не видел, просто забирал все те раны, что мог, и, скрепив зубы, держал боль в себе.       Принц долго смотрел на Минхо, и в один момент просто прикусил нижнюю губу, до крови, пытаясь почему-то обуздать бешено стучащее сердце. Но стоило ему это сделать, как вдруг ранка на губах тоже заиграла золотым свечением, и затянулась, зеркально отражаясь на чужих губах. Минхо эту ранку не заметил, так как были другие и посерьёзнее: принц не жаловался, но на запястьях, на груди, на плечах — всюду появились за сегодня новые раны, и из-за этого она не затягивалась.       Джисон невольно поднял ладонь, почему-то желая стереть эту рану с губ Минхо, но отдернул руку так, словно её обожгло.       — Дёрганный, прошу вас стоять ровно и не двигаться, — услышав это, Джисон захотел вообще убежать, но ноги не хотели двигаться. Его бесило, что рана на губах Минхо всё ещё не затянулось. Ему показалось постыдным, что его попытки успокоить сердце, как-то отразились на Минхо.       — Такой слабый, что даже ранка на губах не затягивается, — стоило ему это сказать со злобной усмешкой, как Минхо, нахмурив брови, тут же отправил некоторую часть золота к своей губе, регенерируя её. Джисон еле заметно вздохнул, и в голове отметил тот факт, что йара может забрать рану, но может и не залечивать её.       Минхо всё ещё злился на слова Хана, но его с каждой секундой отпускало, и он смог спокойно выполнить задуманное. В конце концов, отпустив щёку принца из ладони, он отступил на несколько шагов, и поджав губы, просто смотрел на него, словно собираясь с силами. На его красивом и остром лице играли язычки пламени с факелов на стене, а глаза стали совсем бездонными. Бросаемые факелом тени красиво красили его каштановые волосы, а скулы, напоминающие острие ножа, немного зарумянились. От поджатых губ линия подбородка стала ещё точнее, а кончик прямого носа немного приподнялся. Он стал выглядеть моложе своих лет, стал напоминать подростка, с этими чувствительными глазами, отражающими всё, что творится в сердце. Минхо был самой простой загадкой, которую Джисону стало очень сложно решить.       — В следующий раз… — начал Минхо, ещё сильнее хмурясь. Аккуратные брови сошлись на переносице, добавляя его внешности некоторую потерянность. — Если появится рана, можете звать. Не надо ждать того, что я сам приду это и сделаю, — он хоть и звучал взволнованно, резко поднял подбородок, и под конец сказал: — Я вам не всевидящий, чтобы понимать, когда у вас бо-бо. Взрослый человек, а ничего не понимаете. Разве ради того, чтобы вы погибли от этих ран, ваши дорогие друзья уничтожили столько деревень и убили столько йара?       — Не желаешь мне скорейшей встречи с ними? — вскинул брови Джисон, скрещивая руки на груди, пытаясь словно закрыться от мира.       — Кажется, принц, я понял, что моя жизнь зависит от вас так же, как и ваша — от меня. Думаю, если один из нас погибнет, то и другой потеряет своё значение. Если умрёте вы, то и я стану не нужен. Если умру я, то и ваши друзья продолжат погромы на моей родине. Разве могу я позволить это сделать? — вдруг Минхо улыбнулся. В его душе что-то щёлкнуло, давая понять кое-что очень важное, но он не спешил этим делиться.       — Какой самоотверженный, — фыркнул Джисон, пытаясь скрыть тот факт, что рассматривает улыбающегося. Его передние два зуба были немного больше, чем остальные, но это совсем не портило улыбку, лишь добавляло ещё большей особенности. Он отметил, как его глаза, блестящие даже в полутьме, нежно сощурились, почти теряясь под веером длинных ресниц.       — Принц, давайте спасать друг друга. Я вас спасу от смерти, вы меня — от сожалений?       Джисон сдержал вздох удивления в себе. Его каменное сердце опять забилось, и до этого пустые глаза, немного загорелись. Ли Минхо, йара, такой красивый и искренний, такой до глупости человек, и до ужаса мягкий. Его голос самый приятный слуху, самый дорогой для сердца, ведь помогает зажечь то, что потухло. Ноги Джисона затряслись, и дышать через нос стало так тяжело, что он невольно приоткрыл губы. Весь яд застрял на кончике языка, и он так и застыл.       — Что? — шёпотом, еле слышно спросил он, не находя сил сказать что-то другое.       — Ох, извините, что я так бестактен с вами, принц, — его улыбка немного сошла с губ, и остался лишь её призрачный след. — Надеюсь, мы с вами договорились.       — Не бреди, йара, — сила вернулась и он нахмурил брови, пытаясь справиться с бешено стучащим сердцем. — Брысь, с глаз моих долой!       — Да-да-да, уже ухожу, — смеялся Минхо, проходя мимо принца. — Предложение в силе, жду лишь пока вы согласитесь, — и ушёл, напевая себе под нос какую-то песенку про какие-то красные платья.       Джисон так и остался стоять, пытаясь понять, что вообще произошло. Его гнилое сердце на секунду затрепетало, но он нахмурился, растаптывая его, не давая себе и повода задуматься о йара. Красивые глаза то ли искрами души заблестели, то ли свет от факела заиграл в них. Принц вздохнул, и взглянул на портрет своего предка. Её хитрый прищур, животная ухмылка… почему же картина казалась живее, чем он сам?       Минхо недалеко ушёл, поэтому, Джисон резко позвал его:       — Йара, стой на месте.       — Аюшки? — кажется, настроение Минхо правда было очень хорошим. Он остановился, повернулся к принцу лицом, а на губах всё ещё была тихая и еле заметная улыбка. — Принц желает ещё что-то добавить? — Джисон медленно, не спеша прошёл мимо йара, и махнул рукой.       — За мной иди, — тёмная атласная рубашка всё так же спадала с его плеч, открывая вид на выпирающие ключицы, но того словно холод и не касался, боясь самому умереть от мороза души чужой. Минхо же продрог, хотя на нём был довольно толстый кафтан.       Они шли в тишине. Нога в ногу, что Джисон не замечал, а Минхо специально делал, не давая принцу хотя бы на один шаг идти впереди него. Как бы тот не отступился от принципов своих, взращенных в сердце годами, природная гордость не позволяла ему здесь быть за спиной киёхи. Да и идти впереди, подставив свою спину, ему совсем не хотелось.       Стоя там, напротив принца, Минхо понял, что даёт жизни последний шанс. Он разрешает небу упасть, разбиться об землю, разбиться в миллионы осколков в последний раз. Минхо даёт тому, что мучило его, убивало, уничтожало всю жизнь, наконец, показать своё последнее шоу. В этой игре и впрямь не может быть хорошего конца, но разве не привык он жить в страхе? Стоило лишь только почувствовать на себе значение слова «дом», как это чувство сгорало, умирало и возвращалось лишь после миллионов шрамов. Минхо не хотел больше убегать, не хотел больше пытаться дать отпор. Он просто принял то, что ему даровано. Если жизнь захочет смерти его, он просто поднимает руки, давая миллионам шрамам заново раскрыться и заполнить всю душу кровью. Из этого замка он выберется либо в гробу, либо на стороне принца. И разве не привык Минхо цепляться за жизнь?       И последний шанс для жизни станет и для него последним стихом, в который он вложит все оставшиеся надежды.       Конечно, сейчас он, наверное, перегнул со своей доброжелательностью, чем ввёл принца в ступор, но наблюдать за этим было так весело, что он не сдержался. Что, принц, не один ты удивляешь своими проблемами с головой?       Они дошли к дверям покоев принца, и Минхо невольно поёжился. Сразу вспомнился тот лес, в который они попали.       — Заходи, — опять взмахнул рукой, зовя Ли за собой в комнату. Тут, казалось, ещё холоднее, чем во всём замке по той причине, что одно панорамное окно было открыто нараспашку. Оттуда капли тихого дождя бились об подоконник, а ветер играл во всей комнате с тенями. Смерть была их неразлучной подругой, что шагала всюду за принцем.       — У вас тут и умереть можно, — Минхо стало так холодно, что он обхватил себя руками, и задрожал.       — Нормально тут, не жалуйся, — Джисон даже немного расправил плечи, вскинув подбородок, и встречая ветер как давнего друга. А затем вздохнув, подошёл к тумбочке из тёмного дерева, открыл ящик, и послышалось шуршание каких-то пакетов. — Лови, — не поворачиваясь к Минхо лицом, он через спину кинул в него что-то, хорошо упакованное в защитную бумагу. Минхо удачно словил его, и удивлённо вскинул брови. Потом ему прилетели ещё какие-то баночки, которые он ловил, вскинув руки, бегая туда-сюда за спиной принца, лишь бы ничего не сломалось.       Этим всем оказались какие-то мази и бинты. Минхо не понял, с чего вдруг принц отдаёт ему это, если он просто может забрать раны его себе.       — Принц, вы, кажется, немного отупели, раз… — начал Ли, но Джисон словно и не слушал его, лишь перебил:       — Сначала очисти раны тем, что в зелёной баночке. Намажь потом тем, что в оранжевой, побрызгай голубой, и потом обмотай костяшки бинтами. А теперь вали, — он замахал руками, выгоняя йара из своих покоев. — Холодно ему. Ну, тогда и брысь. Приказывая пропасть с моих глаз.       Минхо был так удивлён, что очень медленно выполнял то, что ему говорили. Он прижал к груди всё, что кинул в него принц, и часто хлопал ресницами, пытаясь понять, что говорить и как реагировать. Минхо так привык, что зачастую в отношении к киёхи его единственная и верная реакция — это агрессия, сейчас он просто не понимал. Он заметил мою рану? Но даже Эш не заметил, как мог этот глупец? И почему его волнуют мои боли… Раз волновали стал бы он так грубо выгонять меня?       Стоило перед лицом хлопнуть дверям, он вдруг вздрогнул, крепче прижимая к себе лекарства. Желание отпустить их из рук, чтобы они все разбились об холодный пол стало таким сильным, что он прикусил нижнюю губу, пытаясь совладать с этим.       Еле добравшись до своей комнаты, Минхо медленно стал делать то, что сказал принц. Боль и зуд стали немного отступать, и он обмотал костяшки бинтами. Вышло не совсем аккуратно, ведь в этом он совсем не разбирался, привык забирать чужие раны, а о своих не так сильно заботился. Зачастую, он так убегал от всего, что могло бы принести ему боль, что и ран не получал. А сейчас он сам был виноват в собственной боли.       Убегая от страхов, он совсем забыл, что сам состоял из них. Они впились в кожу, стали частью души, отняли всё. Минхо так желал свободы и жизни, что совсем не заметил как загоняет себя в ловушку. Что же значит свобода? Бегая от одной смерти, он забегал в костлявые объятия другой, и думал, что так он свободен. Сокол рождён для неба, а ужу так и ползти до скончания веков. Сокол и умрёт гордо, а уж скроется в ущелье, ожидая свою кончину. Свобода — мысль прекрасная. Но что же это такое? Есть ли в мире хоть один свободный человек, подобный соколу, возвышающемуся над людскими головами? Человек способен не иметь дома, родных, места, где его будут ждать, но будет ли он освобождён от самого себя? Соколу не нужны тяжкие думы, человек же без них жить не сможет. Минхо часто задумывался, чего же он желает от жизни, и понял, что всего лишь хочет быть человеком. Оставаясь собой он лишь сможет понять, ради чего волочит всю свою жизнь. Он хотел смотреть на звёзды, считать их, пока цифры не кончатся, хотел ощущать солнечные лучи, холодные капли дождя на своём теле, пока он не станет с ними единым целым. Жизнь прекрасна, пока она есть. А когда она уйдёт — что же останется у человека, кроме сожалений?       Минхо громко вздохнул, рассматривая свою забинтованную руку. Принц сошёл с ума, раз стал так заботлив. То кидание склянками и грубое выталкивание сложно назвать заботой, но, а как ещё? Джисон просто притворяется словно ничего и не видит, и всё ему не так уж и интересно, а на деле наблюдает за всем, замечает всё.

***

      — Господин йара Ли, — кто-то постучал в его дверь. Голос был спокойным, но стучавший точно хотел побыстрее закончить это дело. — Просыпайтесь. Вас зовут, — Минхо разлепил глаза, и вылез из кокона, в который укутался. Ночи тут особенно холодны. Когда босые ноги коснулись морозного пола, он тут же дёрнулся, поднимая ступни вверх, обратно в постель. — Господин йара Ли…       — Что? — зарычал Минхо, холод совсем не приносил спокойствия. — Что случилось? Кто зовёт?       — Доброе утро, господин йара Ли, — смутно знакомый голос опять послышался за дверью. Грубость Минхо совсем его не напугала, кажется, просто немного раздражила. — Вас зовёт принц, попрошу вас побыть активнее.       Ли громко заныл, натягивая на ступни махровые носки, сверху надел сапоги с мехом внутри, и только после спокойно уложил ноги на пол.       — Смертельная опасность? — спросил Минхо, резко открывая дверь, и удивлённо вскинул брови. Напротив стоял тот самый парень, который выступал против йара вчера в главном зале. Йылдыз, кажется. Он тогда вовремя отступил, а мужчина, которого увели стал для него как щит, укрывающий от ошибки. Минхо невольно поджал губы, и сжал руку в кулак.       — Узнаете, когда увидите. Ступайте за мной, — он взмахнул рукой, и пошёл вперёд. Высокое и стройное тело было очень красивым, от парня приятно пахло мятой и морозом. — Я приношу свои глубочайшие извинения перед господином йара Ли, — мягко заговорил парень, через плечо смотря на Минхо. В его глазах звёзды, спокойная убеждённость. — Всё, что я говорил вчера — всего лишь бредни глупца, попрошу вас забыть всё сказанное мной до этого. Буду премного благодарен господину йара Ли.       Минхо застыл, не зная, что ему говорить. Его брови взлетели вверх. Он не то, чтобы хотел убить этого парня, ударить или как-то оскорбить. Может, Йылдыз и вправду не знал о том, что над Тэмми издеваются, и лишь испугался йара, ведь он мог бы запросто быть предателем. Его чувства тоже были понятны, но если он знал всю правду о Тэмми, и ещё и огораживал тех, кто это делает — Минхо не против въехать ему по красивому лицу.       Но он совсем не ожидал, что к нему будут обращаться так же, как и Сынмин со своим «господин йара Ли», и уж точно не ожидал, что кто-то будет извиняться. Всё казалось странным.       — Пройдите вперёд, принц в саду, — сказал Йылдыз, пропуская Минхо вперёд. Йара благодарно кивнул. Парень за ним не пошёл, что заставило его немного напрячься.       Он шёл по тропинке, по краям которой возвышались высокие стены из тёмных лоз с чёрными листьями: они красиво блестели, словно атласный шёлк, гладкие и нежные. Тропинка привела его к большому и открытому саду. Всюду росли красивые цветы, диковинные деревья, и растения, которые Минхо никогда не видел. Прямо посередине стоял необычайно красивый фонтан, сделанный из тёмного камня, а вода из неё текла прозрачная и чистая, создавая контраст. У фонтана сидел принц — опустив одну ладонь вниз, он проводил по водной глади худыми пальцами, задевая листья, упавшие с деревьев рядом. Его лицо было расслабленным, и, кажется, ему совсем не было холодно, пока он сидел на промёрзшей земле. Всё та же бесформенная рубашка, открытые ключицы, бинты на шее, руках; пустые глаза. Когда Минхо бесшумно подошёл ближе, то заметил, как вода в фонтане окрасилась в розоватый цвет. Рука, не опущенная в воду, и на которую принц уложил голову, кровоточила очень сильно, но Джисону словно было всё равно. На тёмном камне этого не было заметно, но кровь текла вниз по стенкам фонтана, смешиваясь с водой. Недалеко небрежно лежал окровавленный бинт, отброшенный словно в приступе агрессии. Но лицо принца было всё таким же невозмутимым.       — Вы просили прийти, — начал Минхо, делая ещё несколько шагов вперёд. Принц поднял глаза, всё так же смотря на йара незаинтересованным взглядом. — Что случилось? — Джисон ничего не ответил, лишь убрал голову с руки, и протянул в сторону Минхо, немного поднимая вверх. Рукав рубашки спал вниз, оголяя бледную, почти прозрачную кожу, и огромную, до ужаса глубокую рану на запястье. Нежное и тонкое запястье, как и вся рука, было полностью окровавлено, и бусинки тёмно-красного цвета продолжали биться об землю.       Принц ничего не сказал — йара ничего больше не спросил. Минхо снял верхнюю часть кафтана, напоминающего пальто, и лишь на секунду дёрнулся, когда тела, сквозь тонкую ткань рубашки, коснулся мороз этого утра.       Оставшись в одной длинной белой рубашке, он потянул вверх рукав, и сел на колени перед полулежащим на выступе фонтана Джисоном. Он взял его ладонь в свою, и стал длинными пальцами всё ближе подбираться к ране, второй рукой обхватив запястье принца, чтобы держать его на весу. Джисон выглядел так, словно не его рука разорвана так, что кость видна. Минхо поджал губы, чтобы не сказать лишнего, и вздохнул.       Закрыл глаза, опять оставляя Джисону возможность рассмотреть его, не пытаясь это скрыть. Ровная осанка, колени хоть и на земле, он всё равно оставался гордым. Точёное, острое лицо, было расслабленным. Чистое золото заискрилось в венах йара, бушующая сила стала течь вместе крови, жертвенность и щедрость, милость и отчаяние — всё стало сшивать рану, забирая страдания, даря тишину. Зубы Минхо скрипнули, когда он стиснул челюсть, пытаясь скрыть стоны боли. Красивые брови сошлись на переносице, а с губ пропала краска. Рана медленно передавалась, и так же медленно затягивалась. Пот вступил на коже, и он часто задышал. Больно, как же больно. Как же ты так спокойно всё это переносил, принц? Пожалуйста, время, время, время, иди быстрее. И разве он в чём-то слабее принца? Разве он позволит себе издать хоть один звук, полностью раскрывающих его мучения? Из раны, которую он забрал, текла кровь. Хрусталики падали на холодную землю, только теперь это была кровь йара, которая падала золотой бусиной, но разбивалась уже обычной кровью.       Джисон совсем не знал, что ему делать. Почему-то сердце сжалось так сильно, что он захотел отдёрнуть руку, думая, что так остановит боль для Минхо, но это мысль заставила его лишь застыть. С чего бы ему вдруг о таком думать? «Это то, чем должен заниматься йара, он привык. Боль временна. Боль пройдёт. Боль пройдёт, так, Минхо? Я прав, Минхо? Минхо, забери и то, что на сердце себе, Минхо…» — его имя застыло на кончике языка принца. Минхо.       — Йара, — холодно произнёс принц. — Побыстрее можно?       — Я пытаюсь, — сквозь стиснутые зубы проговорил Ли, и опять сосредоточился.       Минхо, давай ты постараешься лучше? Тебе больно?       Минхо, тебе же так больно. Давай ты перестанешь?       Минхо на твоей другой руке бинты. Минхо, а эта боль прошла? Тебе помогли мои лекарства, Минхо?       Минхо ты сам вчера попросил, чтобы я звал тебя, когда будет рана. Рана такая глубокая… ты поэтому так долго?       Минхо, я позвал тебя, но почему же я об этом сожалею?       Минхо, столько вопросов к тебе, но ответишь ли ты мне на них? Пожелаешь ли сам, Минхо?       Принц выглядел всё таким же непоколебимым, смотря на йара. Но стоило йара закончить, открыть глаза, как Джисон тут же высвободил руки из чужой хватки. Всё его тело, всё его лицо говорило, что он совсем ничего не чувствует, что его сердце такое же пустое. Минхо на это лишь вздохнул, принимая это. Он знал — он не в силах вернуть жизнь в эту душу, что давно пропала.       — Очень красивое место, принц, — вдруг улыбнулся Минхо, вставая на ноги. Вся его рука была залита кровью — рана слишком долго затягивалась. — Тут спокойно. Надеюсь, мне можно будет приходить сюда почаще. Всего хорошего.       Джисон за это время открыл рот лишь раз. И сейчас он ничего не ответил. Минхо с той же улыбкой встал, повернулся спиной и ушёл обратно в замок. Принц всё так же сидел у фонтана, смотря на уходящего йара, и даже когда тот пропал из виду, он не двинулся.       Он резко схватился за окровавленную руку, на которой до этого сияла страшная рана, и прижал её к груди.       — Минхо, — хрипло выдохнул принц Киёхилер, отдавая свой шёпот ветру. Ему казалось, что это было так громко, и в это одно имя было вложено столько всего, что он не должен был показывать. Хан Джисон посмотрел на кружащийся в воздухе опавший листок дерева, с которым игрался ветер, и он попытался его поймать. Но кто вообще сумеет словить ветер? Листок улетел дальше, теряясь за Минхо, и Джисон устало упал обратно.

***

      «Минхо», — чей-то призрачный шёпот заставил его обернуться, но за спиной никого не было. Он нахмурил брови, смотря туда, где далеко остался принц, и громко вздохнул. Послышалось.

***

      — Как ты? — спросил Минхо, когда увидел Тэмми, сидящую за столом в зале. Все слуги завтракали, но на этот раз никто уже не смотрел в сторону хисслер. Рядом, как всегда, была Мун Джи Юн. Её глаза из-под ресниц пытались понять, кидает ли кто-то взгляды на них, но она пришла к выводу, что всех до ужаса напугал вчерашний день.       — Всё хорошо, Минхо, — улыбчивая Тэмми вернулась. Блеск в голубых глазах немного потух, но и он должен был вернуться в скором времени. — Я не слабачка! Давай забудем это, хорошо?       — Но… — Минхо осёкся, понимая, что так будет лучше, поэтому кивнул. — Конечно.       Узнал Минхо, что сегодня, рано утром, приехал ещё один человек — Со Чанбин. Тэмми хорошо о нём отзывалась, и в её глазах было счастье, что почему-то удивляло. Кто же этот Со Чанбин?       — Со Чанбин — сын крупного феодала, его отец довольно близок с королём, и семья Со верно служит династии Хан много поколений. Это тот редкий случай, когда хисслер удалось выбиться из грязи, и занять приличное место, — активно шептала Тэмми, а Минхо с любопытством слушал. — Воистину, Со Чанбин самый настоящий человек. Если будет нужна помощь, стоит обратиться именно к нему.       — А меня отсюда вытащить сможет? — в ответ шепнул Минхо.       — Думаю, если он вытащит тебя отсюда, то ему друзья голову выкрутят.       — Какие тогда они «друзья»? — драматично закатил йара глазами.       Так же по словам Тэмми, Минхо узнал, что король Киёхилер сейчас находится в походе на южное государство, отказавшееся платить дань, и решившее поднять восстания. Они получили настолько широкий обхват, что король отказался отправлять туда войска под командованием другого командующего, и пошёл сам разбираться с этим. Разведывательный отряд Ян Чонина «Гаровул», внедрившийся в ряды восставших, сейчас помогал королю Хану в этой борьбе. Но поговаривают, что Ян Чонин отдал свою должность главы отряда своему приближённому, и отправился в столицу к принцу.       Король должен был справиться со всем этим как по щелчку пальцев, но оказалось, что восставшим помогала какая-то третья сторона, оснащая их хорошим оружием, раскрывала секреты и помогала в защите территорий и группировок. Крепость, которую они захватили, была так хорошо защищена крепкими стенами, что король не смог пробиться ни в первый день, ни во второй. Тогда было решено задействовать лица изнутри, то есть, внедрившихся гаровулов, но они не выходили на связь. Через ещё один день еле живых гаровулов выгнали из крепости — их поймали и мучили несколько часов, пытаясь разузнать секретной информации.       Некоторые гаровулы раскололись, и король, узнав про это, прямо на глазах всех, отсёк головы предателем. «В моей стране нет места слабакам», — уверенно произнёс он, и все тут же пали на колени перед своим правителем. Те гаровулы, что остались живы, были отправлены за своим главарём — Ян Чонином — в направлении столицы. Тэмми рассказала, что они спешили к своему главарю так быстро и с таким ужасом, что догнали его за половину дня, хотя он был в пути два дня. Поэтому, поняв как сильно его подчинённые попали в немилость королю, Ян Чонину пришлось вернуться обратно, и помочь своему дяде-королю с восставшими.       Минхо совсем не понимал, откуда эта девушка так много знает, хотя сам Ян Чонин даже не прибыл в замок.       — У меня личные источники, Минхо. Будь уверен, это правда. Вот господин Ян вернётся со своим отрядом, и ты у одного из его подчинённых спросишь! — ответила она ему, и продолжила рассказывать про другие политические игры. Минхо, на удивление, был заинтересован.       Как оказалось, король Хан был главнокомандующим армией, и лишь какие-то мелкие дела поручал командиру Хвану или другим командующим отрядами. Из-за того, что Хван Хёнджину было всего лишь пятнадцать лет на тот момент, когда ему передали командование, король не очень хотел доверять ему какие-то великие походы, да даже разведывательными управлял иногда часто сам. По большей части Чонин со своим отрядом тайно проводил в столицах государств (которые киёхи должны были в будущем захватить) некоторое количество времени, внедряясь и запускаю свои ядовитые корни так глубоко, что король захватывал почти полностью разломившиеся изнутри страны. Ян Чонин был хитрым лисом или же скользкой гадюкой. Его невозможно было поймать, невозможно было остановить или понять. Идеально внедрялся людям в доверие, влюблял в себя каждого, и уходил из войны не тронутым, как будто не он её и помогал разжигать. Многие боялись его, так как он мог показаться милым и очень кокетливым, а на деле был коварным и скрытным.       Принц Хан, который должен был принять корону после своего отца, не участвовал так часто в войнах, и сам никогда не проявлял инициативу, пока оба его двоюродных брата почти что выросли на передовой. Ян Чонин был тем, кто наполнял баки газом, чтобы король мог при помощи них полностью сжечь государства. Бан Чан был тем, кто спасал множество жизней киёхи на передовой линии, совсем не боясь выходить в самую гущу бойни, чтобы утащить раненного.       Минхо удивлённо слушал, и его так мучила мысль, что для любого киёхи война никогда не останавливалась. Для каждого киёхи было нормальным терять близкого в войне, и хоть каким-то образом, самим принимать в ней участие. Жил ли вообще здесь кто-то со спокойной душой или все уже привыкли?       Ли Феликс, оказалось, является одним из военных в гвардии командира Хвана. То есть, находится под его командованием. Хоть отношения у них совсем не такие, как у подчинённого и его главы. Они очень близки, и по этой причине, командир Хван всегда прислушивается к своему другу, и никогда не смеет относиться к нему как к обычному военному. Гвардия «Эмир» когда-то была карточкой победы для киёхи, пока её не возглавил Хван Хёнджин. Молодой и амбициозный, он хотел бороться за свою страну, но король увёл подальше от войны, и назвал эту гвардию «королевской» — приказал защищать молодого принца и главной замок. Причина была в том, что Хван Хёнджин был красив, ещё совсем парнишка, с мощным даром и стальным характером — это всё пугало правителя, и тот всё думал, что за командиром Хваном потянутся люди. Король лишь боялся за свой пригретый трон, и никак не желал даже думать, что кто-то может занять его место.       Королевские разговоры совсем его утомили, и он слишком сильно ушёл в мысли. Даже не заметил, что к нему подсел Эш Сато. Тот приподнял одну бровь, смотря на задумавшегося Минхо, а потом на Тэмми, вопрос «что ты ему там рассказала?» застыл в его глазах. Она пожала плечами. Они были не знакомы, но что мешало Тэмми начать разговор и с ним?       — Ты ведь йара, да? — она с любопытством осмотрела новоприбывшего, и улыбнулась. Её голубые глаза заискрились, когда Эш кивнул. — Меня Тэмми зовут, это моя лучшая подруга — Джи Юн, — она указала пальцем на Мун, которая в этот момент откусывала пирожок с огромным количеством шоколадного крема. По той причине, что она услышала своё имя, она резко откусила слишком большой кусок пирожка, от чего крем отлетел в разные стороны с другой стороны, и попал прямо в волосы Эша Сато. Их взгляды столкнулись. Минхо тоже выбрался из своей собственной головы, и, увидев то, что случилось, начал смеяться во весь голос, схватившись за живот. Эш Сато не смог тоже сидеть с каменным лицом и стал хихикать, пока крем с его волос падал на деревянный стол. Увидев это, вечно холодная Джи Юн почему-то немного смутилась и острые скулы её зарумянились.       Тэмми тоже смеялась, даже не прикрыв лицо ладонью, но её больше рассмешило лицо лучшей подруги. А Мун почему-то смотрела то на Эша, то на Тэмми, словно решая какую-то очень сложную загадку у себя в голове.       — Очень приятно, — фыркнул под конец Сато, и опять взглянул на Мун. Она резко вернула на лицо то же холодное выражение, и отложила злосчастный пирожок на стол.       — Приношу свои извинения. Я обязательно принесу вам в покои бочку, чтобы вы смогли смыть… это.       Тэмми совсем потеряла крышу, да ещё и чуть не свалилась со скамейки. Это рассмешило её до такой степени, что она не могла дышать, и Джи Юн со всей отрешённостью на лице, вывела подругу из зала. А Эш Сато так и сидел с глупой улыбкой на лице и кремом в волосах. Минхо удивлённо наблюдал за ним и в одну секунду хрюкнул носом так громко, что второй йара вздрогнул, резко спрятав улыбку.       — Понравилась? — тыкнул в бок Эша Минхо, и опять хихикнул. — Приглядись к кому-нибудь другому, она на тебя даже не взглянет.       — Кто это мне понравился? — закатывает глаза блондин. — Я всё ещё в трауре.       — По тебе не скажешь, — прямо заявил Минхо. У Эша было всё такое же светлое лицо, не выражающее каких-либо негативных эмоций. Но говорил он максимально серьёзно.       — Я скучаю лишь по своей младшей сестре. В моей семье давно не осталось родных друг для друга людей. Я совсем забыл как звучат нежные слова из уст моей матери, и совсем забыл как отец учил меня стрельбе из лука. Матушка совсем захворала, потеряла себя. Я уезжал часто в город, чтобы у нас были хоть какие-то деньги, зарабатывал на жизнь своей сестры, но совсем забыл о том, что и она нуждается в ком-то рядом. Мы не были с ней близки, я заботился о ней лишь из чувства долга. Меня долго не было дома, я лишь отправлял деньги. Даже не мог подумать, что родители будут покупать на них вино, и распивать днями-ночами, — Эш шумно вздохнул, а Минхо молчал. Теперь стало ясно, почему же Сато не был так сильно подавлен, как мог. Он уже давно потерял семью. — Моя сестра была одета лишь в тонкое платьице, и даже зимой была лишь в нём. Я, узнав это, отправил именно для неё тёплой одежды, но отец продал их и купил себе сапоги, а для матери какие-то серёжки, которые потом сам и разменял на алкоголь.       Эш говорил тихо, но в голосе не было боли или тяжёлой печали. Он словно принял то, что произошло, и лишь немного жалел в этой ситуации свою погибшую сестру.       Как оказалось, он решил вернуться из города, и самому лично купить всё нужное для сестры, раз родители с этим справиться не могли. Но попал в руки киёхи. В тот момент, когда киёхи сожгли его дом, он не пролил ни одной слезы, и до сих пор он не собирался это делать. Эш Сато погубил в себя хоть какие-то эмоции, когда мать пронзил острый меч, совсем не дёрнулся, когда услышал крик сестры. И сейчас Минхо понял, какой же это сильный человек, так как ни разу даже не испытал после этого ненависти к киёхи. Он был либо глупцом, либо безумцем.

***

      Мудрец себя оберегает. Минхо, разузнав, что в замке появился ещё один из близких принца, решил, что не будет выходить к ним без веской на то причины. Тэмми, до сих пор нуждающаяся в смачной пощёчине от Джи Юн, продолжала смеяться над произошедшим, когда видела Минхо и Эша. Сато, в свою очередь, пытался скрыть ужасный румянец на щеках, пока Мун Джи Юн пыталась удержаться от того, в чём так нуждалась смеющаяся Тэмми.       Так они и стали вчетвером сидеть за столом в зале для слуг, вместе работали. Точнее, Минхо зачастую просто сидел и смотрел, как работают его друзья. Он был привилегированным слугой, и делал что самому задумается. В замке Киёхилер все слуги работали как идеальные куклы — никаких промахов. Минхо был не так уж и нужен, поэтому, он лишь наслаждался чужими усталыми вздохами.       Йара лишь формально числился как слуга крыла принца, поэтому, мог быть вместе с группой слуг, которым была поручена работа над крылом для гостей. Но всё равно ему приходилось быть рядом с принцем. Он лишь залечивал его раны, и убегал обратно. Да и принц сам в последнее время стал очень задумчивым и тихим. Минхо это настораживало, конечно, и по этой причине, он не собирался надолго оставаться у принца.       Прошло уже три дня с тех пор, как Со Чанбин приехал в замок. Минхо чуть ли не вымолил у Сынмина, чтобы тот не поручил ему работу, которая хоть как-то может сопутствовать его встречи с кругом принца. К самому Джисону Минхо даже не заметил как привык. Они иногда даже вместе завтракали, если рано утром Минхо приходил, чтобы вылечить раны Хана. Он прибегал в спешке, так как некоторые раны от болезни у Джисона были ужасающие. Длинные, глубокие и тяжёлые. Ли кривился, забирая их себе, и опять хмурил брови, пропуская золото по телу.       И Джисон опять смотрел на него, совершенно забыв, что надо дышать. Что-то на уровне рёбер стало болеть, и он отдёрнул руку, приставив его к груди, когда Минхо закончил с раной. Ли открыл глаза, пытаясь понять, что произошло.       — Ещё рана появилась? — спросил он, собираясь опять взять за руку, но Джисон, ничего не ответив, сделал два шага назад. — Если появилась, то дайте вылечу.       — Нет, это не рана.       Всего лишь синяк на сердце.       Минхо заметил, что окна в покоях принца были плотно запахнуты, и ни один поток ветра не мог пробиться внутрь. Прохлада почти полностью пропала, и йара впервые за эти дни почувствовал себя в тепле.