Забинтованное сердце.

『蓦然回首，那人却在灯火阑珊处』

      — Не говори ей, кто ты. Прислуга так же должна молчать. Если хоть один человек оговорится ей, что ты — йара, король узнает об этом сразу же, — говорит Хан Джисон, проводя по волосам рукой. — За смерть любимой женщины мстить будет, тебе смерть мечтой покажется.       — Йара убили твою мать? — Ли Минхо всё так же сидит на огромной кровати принца. Он смотрит на то, как Хан копается в ящиках, пытаясь что-то найти. После его вопроса, киёхи застывает.       — Нет. Он никогда бы не возжелал отомстить за мою мать, — отчаянно усмехается принц. Джисон садится на корточки, открыв самый нижний шкаф.       — От чего умерла королева? — Минхо подумал, что сейчас такая атмосфера, позволяющая задать этот вопрос. Конечно, он мог поинтересоваться у Тэмми, Сынмина, Джи Юн, но почему-то такое он хотел узнавать прямо от Джисона. — Расскажи. Я хочу проникнуться к тебе.       — Разве я хочу твоей жалости? — фыркает принц. И, наконец, встаёт на ноги, держа в руках какие-то книги. Они выглядели потрёпанными, старыми.       — Я не хочу тебя жалеть, я всего лишь хочу увидеть в тебе человека, — пожимает плечами йара, и сталкивается с глазами Джисона. Они… живые. — Ты изменился. Что стало?       — Я просто кое-что осознал, — он кидает на постель рядом с Минхо эти самые книги, и лишь тогда Ли понимает, что это не книги, а блокноты. Киёхи сам садится рядом, и открывает одну из них. А Минхо вздыхает.       Это был рисунок женщины. Очень красивой, с мягкими чертами лица. Она улыбалась нежно, а за спиной у неё были деревья. Минхо признал в них те самые деревья из любимого сада принца. Рисунок не был чётким, но каждое движение кисти было очень уверенным и полным любви. Тот, кто рисовал очень восхищался и души не чаял в этой женщине. Это не был портрет, это было что-то ещё лучше, глубже и чувственнее. А из блокнота выпал высушенный пион, окрашенный грязью и каплями крови.       — За две ночи до моего рождения, она во сне увидела то, что я буду мучиться. Знала она, что я буду чем-то болен, но не знала чем. А когда я родился, она назвала меня «Джисон», так как моя прародительница, Джи-сонна, была очень крепкой и сильной, никогда не болела, а умерла не от болезни, а от того, что вырвала собственное сердце, когда погиб её любимый человек. Она надеялась, что с этим именем я получу её иммунитет. Уже тогда её стало охватывать безумие. Она делала всё, лишь бы защитить меня. В её саду было сотню медицинских трав, различных деревьев, укрепляющих дух. Всегда отправляла меня туда, чтобы я посидел под этими деревьями. Она заставляла меня пить всякие отвары, и отвратительные на вкус были они. Но я делал всё, потому что она так волновалась, а я… любил её больше всех на свете, и желал для неё счастья, — последнее он говорит шёпотом, но Минхо всё равно слышит, и видит то, как Джисон худыми пальцами проводит по нарисованным волосам женщины, а затем берёт выпавший пион, кладёт его поверх, прикрывая лицо рисунка. Он мягко улыбнулся, а сердце Минхо остановилось. Затем, забилось ещё быстрее, когда Хан поднял глаза и взглянул прямо ему в глаза с этой самой нежностью. — Она даже не знала, что делала. Именно из-за того, что она пробовала всё без разбору и звала всех «популярных» лекарей для осмотра и профилактики, однажды я выпил лекарство, на которое моё тело дало отторжение. Я слёг с ужасной болезнью и не мог выздороветь, с каждым днём становилось хуже. Мама тогда стала сходить с ума. Потому что она… она… — Джисон вновь опустил взгляд на рисунок, несколько секунд молча смотрел, кусая нижнюю губу. — Какой-то из лекарей, которых мама звала, был подставлен. Он специально приготовил отвар, который и сделал меня… таким, — Хан Джисон говорил так обречённо — Минхо думал, что лучше бы тот был злым, нежели грустным. — Я с каждым днём становился всё слабее, у меня пропали щёки, я стал терять разум, и стал чаще думать о смерти. Вначале болезни были царапины, которые можно было быстро вылечить, но моя голова… То, что болезнь сделала со мной морально… не сравниться ни с одной раной, ни с сотнями. Я забыл что такое счастье, я забыл, кем был. Ты поверишь мне, если я скажу, что собирал матери букеты цветов, стрелял из лука в своего учителя, показывал ему язык и на коне убегал подальше от учёбы? Когда-то во мне было столько жизни и радости, что я вообще жив, а затем я стал никем. Моя мама видела всё это, и стала потухать вместе со мной. Я мог тогда что-то сделать, я мог хотя бы притвориться, что всё в порядке. Но я не справился, я не смог. Она полностью выгорела от сожаления и сгорела от огня, который сама разожгла. Я видел её труп. Гладкая кожа стала обугленной, половина лица сгорела полностью, я видел её зубы через щёку, а глаза остались открыты — она глядела вверх, туда, где должны были быть её любимые звёзды, но был лишь высокий потолок, и явно плакала до этого. Она вся была измазана в саже. Я видел сгоревший труп матери. Я смотрел на этот труп несколько минут, пока меня не унесли оттуда. После её смерти всё стало намного хуже, и я довёл себя до того, кем я сейчас являюсь.       Минхо смотрел на Джисона. Тот выглядел таким хрупким. Йара никогда не думал, сколько же пережил этот человек. Не только он сам потерял родного человека, вокруг него столько страдающих. А он даже не хотел понимать такого печального Хан Джисона чисто из своей гордости. Бывают ли такие потерянные в мире люди, которым не пришлось проходить через душевные ужасы и муки? Но Джисон оставался всего лишь парнем, у которого мать совершила самоубийство от чувства вины по отношению к сыну, и он был тем, кто никогда не вкушал свободы. Никогда не касался свободы…       «Минхо, я хочу прикоснуться к свободе, и лишь ты в моём понимании являешься её частью», — говорил принц Киёхилер, а голос его был таким разбитым.       — Почему бы тебе не сбежать?       Джисон поднял глаза — взглянул в самую глубь чужой души и позволил увидеть трещины собственной. Он смотрел удивлённо, с некоторым шоком, и быстро хлопал ресницами.       — Безумные идеи у тебя в голове, — хмыкнул Джисон.       — Я серьёзно, — отстаивает своё Минхо, продолжая смотреть прямо в глаза принцу. Тот смотрит в ответ. Ли думает, что у принца очень красивые глаза. — Оставь всё. Найди дом вновь. Сделай мечту планом. Я не глуп, и вижу, что в замке у тебя даже в таком состоянии есть авторитет. Многие слуги на твоей стороне, как и командир Хван. А у него уж точно имеется уважение среди солдат. Воспользуйся случаем. Спаси себя из того кошмара, в котором живёшь.       — Моя болезнь никогда не подарит мне спокойствия, — столько боли и страданий в его голосе. Минхо стало интересно, сколько ему лет. Явно не старше его самого, может, на несколько лет младше.       — Если тебе осталось жить год, проведи его свободным, нежели в стенах, которые тебя убивают.       — Я не хочу бросать друзей.       — Они поймут тебя как никто другой.       — Будет много проблем, если я уйду.       — Тебе ли до них дело?       — Кроме меня в королевстве нет прямых наследников.       — Деторождение разве проблема твоего отца?       — Для этого понадобится время.       — Думаю, твой отец справится с этим.       — Куда же мне убежать?       — Принц может попросить о помощи доверенные лица. Они наверняка смогут найти выход.       — Как быть свободным в бегах?       — Остановись в какой-то богом забытой деревушке и паси овец под другим именем.       — Под каким именно?       — Ли Джисон.       — Звучит некрасиво.       — Какой есть.       — А если умру, кому овцы останутся?       — Обещаю заботиться о твоих овцах.       — А если сам умрёшь?       — Тогда продам овец по хорошей цене и перед смертью принесу на твою могилу хороших сладостей и цветов.       — Я не люблю овец.       — Овцы тебя тоже не любят.       — Как быть, если меня узнают?       — Поменяем тебе твоё личико и стиль. Наденешь белое и соломенную шляпу на голову.       — Мне не подойдёт белое.       — А кто тебе сказал, что чёрное подходит?       — Ты издеваешься.       — Скорее, просто подкалываю. Твоё лицо и так никто не знает, ты из замка-то раза десять за все годы выходил. Тебе сколько вообще?       — Девятнадцать. А тебе?       — Двадцать один. Два года разницы. Так что, слушайся старших, я лучше тебя знаю.       — Два года разницы, а на деле, как будто тебе два года. Почему ты так импульсивен?       — А почему ты такой медлительный?       — Я болен.       — По тебе и так заметно.       — Подкалываешь?       — Уже издеваюсь.       Они говорили очень быстро — на каждую реплику за секунду находился ответ. Оба даже не заметили то, как с каждой фразой приближались лицами друг к другу. Никто из них не думал, лишь говорил что первое в голову придёт, отчего эмоции были на высоте. Когда всё затихло, Минхо увидел то, как на губах Хан Джисона зарождается мягкая улыбка. Его уставшие глаза блестят от какого-то неясного чувства, которое и заставляет его уголки губ подняться. А Минхо не способен сказать что-то, очарованный и таким принцем. Джисон откладывает блокнот в стороны, заранее закрыв его.       — Улыбка тебе подходит, — сказал Минхо, а Джисон так и застыл. С улыбкой глядел в чужие глаза. — Спасибо, — прошептал йара.       — За что благодаришь? — в ответ таким же шёпотом, на грани слышимости, спрашивает Джисон.       — Ты разрешил увидеть в тебе человека.       — Спасибо.       — А ты за что благодаришь? — смутился немного Ли.       — За то, что напомнил, что я и вправду человек.       Что-то явно в эту секунду меняются. У обоих сердец. В одну секунду души сливаются воедино, и Минхо уже не видит той границы между собой и им. Он тянулся к его губам несколько минут назад, он задыхался у него на плече несколько дней назад, он открылся ему, рассказал то, что было в сердце. Минхо прочитал его, прочитал ту часть поэмы, о существовании которой мало кто знал, и ему понравилось. В его глазах этот невообразимо раздражающий до бесконечности ненавистный человек стал принимать совершенно противоположный образ, который так сильно напечатался на сердце. Джисон не холодный, он не морозный. Ему просто самому внутри холодно. В этом мире, в этом замке, в клетке, где он заперт навечно. Минхо был свободен тем, что у него не было дома. Джисон был заперт тем, что у него был дом.       Они смотрят друг в другу глаза: Джисона глаза блестят чем-то загадочным, но очень живым. Минхо уверен, что в собственных глазах живости поменьше будет. Киёхи немного хитро ухмыляется, ещё ближе приближая своё лицо к его. Носы легонько, совсем невесомо касаются кончиками. Йара уйти никак не может, что-то явно держало его ровно на одном месте, и это «что-то» ещё и заставило наклониться ближе. Между их губами осталось ничтожное расстояние, Минхо от того казалось, что там, в пространстве свободном, стали вспыхивать искры безумия, которым они оба оказались больны. Ещё чуть-чуть, совсем немного, чего стоит отодвинуться в другую сторону, уйти. Уйти и больше не вернуться. Уйти и больше никогда не увидеть этих глаз, которые, наконец, загорелись. Минхо на это понадобилось меньше месяца, но ему было достаточно этой пустоты, которую ему дарил принц каждый день. Он затосковал по человеческим чувствам, эмоциям. Он желал видеть слёзы, крики, смех… и именно от принца, ведь он был самым никаким из всех, кто был в этом замке.       Почему он его прощает? Почему понимает, что во всех его проблемах он не виноват? Почему он… не может ненавидеть его и…       Джисон приближается и первым касается чужих губ. Он просто прикладывается своими губами к губам Минхо, и застывает так, не понимая, какую реакцию ожидать от йара. Глаза Минхо вновь закрыты, он словно не способен принять тот факт, что так близок к киёхи, так ещё и не сопротивляется его поцелуям. А Джисон вновь всего лишь смотрит на него. А потом Минхо вдруг целует того в ответ. Простое прикосновение двух губ за одну секунду превращается во что-то более чувственное.       Ли Минхо поднимает ладони и укладывает их на чужие холодные щёки, очень нежно, что немного граничит с чуть безумными поцелуями, которые он дарит принцу. В них он вкладывает все свои чувства, иногда даже кусает его, а затем пускает золото по венам, забирая эти раны себе. Чувствуется привкус крови, но Джисон принимает это всё, и так же яростно целует в ответ. В один момент он перекидывает ноги через чужие, и садится на бёдра йара, отчего немного дикое столкновении губ становится глубокими и безумными поцелуями. Отлипая друг от друга, они несколько секунд громко дышат, а потом вновь берутся за сдирание эмоций.       — Ты ненавидишь меня? — спрашивает тихо Джисон, между короткими поцелуями. Его руки запутались в чужих волосах. Он сейчас одного роста с Минхо, так как сидит на его бёдрах, поэтому, прикладывается лбом об его, и смотрит на него. Такой красивый. Ресницы его закрытых глаз трепетались, а губы, уже исцелённые даром, были красны.       — Мне бы так хотелось тебя ненавидеть, — так же тихо отвечает Минхо, всё так же не открывая глаз.       — Почему?       — Всё было бы намного проще.       Почему он продолжает целовать его даже после этого ответа? Почему Ли Минхо продолжает целовать Хан Джисона, прекрасно понимая, кого целует?       Закрытые глаза не помогут. Ничто не поможет. Под ладонями он чувствует такую знакомую кожу, ведь он успел её изучить, запомнить за эти дни, что касался для исцеления. Он знал каждый шрам, и сейчас проводил по ним пальцами, немного щекоча. На шее, на скулах, под левым уголком губ.       Он видел Джисона без глаз, чувствовал его телом, слышал душой. Кусал, а потом целовал мягче, чтобы создать баланс. Баланс, которого сам никогда не добьётся в собственном сердце. Он ненавидел, и желал одновременно. Ненавидел… и желал. Желал эти мягкие, но холодные губы, желал смотреть в эти глаза, которые так красивы, когда в них читается что-то, хотел касаться кожи, полностью забитую шрамами, но всё равно гладкую и нежную. И он касался. Проводил ладонями по тонкой шее, щекоча кончиками пальцев, создавая искры чувств кожа к коже, губы в губы. Сердце к сердцу.       Столько эмоций за раз испытывал Минхо, и не мог из-за этого перестать целовать. Но потом яростные поцелуи стали усталыми, и он не заметил, как в один момент просто уложил голову на чужое плечо. Джисон опустил ладони вниз, обняв йара, и поставив подбородок на его голову. Они оба громко дышали, пытаясь прийти в себя после этого…       — Ты зачем поцеловал меня? — устало шепчет Минхо, больше не способный хоть как-то злиться на себя, на принца.       — А ты зачем ответил? — звучит так, словно прямо сейчас уйдёт, но крепче сжимает в объятиях, даря своим холодным телом необычайное тепло. Ли и не хочет уходить, не хочет двигаться. Он вдыхает приятный запах чужой кожи, чужого тела и тихо вздыхает.       — Понравилось хоть? — фыркает он.       — Ни капли, — без раздумий отвечает Джисон.       — А если поцелую вновь?       — Отвечу.       Так просто. Минхо не хочет задаваться вопросом, почему же он это сделал. Почему продолжает делать… не встаёт, не убегает, как всегда привык делать. Он просто даёт всему быть.       Между ними нет неловкости, кажется, её никогда и не было. Их отношение друг к другу с самого начала было слишком прямолинейным, они говорили то, что желали сказать, делали то, что желали сделать. Грубили, ругались и даже иногда смеялись. Джисон иногда даже заботился о йара. По-своему, как умел, но старался. Запоминал что тот ел, и просил подать лишь эти блюда или схожие с ними, давал время Минхо насладиться едой, приносил ещё книг и не противился, когда Минхо «тайком» забирал себе некоторые. Не кричал в ответ, понимая, как это бесполезно, и молчал, когда йара его лечил. Разрешал засыпать на его постели, когда тот приходил по его зову либо слишком рано, либо слишком поздно, а сам сидел на подоконнике, читая, чтобы не мешать Ли. Иногда просто смотрел на него спящего, а потом в лицо говорил, что спящий он его раздражает меньше. Наверное, желал сказать «нравится больше».       Наверное, из-за фундамента, который они оба выстроили, сейчас принять происходящее или же эффективно игнорировать страшные мысли, оказалось легче. Минхо уткнулся острым носом в шею Джисона, а у того по телу пробежали мурашки от горячего дыхания, касающегося открытого участка кожи. Он незаметно коснулся губами его волос, и тихо вдохнул запах мыла, тем самым успокаиваясь.       — Джисон.       — М? — Хан немного мягко улыбается от того, как же собственное имя звучит из губ, которые он только что целовал до безумия.       — Я не понимаю, мне уйти или нет? — он правда звучит немного взволнованно. Джисон еле сдерживается от того, что бы не засмеяться.       — А ты хочешь?       — Я же говорю, что не понимаю, — огрызается Минхо, но не то, чтобы это задевает принца, так как после этих слов, тот легонько чмокает его в шею.       — Тогда сделай как желаю я. Останься, — Ли никогда не слышал, чтобы голос Хан Джисона был настолько мягким, и это действует на него так, что он правда решает остаться. Несмотря на чужой вес, ему всё ещё очень удобно и комфортно.       — Твоя невеста не захочет присоединиться? — фыркает Минхо, и за это получает подзатыльник от принца. Ладонь, которой ему дали по голове тут же гладит больное место, словно извиняясь. — Ай, блять!       — При принце ругаться?! — притворно удивлённо вздыхает Джисон. — А так, перестань упоминать её при любом удобном случае.       — А «пожалуйста»?       — Ни за что.       — Когда-то ты будешь меня молить.       Джисон на это фыркает.       — Минхо, а помнишь ты сказал, что мы должны спасать друг друга? Ты меня от смерти, я тебя — от сожалений, — Минхо утвердительно мычит в шею Джисона. — Я тебя от сожалений не спас ведь. Только что подарил новое.       — А я тебя от смерти спас?       Хан Джисон глотает твёрдое «да», забывает об этом ответе, не желая озвучивать его. Да, он не прыгнул вновь с высокой точки. Не утопился в воде. Не перерезал себе вены. Не наглотался всяких таблеток. Не думал даже о самоубийстве. Этот шаг уже имел огромное значение для принца. Но он не мог вот так сказать об этом виновнику этого шага. Он не мог сказать, что не делал ничего с собой, чтобы Ли Минхо остался жить в замке, его не убили, не кинули куда-то, не замучили за то, что тот не успел спасти киёхи.       — Раз нет, то и не волнуйся насчёт сожалений. Сожалеть я буду потом, когда ты вновь станешь противным чучелом. А ты станешь. Будешь вновь меня выбешивать.       — Я не чучело.       — Сейчас — нет. Сейчас ты мне искренне нравишься. А когда будешь пустым, безэмоциональным…       — Не буду. С тобой больше не буду.       Разве что-то поменяется? Разве мнение Минхо о самом Джисоне изменится?       После его рассказа, после его раскрытия души, разделения её по кускам и склейка её вновь во что-то единое. Конечно же поменяется. Минхо уже больше никогда не сможет относиться к принцу, как прежде. И он очень надеется, что принц так же перестанет быть тем, кем был, станет более человечным, ведь он прекрасен, когда просто является собой.       — Обещаешь? — шепчет Минхо.       — Что за детские речи, Минхо? — упрёка в голосе Джисона совсем нет, он звучит очень мягко.       — Значит, всё ложь? Не хочешь и не надо, — Минхо начинает выпутываться из объятий Джисона.       Принц сначала застывает от страха, ведь он так боится, что Минхо правда обиделся, что Минхо правда уйдёт, словно ничего не было. Словно не он дарил ему минуты спокойствия и тепла, которые он давно разучился чувствовать. Он даже руки опускает, готовый отпустить Ли Минхо, ведь он не чувствует, что достоин происходящего. А сердце его становится камнем, как и всё тело.       Но затем Минхо поднимает голову, и Джисон видит улыбку на его губах. Минхо смотрит на него в ответ и удивлённо застывает.       — Ты чего? — смутился йара от его выражения лица, а когда Хан встал на ноги, тут же повторил это движение за ним.       — Ты… ты… — Хан вдруг вздыхает, а затем хватает подушку с постели и со всей силой ударяет ею по лицу Ли. — Я испугался, чёрт тебя дери! Сделаешь так ещё раз — на съедание королевским собакам дам, псина ты такая! — каждое слово сопровождалось очень сильным ударом по Минхо. От ударов уже летали перья всюду, а йара только и ойкал от удивления, пытаясь руками укрыться от нападений, но Хан Джисон неплохо обучался боевым искусствам. Каждый удар был метким и очень сильным.       — Что я сделал-то? — кричит Минхо, бегая по комнате от принца, пока тот бежал за ним. — Хватит, а?! Я тебя боюсь немного!       — Правильно и делаешь, сумасшедший йара! — размеры комнаты позволяли Минхо хорошенько прятаться от Джисона, но всё равно он несколько раз спотыкался, да и у принца откуда-то было столько энергии и силы.       — «Сумасшедший»?! Это не ко мне относится, чокнутый киёхи! — Ли, пробегая мимо постели, хватает подушку оттуда и наугад кидает за спину, и судя по звуку ужасной злобы, попадает точно по лицу. Но обернувшись, он видит, что Джисон бежит за ним уже с двумя подушками. Одну он швыряет вновь в Минхо, отчего тот невольно падает на пол, больно шлёпаясь грудью об холодный пол.       Минхо кричит, когда принц садится на корточки рядом, и со всей силы бьёт подушкой по нему. Перьев становится ещё больше, они витают в воздухе, медленно опадая на пол, и слышится эхом громкий и заразительный смех йара. До этого вечно мёртвая комната наследного принца словно становится светлее и теплее от тех ребячеств, что творили они вдвоём. Джисон не смеялся, ему всё равно было немного сложно управлять эмоциями, не сдерживать их по привычке, но он очень старался. Сейчас на губах его играла искренняя улыбка, которая, попав на глаза Минхо, заставила его на секунду застыть, а затем смеяться ещё громче.       Через время, когда Хан Джисон устаёт, он ставит подушку на живот Ли Минхо, и кладёт голову сверху. Он смотрит на йара всё с такой же мягкой улыбкой на лице.       — Не заснёшь? — спрашивает йара.       — Боишься вновь попасть в мой дар?       — У меня был неприятный опыт.       — Я не могу сфокусироваться на даре из-за хаотичности и нежелания болезни. Совладать с ней иногда невозможно, и я лишь утопаю в ней. Мой дар выбивается из рук и делает так, как желает корху. Почти каждый раз засыпая, я попадаю в созданные ей миры.       — Там страшно? — Минхо поднимает ладонь и между пальцами начинает крутить волосы Джисона. Тот на это сверкает глазами, и этого достаточно, чтобы Ли не убрал руку, и продолжил делать этот незначительный, но до безумия нежный жест.       — Какая разница? — тихо смеётся принц. — Нам всем бывает страшно. Почему на страхе нужно зацикливаться?       — Что ты делаешь, когда тебе страшно? Как спасаешься от этого чувства? — хмурится Минхо, потому что Джисон вновь пытается укрыться, скрыть свои эмоции и чувства, которые не желает затрагивать. Ли понимает, что он не имеет права так давить, но ему не нравилось, что принц не воспринимал свои собственные страхи за что-то важное и достойное внимания.       — Я просто даю этому произойти. Если долго бегать, сделаешь круг, и вернёшься обратно. Пусть будет всё самое плохое в один момент, а затем будет спокойнее переживать другие ужасы, так как привыкнешь.       Минхо отчаянно вздохнул после этих слов. Именно бегом он от всего спасался, и эта привычка сформировалась ещё в детстве, когда хватало лишь запаха едкого дыма, чтобы и след его в этой местности пропал. Он выработал в себе идеального бегуна, так ещё и способного отлично прятаться и коварно избегать летающих со спины стрел. Он чувствовал опасность до того, как она происходила, и ощущение страха появлялось намного раньше, по той причине, что это ощущение почти никогда не пропадало. А Джисон так просто рассказывает о том, что принимает все ужасы, давая себе возможность привыкнуть к этим ощущениям, чтобы потом было легче.       — Человек не способен вечность чувствовать счастье и спокойствие. Чтобы понять эти чувства, нужно проходить сквозь печаль и тревогу. Я столько лет жил со страхом, что привык к нему. Минхо, мне и сейчас страшно. Мне не нравится, что я болен, но я просто принял это как что-то неизбежное. Разве могу я что-то сделать своими истериками и воплями? Сейчас в моей жизни всё ещё хуже, чем было, например, год назад. Болезнь совсем разыгралась, столько ран, сколько я получаю за день, до этого я получал за неделю. Морально я стал стабильнее, но это всего лишь из-за… — Джисон вдруг покачал головой, прося забыть. Тебя. — Я просто немного дал отпора болезни, так как схватился за жизнь. Даже если на время, но во мне вспыхнуло что-то, и это «что-то» даже болезнь удивило. И раны… мне не больно из-за того, что ты их забираешь.       — Для этого я и здесь закрыт, — тихо говорит Минхо, почти на грани слышимости. Его глаза медленно закрываются — на часах половина второго ночи.       — Да… закрыт, — шепчет Джисон, опуская взгляд, не желая глядеть в чужие глаза. — Сейчас шанс попасть в мой дар очень низкий. Я прямо сейчас готов заснуть. Если боишься моего дара, то тебе стоит… — он на секунду хочет взглянуть на реакцию Минхо, потому и поднимает глаза. Ли Минхо уже спал.       Джисон взмолился всем божествам, чтобы дар не устраивал никаких выступлений, и разрешил ему спокойно спать, схватил с постели ближайшую подушку, и аккуратно подставил под голову йара. Сам затем удобнее устроился на подушке, всё так же лежащей у Минхо на животе, и закрыл глаза. Последнее, что он увидел перед тем как заснуть — спящего Ли Минхо и его зацелованные губы.       Хан Джисон уснул с лёгкой улыбкой на губах.

***

      Ким Сынмин тихо вошёл в комнату принца, и удивлённо застыл, так как того не было внутри. Юрэк был уверен, что Джисон в своих покоях, так как никто не видел его выходящим отсюда. А ещё вокруг было очень много перьев из подушки. Одна из подушек, полностью выпотрошенная, валялась у шкафа.       Пройдя по дороге из перьев, он увидел необычную картину: Хан Джисон спал, уложив голову на грудь Ли Минхо, а пальцы их ладоней были легонько сцеплены друг с другом, касаясь нежно и мягко. Ли Минхо тихо сопел, явно находясь глубоко во сне, а Хан Джисон не ворочился, как всегда, а спокойно лежал. Голова его, судя по всему, сначала находилась на животе, но со временем оказалась выше.       Они дышали в единый такт, связанные не только физически лёгкими прикосновениями, но и на более высшем уровне. Ким Сынмин улыбнулся, так как умел только он: устало, но искренне.       — Неожиданно, но вполне ясно, — еле слышно проговаривает он самому себе в тишине, и отворачивается от парочки, решая выйти из покоев принца, оставив этих двоих вместе. Выйдя, он сказал слугам и страже не беспокоить принца.       Войдя в свой кабинет, он снял с лица маску строгости, и вдруг засмеялся. Сначала немного нервно, а затем хохотал, как не в себе. Их обцелованные губы заметить мог только он!

***

      — Государство существует только если есть осознанность народа. Киёхилер веками находилась у власти потому что имела под собой стабильный и крепкий фундамент — людей, готовых бороться за свои территории и расширять свои границы. В них это чувство порождалось с самого рождения. Если в других существующих государствах народ служит правителю, в Киёхилер все служат своему государству. А король Хан — главнокомандующий, который воюет ради того, чтобы дать народу дома, пищу и гордость за своё имя. Все знают, какой у нас король. Какой он человек. Но он один из самых лучших воинов, которое видело государство. И не только воин, но и стратег. Благодаря ему и были возвращены территории после того, как его отец дал слабину в своей политике. Но добился бы он всего, не будь у него военных, готовых жизнь отдать, чтобы всё пошло по плану их правителя? Последним словом погибающего солдата часто бывает имя его государства. Вступая в бой, каждый из них вопит «За Киёхилер». Даже находящиеся на верхушке готовы собой пожертвовать, подставить тело своё как ступень на лестницу к победе. Вот в чём сила, Минхо. С Йаралар был подписан договор только потому что король Хан потерял самого близкого и верного человека, — Эш говорил прямо и не прятал никакой истины. В руках он держал ложку, которой помешивал суп в миске. Напротив сидящий Минхо смотрел на него, часто моргая. — Что с тобой? — Тэмми ткнула локтем в бок Ли, чтобы тот ответил Эшу, но он подавился куском хлеба от этого, и громко закашлял.       — Ой, Минхо, что ты такой нежный стал? — цокает девушка.       — Похлопай, Тэмми, — говорит спокойно Джи Юн. Тэмми сначала хмурит брови, но не решается ослушаться подруги, и просто начинает хлопать в ладоши. — Минхо по спине похлопай, Тэмми, — терпеливо объясняет Мун, не обращая внимания на звонкий смех Эша Сато справа. Он уже от смеха скрючился, ударился лбом об стол, отчего посуда тихонько зазвенела, и ухватился за живот.       За секунду до ужасающей боли, Минхо увидел то, как Тэмми замахнулась прежде, чем хлопнуть его между лопатками. Крик йара заставил Эша чуть ли не потерять сознание от смеха.       Приходили все в себя, кроме Джи Юн, долго. Минхо от боли хныкал, Тэмми долго извинялась, Эш всё ещё умирал от хохота. Мун в это время спокойно поедала свой обед, иногда качая головой, словно разочарованный родитель.       — Кого потерял король Хан? Королеву? — спрашивает Минхо, когда всё пришло в норму. Невольно вспоминаются слова принца, когда тот сказал, что король никогда бы не мстил за королеву, и что йара убили его любимую женщину.       — В последней битве с Йаралар, Киёхилер удалось продвинуться к центру, к сердцу Йаралар — они вошли в Гызыл. Это было благодаря Эмирам, которыми командовала госпожа Хван — мать командира Хвана. Тогда это был самый могущественный отряд в государстве, поэтому, неудивительно, что именно им удалось пройти так далеко. С ними был и король Хан. Была ужасающая битва: столько смертей не видела земля наша родная давно. В столице даже трава окрасилась в красный, — Эш вздыхает.       — В этом хаосе невозможно было что-то нормально разглядеть или понять, — продолжает за Сато Тэмми. — Но один солдат йара, увидев во всей этой суматохе короля Хана, крепче сжал в руках лук. Натянул стрелу. Этого солдата заметила командир Хван, и в ту же секунду в него прилетел кинжал, который попал ровно в шею. Но было уже поздно — стрела была пущена в самое сердце короля. И… командир Хван, она закрыла короля собой. Тогда Эмиры упали на колени, отдавая честь своему командиру и перестали бороться. Большинство солдат Йаралар воспользовались этим и перерезали им горло. Никто не сопротивлялся, ведь все были готовы отправиться вслед за тем, кому на самом деле служили. Король Хан остановил всё это, решив подписать мирный договор с Йаралар.       — Понял, что без Эмиров не победит? — спросил Минхо, до глубины души тронутый этим рассказом. Он знал, что закончилась война, но причин он никогда не знал, да и как-то не горел желанием. Его мало интересовала политика и история.       — Потерял любимого человека, — отвечает Джи Юн. Ли Минхо удивлённо смотрит на неё после этих слов.       — Ладно, — йара хмурит брови, принимая это как должное. — Понятно… А как же отец Хван Хёнджина?       — Он умер в один день со своей женой. От одинаковых повреждений. Но он тогда находился на другой линии фронта и далеко от неё. Через некоторое время до него дошла весть о смерти жены, и он тогда сам вступил в бой, хотя и был главным военным лекарем. Так и умер, попав под стрелу врага, — Джи Юн говорит немного холодно, отстранённо, словно если покажет эмоции, не сможет вновь взять их под контроль. — Их похоронили вместе, хотя король Хан очень этому противился, также как и противился оставить Эмиров. Тогда принц так же упал на колени перед отцом. Так они простояли одну ночь под дождём, пока король не принял решение похоронить старших по фамилии Хван совместно.       — Он явно сделал это из-за принца, потому что это испортило бы репутацию их фамилии, если бы Хан Джисон устроил акт мятежа. Принц знал это, поэтому и совершил такой поступок, — Тэмми восхищённо говорит о Джисоне, а сердце Минхо сжимается. — Король Хан любил госпожу Хван много лет, с самых ранних лет они росли вместе, но госпожа Хван никогда не любила этого жестокого человека в ответ. Она вышла за лекаря, который однажды спас её из лап смерти. Их история любви так трогательна и великолепна. По Киёхилер долго шли различные песни, составленные о них. Сильная и мужественная Хван Соа, нежный и мягкий Хван Тэян. Этот союз был создан на Небесах, в этом нет никакого сомнения. Их любовь существует и сейчас, увековечена в сказаниях и песнях. Об их истории будут писать книги, Минхо, я в этом уверена.       Хван Хёнджин рос в семье военных, но всегда был окружён искренней любовью и верными семейными ценностями. Король всегда недолюбливал его из-за отца, но всё равно иногда уступал, так как видел в нём Хван Соа, которой никогда не сумел бы отказать. Она была его единственной слабостью, и сейчас, когда её не было, он творил вещи пострашнее. Когда умерли старшие Хван, Эмиры передались их ребёнку — Хван Хёнджину, но тогда этот отряд потерял больше половины людей и всю свою былую мощь. Король тогда назначил их не боевым отрядом, который был главным на самых тяжёлых фронтах, а королевской гвардией. Хёнджин предложил вновь восстановить силы отряда, набрать новых людей и обучить по тем же системам, которые использовала его мать, но король отказал и больше никогда не разрешал Хвану поднимать этот вопрос.       Все друзья Хван Хёнджина были рядом с ним после его потери, готовые в любой момент стать опорой, плечом, на котором он мог себе позволить поплакаться. Они были готовы к тяжёлым истерикам, и совершенно не собирались ругать его, пытаться как-то подавить боль, давая возможность избавиться от неё. Но Хван Хёнджин при них не выронил ни единой слезы. Он похоронил родителей, и продолжил поиски спасения своего друга от болезни.

***

      Забрав рану принца, Минхо отпустил его ладонь из своей, но Джисон резко схватил её вновь, и мягко улыбнулся йара, когда тот вскинул голову. Легонько сжал, давая понять, что не желает отпускать. Они сидели у фонтана в саду, который так любил принц. Узнав историю этого места, Минхо и вправду заметил большое количество медицинских трав, цветов, и деревьев, укрепляющих дух, которые были здесь посажены королевой — матерью Джисона. От того атмосфера здесь была спокойной, расслабляющей. Невольно становилось тихо в душе, устроившей хаотичный бег.       — Посиди тут ещё со мной, — Джисон очень смущён и так нежен. Минхо невольно улыбается, слушая его красивый тембр, и видя эти блестящие глаза. Он запретил себя думать о произошедшем, просто разрешил всему происходить, и решил делать так, как он сам посчитает нужным. После той ночи безумных поцелуев, прошло четыре дня, они вновь не повторяли произошедшего, но проводили очень много времени вместе: всё так же спорили, закатывали глаза на выходки друг друга, но всё равно не уходили. В тишине читали книги, всё время касаясь друг друга. То кончиками пальцев, то коленями, то кто-то лежал на чьих-то ногах.       — Хорошо, — кивает Минхо, садясь немного ближе, чтобы их бёрда касались друг друга. — Ваш Чонин никак не приедет. А может, он уже здесь, а ты не в курсе?       — О, нет, — Джисон весело качает головой. — Если он приедет, это сразу будет понятно.       — Как это? — хмурится Минхо, а затем к ним подбегает запыхавшийся слуга.       — Слушаю, — говорит Хан Джисон, давая понять слуге, что всякие любезности не нужны. Он вообще не любил когда его звали всякими словами, как, например «ваше величество». Звучало для него это пошло, безвкусно, до ужаса неприятно. Уши резало.       — У ворот замка шесть повозок подарков! — потрясённо кричит слуга, а глаза его размером в блюдца. Наверное, в замке он появился недавно, раз такому удивляется.       — Ян Чонин приехал, — Хан Джисон встаёт на ноги, всё так же улыбаясь. — Пошли, Минхо. Он не любит ждать.