Забинтованное сердце.

      Ян Чонин был безумно красив. Резкие черты лица, лисьи глаза: длинные и вечно полуприкрытые; скрытые туманом чего-то неясного, но притягательного зрачки. Тёмно-синие волосы были длиннее обычного, собранные в невысокий, немного неряшливый хвост. И эти губы, изогнутые в хитрой, заманчивой улыбке. Он был довольно высоким, с невозможно красивыми руками. Каждое его движение было плавным, верным и отточенным. Оторвать взгляд было очень сложно, он притягивал желанием смотреть, восхищаться. А затем, он улыбнулся, завидев Хан Джисона, идущего к нему.       — Мой принц, — он поклонился, скорее шуточно, но даже это движение было настолько изящным, что Минхо застыл за спиной принца.       — Чонин, рад, что ты, наконец, приехал. Так давно было послано письмо, а ты явился лишь сейчас, — Джисон скрещивает руки на груди.       — Прошу простить этого бездарного слугу. Дорога моя была полна препятствий, зачастую в лице вашего же отца, — тихо смеётся Ян Чонин, а затем смотрит на Минхо, засверкав глазами. — Но зато я привёл в честь прекрасных вестей килограммы золота.       — Из-за килограммов золота и ехал медленно. К чему в королевском замке все те безделушки, что ты привёз? — слышится голос Бан Чана, который вновь появился словно ниоткуда. Йара невольно дёрнулся, оглядываясь за спину и видя самого старшего друга принца. Тот подходит ближе к Чонину, всё такой же величественный и красивый и укладывает ладонь тому на плечо. Они смотрят друг другу в глаза, словно читая мысли.       — Старший брат! Вижу, ты находишь время отдыхать, — Чонин еле заметно становится мягче при присутствии брата. Три брата, наконец, собрались вместе. Джисон смотрел на них со стороны и легонько улыбался. — Это не безделушки, это всё — самые дорогие вещи из различных государств, в которых я был. От радости я совсем не спал, да и предвкушал встречи с тем, кто облегчает жизнь моему второму брату, — Ян вновь смотрит на Минхо, и эта хитрая улыбка вновь появляется на его красивых губах. — Познакомите, да?        «— Минхо, не будь падок на его хитрость. Его дар позволяет многое, не попадайся на крючок, чтобы себе не разодрать глотку. Он хороший человек, но избалованный и коварный. Просто держи себя в руках, — сказал спокойно Джисон, пока они направлялись к Ян Чонину.       — А каков его дар?       — Ох, это… странный дар. Его невозможно объяснить одним словом. Если коротко, то не попадай под его чары. Он часто притворяется, его настоящего даже мне разглядеть бывает сложно. Он — мой младший брат, но иногда кажется, что он прожил больше сотни лет, и так легко манипулирует людьми. Мне он ничего не сделает, но с тобой поиграть, может быть, захочет. Единственный, кого он может быть не пожелает ослушаться — Хван Хёнджин, но его нет в замке, — Джисон вздыхает, вспоминая о своих друзьях, которых оставил в лагере и сбежал. Минхо кладёт ладонь тому на плечо, останавливая. Хан смотрит ему прямо в глаза, и немного расслабляется. — Ему нельзя знать о том, что произошло с Хёнджином, иначе он уничтожит не только Золотые Земли, но и всю Киёхилер.       — Почему именно Хёнджин?       — Это их долгая история, Минхо. Просто не говори лишнего и не делай лишнего при нём».       Слова Джисона крутились в голове. Минхо, кажется, понял, что имел тот ввиду используя слово «чары». Это было что-то такое притягательное лишь в одном образе этого загадочного человека: в глазах, в голосе, в лице, в руках, даже в самых простых движениях. Ян Чонин был как лучший ребёнок Небес, спустившийся на Землю для того, чтобы восхищать простых смертных своей аурой и внешностью.       — Конечно познакомлю, — Джисон цепляется пальцами за локоть Минхо, тянет его к себе, отчего тот невольно подходит ближе. Бан Чан смотрит на это движение принца и невольно удивляется. Хан такой расслабленный, даже немного тёплый. Давно Чан не видел его таким, и не смог от того сказать ничего, лишь радуясь этому нежному выражению лица своего младшего брата, который так давно ходил без эмоций и чувств, и с вечной тревогой в сердце. — Это йара, Ли Минхо. Минхо, это мой младший брат — Ян Чонин.       — Очень приятно познакомиться с тобой, Ли Минхо, — он протягивает руку, и Минхо, переступая через себя, решает пожать её. У Чонина очень красивые и нежные руки, но Ли не может не думать о том, сколько же людей было убито этими изящными руками. Ян Чонин не внушал доверия, но всё равно заставлял таять рядом, чувствовать себя пленённым. При прикосновении кожи к коже, глаза киёхи на секунду загораются розоватым оттенком, который словно вуаль, проходится в зрачках, и пропадает так же резко, как и появляется. На одно мгновение после этого на его лице проскальзывает удивление, которое не может пройти мимо Минхо. — Вижу, сердце Ли Минхо уже занято. Как любопытно, — он улыбается, хитро, но всё равно очень красиво. А Ли вздыхает, вырывая ладонь из чужой и пряча её за спиной. — Почему вы выглядите так, словно только что об этом узнали?       — Достаточно, Чонин, не мучай его своим даром, — Бан Чан замечает взгляд, который Джисон бросает на Минхо: глаза его широко распахнуты, но в них совершенно ничего не читается. А сам йара хмурит брови, пытаясь привести дыхание в порядок. Он за секунду почувствовал какой-то странный разряд, проходящий по всему телу и ударяющий в самое сердце, копая глубоко в душе. Ян Чонин изучил те уголки его сознания, в которые сам Ли боялся даже взглянуть.       — Я всего лишь пожал его руку, старший брат! Что же я такого сделал? — он опять мягко улыбается, но замечая настрой Бан Чана, меняет тему: — Раз мы все, наконец, собрались, давайте устроим небывалый пир! За прекрасные новости, ради которых я не только приехал, но и ради тех, что я привёз с собой из далёких глубин нашего мира.       — О чём ты? — спрашивает Джисон, оказываясь между Чонином и Минхо, который так и не пришёл в себя после слов младшего. Чонин не может не обратить внимание на то, как мягко второй брат уложил ладонь на локоть йара, немного отталкивая за свою спину. Но он никак не показывает своей реакции на это, спокойно продолжая хлопать глазами и глядеть на своих родных людей.       — Это не та новость, которую нужно говорить стоя посреди замка. Я хочу встретиться со своими друзьями и с Хёнджином тоже. Где он? — он звучит так, словно если сейчас же не получит ответ «в замке», то уничтожит всё здесь, не оставив и следа.       Минхо не хочет видеть ничего больше, он вздыхает, и отворачивается к братьям спиной. Уходит.       Хан Джисон не смотрит ему в след, но застывает на одном месте, глядя пустым взглядом вперёд.       Ян Чонин странно смотрит сначала на спину йара, а затем на своего второго брата.

***

      Это просто произошло, и затем это происходило. Это было как тёплое пальто в морозную ночь, обхватившее сердце, те самые частички души и сознания, не дающие холоду коснуться, превратить в лёд. Так чего же он злиться?       — Что стряслось? Куда спешишь, неужто Ян Чонина встретил? — спрашивает Ким Сынмин, появившийся словно из ниоткуда. Минхо легонько дёргается от испуга, чем заставляет юрэка улыбнуться. — Как тебе глаза его? А движения грациозные? — усмехается он легонько, поняв по лицу йара, что и вправду встретил.       — Впечатляют, — кивает Минхо. — Какой-то он у вас… неверный. Что-то словно не так во всём, что он говорит и делает, но при этом всё так идеально отточено. Безумно красив и так притягателен, но когда пытаешься взять разум в руки, он словно расплывается, и ты лишь понимаешь, что за всем этим что-то страшное стоит. Ян Чонин действует на что-то недосягаемое для меня, дёргает за те ниточки, с которыми я не знаком. Это необыкновенно, даже неприятно.       — Минхо, — Сынмин останавливает поток слов, тем самым немного успокаивая его. — Когда мы все семь человек обсуждали наши дары, мы пытались понять, у кого самый пугающий. Не нам судить, конечно, дар каждого по-своему необыкновенен, но и при этом заставляет мурашки бегать по телу. Хёнджин свои мысли превращает в чужие, Джисон переносит в кольцевой мир, созданный собственным разумом, я вообще в голову лезу, но Чонин… он может действовать на человека через самые сильные чувства: влюблённость. Если сердце твоё незанято, он запросто будет тобой пользоваться, так ещё и легче ему будет это делать, чем Хёнджину с его даром. А если сердце занято, всё равно сумеет найти возможность как-то действовать на разум. Он глава разведывательного отряда, ведь он так просто может залезть куда угодно, просто три раза похлопав глазками. Хитрый и коварный мальчик он, Минхо. И если ты сейчас в таком состоянии, то не волнуйся, для тебя всё ещё хорошо кончилось, — усмехается Ким, а Ли широко распахивает глаза. — Он мой лучший друг, но как же иногда трудно понять его. Я говорю тебе это не потому что считаю, что тебе нужно избегать и бояться его. Я рассказываю это, чтобы ты понимал, с кем имеешь дело в следующий раз. Ведь я не желаю тебе тяжкой участи от дара моего друга. Он делает это неосознанно, это природа его дара, и зачастую он даже не желает этого. Пожалуйста, постарайся противостоять этому, ведь только так можно будет добиться того, чтобы Чонин понял и немного успокоился. Ты мне искренне нравишься, Минхо, и я не желаю тебе зла. Ты помогаешь принцу, да и по замку немало чего делаешь. О тебе должны писать песни, об отваге твоей и силе воли. Ты можешь показать эту силу воли дару Ян Чонина, но я всё равно не позволю тебе переходить границы. Только попробуй что-то с ним сделать…       — Не волнуйся, я не думаю, что он сам не сделает мне в ответ ничего похуже. Он похож на мстительного человека. Спасибо, Сынмин, приму во внимание всё, что ты сказал, — Минхо кивает. — А что у него с Хёнджином?       — Это уже их личная жизнь. Зачем тебе лезть?       — Просто любопытно.       — Отвечу, если ты ответишь мне. А у тебя что с Джисоном?       — Ничего! — слишком резко отвечает Ли, и это так громко, что Сынмин хитро улыбается. — Правда, ничего.       — Ладно-ладно, тогда и у Чонина с Хёнджином — ничего! — отворачивается и уходит после этого, оставив красного Минхо посреди коридора.       Минхо уже не видит лица Ким Сынмина, но он чувствует, что на нём написано ярко то, как сильно он доволен сложившейся ситуацией.

***

      Мальчик бежит по коридорам, путая тех, кто бежал следом. Он знает наизусть каждый угол этого запутанного замка, чем пользуется. Его всё лицо залито слезами, и он продолжает плакать, отчего всё его измученное страданиями душевными лицо, становится ещё хуже. А затем он выходит в сад, который принимает его своим холодом и одиночеством. Это полностью уничтожает его, и мальчик уже совсем не сдерживается. Он падает на колени в лужу, вырывает травы, цветы с корнями, и плачет так громко, что это эхом разносится по всему саду. Сорванные растения летают всюду, под ногтями детских пальцев собирается грязь, а некоторые цветы, имеющие шипы, нещадно ранят нежную кожу. Но ему абсолютно не до этого, ведь он не видит этого, да и не чувствует. Сердце разодрано, и ещё страшнее там в душе сейчас, чем то, что он сейчас творит. Его тёмные волосы запутались, промокли от дождя, да и капли стали стекать в рот, в глаза, по подбородку вниз, принося неудобства, но он не обращает на это внимание.       — Как ты могла?! Как ты посмела?! Сделала со мной это и ушла! Ты довольна? Теперь ты довольна? — кричит он и бьёт кулаками по лужам, отчего грязная вода всплескивает, ещё сильнее пачкая одежды мальчика. — Ты знаешь, с кем ты меня оставила? Я тебя ненавижу! Ненавижу! С кем я остался один…       — Джисон! — голос Чана слышится словно издалека, поэтому, он даже не откликается. Он повторяет «ненавижу», пока сзади его не хватают со спины, и не поднимают. — Брат, всё хорошо, я здесь. Ты не один, хорошо? — Чан поворачивает его лицом к себе, и хватает за щёки, чтобы тот перестал кричать и вырываться, но Хан не хочет даже думать о том, чтобы перестать. Он толкает Чана ладонями в грудь, и он вкладывает в это столько силы, что старший брат его падает. Всё время стоящая за его спиной Мун Джи Юн, подбегает к Чану, садясь на колени за его спиной, чтобы помочь подняться.       Чан смотрит на то, как Джисон продолжает уничтожать собственными руками единственное, что оставила ему мать, а затем смотрит на Джи Юн, которая плачет, видя ту же самую картину. По её худым щекам текут ручьями слёзы, смешанные с дождём. Она такая маленькая, и плачет так сильно, но всё равно держит Чана за локоть, со всей девичьей детской силой поднимая его обратно на ноги. Чан смотрит на неё, ожидая её взаимного взгляда, и когда получает внимание напуганных и печальных глаз, кладёт ладонь на её руку, крепко сжимающую его локоть, и мягко убирает.       — Иди, приготовь ему горячей воды, он должен принять ванну, посмотри, как сильно испачкался, — он звучит как старший, пытающийся успокоить ребёнка, который ночью увидел кошмар. Джи Юн после этого желает что-то сказать, но глотает все свои слова, и кивает, понимая, что Чан желает ей лучшего, и понимая, что всё происходящее её морально убивает. Она поворачивается спиной, и больше не оглядывается, пытаясь не обращать внимание на крики Джисона.       Чана Джисон толкает ещё два раза, и он вновь встаёт на ноги, и уверен, что готов сделать это столько раз, сколько понадобится, но вдруг его останавливает чья-то ладонь, и немного отталкивает. Бан Чан оборачивается и видит серьёзного Со Чанбина. Его красивые глаза прищурены, а губы плотно сжаты: ему тяжело смотреть на то, как мучается его близкий человек, и он не может позволить, чтобы от этого ещё и Чан страдал.       — Слишком много злости и печали, я не думаю, что справлюсь с этим, — шепчет он.       — Я не хочу, чтобы он переставал кричать. Просто понимаю, что…       — Что он потом пожалеет о том, что сделал, — кивает Чанбин и Чан вздыхает на его ответ. — Я боюсь, что если успокою его, то все чувства он вновь запрёт в себе. Сколько в нём сейчас ярости, что он сумел толкнуть тебя.       — Три раза, к тому же, — Чан вновь делает шаг вперёд, но ладонь Чанбина вновь его останавливает. — Я заберу его отсюда, пусть в другом месте злиться и плачет.       — Не трогай его. Пусть сделает и пожалеет. Лучше сейчас выплеснет всё, чем никогда и нигде.       Но не успевают они ничего сделать, как мимо пробегает кто-то, словно вихрь, и со всей силой хватает Джисона за талию, поднимая наверх. Хан Джисон кричит, пытается вырваться, но человек так силён и уверен, что даже не дёргается, хоть и немного и ниже ростом, чем принц. Его и так тёмные волосы стали вороньими от дождевых капель, а красивое, но детское лицо, высказывает всю его злость от ситуации.       — Чонин! — кричит Хван Хёнджин, который прибежал сразу за ним. А за Хёнджином прибежал Ли Феликс. — Сынмин ведь тоже сказал не трогать его! Зачем ты ослушался старших? — Хёнджин ужасно разозлился от выходки младшего. Чонин бросает убийственный взгляд на Хвана, и идёт вперёд, неся на руках Джисона, который уже немного успокоился, наверное, из-за ауры Яна. Чан с Чанбином стоят ровно, не понимая, что делать, а Феликс вздыхает.       — А что вы все хотели сделать? Успокоить человека, который потерял мать, ещё и смертельно болен? Зачем вы так мягки с ним, словно он игрушка? Вы боитесь его сломать?! — кричит Чонин, хмуря свои брови. — Вы не думаете, что он уже сломан? Разве будет так себя вести человек в адекватном состоянии? Я забираю своего брата и пойду брошу его в бочку для мытья, пусть успокоится! Пусть получит ожоги, пусть хоть захлебнётся, но возьмёт себя в руки. Слезами не помочь, криками не спасти. Хёнджин, — он вдруг смотрит прямо ему в глаза, и вновь эта розовая вуаль проходится сквозь его красивые зрачки, заставляя Хвана застыть. — Не злись на меня за то, что я должен был сделать. Я о нём волнуюсь не меньше вас, называйте меня жестоким, но я сделаю всё, чтобы он потом не жалел.       И уходит.       Хан Джисон на его руках крепко прижимает к груди когда-то белый пион, потерявший свой цвет из-за грязи, и шепчет лишь одно «прости, мама, прости».       Хан Джисону четырнадцать, Ян Чонин на год младше. Самому старшему — Бан Чану — семнадцать. Они все лишь дети.       В другом государстве, в этот же момент, в одну из зимних ночей, Ли Минхо потерял своего самого близкого человека — свою маму.

***

      — Ну, я не говорю, что чувств у меня никаких нет к этому человеку. Я говорю, что они есть, и они как запутанный клубок, их слишком много. Не ненавижу, но всё равно есть некоторый осадок, которого я побаиваюсь, потому что я не хочу, чтобы он мне мешал относиться к этому человеку хорошо. Когда я начинаю задумываться о своих искренних чувствах и желаниях, мне становится и страшно, и так… у меня что-то в сердце трепещет. Ты понимаешь, Чанбин? — Минхо с надеждой смотрит на сидящего напротив Со Чанбина, который мудро кивает на каждое его слово. Если бы это был кто-то другой, то Минхо показалось бы, что этот человек даже не слушает. — Я алкоголь потому и не пью! Чанбин, зачем поделился? Тебе разве нравится слушать всё это? — Ли стучит головой по деревянной поверхности стола за которым сидели они оба, держа в руках кувшин с вином. Они оба отбросили формальности и стали обращаться друг к другу на «ты» и по имени.       — Минхо, это даже не крепкий алкоголь, а всего лишь вино из соседнего государства, которое мне Чонин привёз, — качает головой хисслер. — Конечно мне нравится слушать то, что ты говоришь. Я рад, что ты мне доверяешь такую серьёзную проблему своей души.       — Проблему?! — хнычет Минхо, звуча при этом очень подавлено. — Чанбин, что мне делать со своим сердцем? Мне так приятно думать об улыбке чужой, которую увидел лишь на несколько секунд. Но она была такой красивой. И мне нравится думать, что я был ей причиной. И если я могу вершить такое над чужим сердцем, значит, конец наш может быть хорошим?       — А ты видишь хороший конец вашей истории?       — Я вообще ничего не вижу в своём будущем, но я ужасно хочу к этому человеку. Неважно, что будет завтра, я просто хочу вновь… прикоснуться, — он сам скривился от того, как же печально и глупо звучал, но забрать слов обратно не смог. Чанбин долго рассматривал его, а затем кивнул, сдерживая улыбку.       — Минхо, время лишь кажется чем-то великим. Но и его возможно потерять. Ты таким не занимайся, — тихо смеётся он. Минхо активно кивает. — Иди к этому человеку.       — Ты прав, ты прав. Время бесконечно, но не для меня и него… — шепчет Ли, вставая на ноги. Он сначала теряет равновесие, но приходит в себя. — Я пойду, пойду. Спасибо, Чанбин, ты правда очень адекватный для этого места!       Со Чанбин смотрит на шатающегося Ли Минхо, который с трудом открывает двери и выходит из зала, а затем улыбается. Хан Джисон и Ли Минхо… странная парочка, но он явно видит их хороший конец. Раз Джисон улыбается рядом с Минхо, значит, всё отлично.

***

      Ли Минхо хочет открыть двери в покои принца, но они заперты. Его это не останавливает и он продолжает толкать её. У него ноет сердце, он так сильно желает увидеть Джисона. Имя его звучит самыми нежными нотками в голове, крутится самыми громкими мыслями, он так желает коснуться. Душа так сильно мечтает о тех мгновениях, что у них были, таких мимолётных, но вечных.       Двери за спиной открываются и он заваливается назад от того, что сидел, оперившись об них. Он больно стукается головой об холодный пол.       — Минхо? — голос Джисона действует сильнее алкоголя. Минхо встаёт на ноги, мутными глазами смотря на принца. Тот, кажется, лежал в постели, судя по его свободной блузке и штанам. — Не ушибся? — нотки взволнованности еле как может выловить даже пьяный Ли.       — Я в порядке, — язык немного заплетается. Он заходит внутрь, проходя под локтем принца, который придерживал двери с обеих сторон. Внутри очень темно, только одну часть покоев освещает луна, свет которой проходит через огромное окно. Киёхи закрывает двери и смотрит на йара, который смотрит на него в ответ.       — Ты пьян.       — Нет, — качает головой Минхо, так ещё и рукой машет в воздухе, при этом выглядя до ужаса смешно.       — Я не спрашивал это, — Джисон скрещивает руки на груди. — Ты пришёл, чтобы пьяным помешать мне спать?       — Я пришёл потому что… время лишь кажется чем-то великим! — Джисон на это немного удивлённо вскидывает брови, а Минхо мудро продолжает: — И пока я буду думать, как к тебе относиться, как принять свои мысли, у меня оно закончится. А вдруг завтра что-то случится либо со мной, либо с тобой, и между нами останутся лишь колкие фразы и одно тёплое воспоминание? Джисон, — Минхо делает несколько шагов вперёд, и между ними остаётся лишь один шаг. Принц застывает, хлопая глазами. — Я так хочу узнать тебя ближе, понять тебя. Не простить тебя, не обижаться на тебя. Я всего лишь хочу, чтобы тех моментов откровения и искренности между нами стало больше, ведь я увидел тебя другим и это… я больше не посмею никогда относиться к тебе так, как до этого. Ты говорил, что идёшь против отца, оставив меня рядом с собой. Давай тогда пойдём против всего мира, вместе.       — Минхо… ты… — скрещенные на груди руки медленно опадают вниз, и Джисон словно раскрывает свою оборону перед йара, удивлёнными глазами смотря на него. Его бледные щёки немного порозовели, и от этого он стал ещё милее.       — Джисон, ты мне очень нравишься, — звучит коротко так и искренне, отчего Хан просто давится воздухом. Он задерживает дыхание, ожидая продолжения, но всё равно не очень желает его слышать, если Минхо решит сказать, что пошутил. — Джисон, не молчи, пожалуйста.       Джисон не отвечает, он просто тянется вперёд, встаёт на цыпочки, и целует Минхо, обняв того за талию, и притянув его ближе к себе. Минхо сначала застывает, а затем целует в ответ.       — Если узнаю, что ты это из-за алкоголя сказал, вазу из тебя сделаю, — сказал оторвавшись Хан, а затем вновь поцеловал. Ли Минхо на вкус как дорогое вино и конфеты со вкусом вишни. Джисон слышит его вздохи каждый раз, когда отрывается, и он совершенно не щадит его уши, ругаясь матом от нахлынувших чувств.       А что будет завтра? Верно… зачем думать о завтра, пока есть такое сейчас? Минхо медленно трезвеет, и от этого не появляется никакого сожаления. Если нравится — действуй, если разонравится — задуши себя и умри, иначе это сделает сам Джисон. В нём было огромное желание вот так касаться принца, и видеть его искренние эмоции: чистые и красивые. Его делала счастливым каждая мелочь, которую он замечал в киёхи. Она его радовала, доказывала, что вот он — тоже человек. Его хотелось целовать, обнимать, радовать, дарить причины улыбаться и веселиться.       Джисон оторвался от Минхо, обнял того за талию крепче, уложив голову на плечо.       — Я хочу спать. Очень сильно. Уходи.       — Нет, я останусь. Я не боюсь твоего дара.       — Может, я за тебя боюсь?       — Давай вместе ляжем, и всё будет хорошо. Я доверюсь тебе, — Минхо улыбается.       На постели спать гораздо лучше, чем на полу. Ли утыкается носом в шею Хана, перекинув руку через его талию, а тот играет с его волосами.       — Ты уверен во всём, что сказал? — шёпотом спрашивает Джисон, и Минхо сонно мычит в согласие. — Ты не сказал это всё ради своей выгоды? — вновь мычание. — Точно?       — И кто из нас спать хотел? — смеётся тихо йара, а киёхи молчит. Поняв, что на самом деле принц волнуется, Ли говорит: — Джисон, если я захочу взять свои слова обратно, я скажу это тебе в лицо. Но я не захочу. Да и какая выгода? Меня здесь больше любить после этого не стали. Давай поспим. После сегодня, у нас появилось больше времени. Но я очень попрошу тебя: если будут какие-то тревоги насчёт меня и нас, говори сразу. Не держи в себе. Да и в общем, доверься мне, хорошо? Я тебе ведь доверяю.       Хан Джисон не отвечает, но и Минхо не ждёт ответа, ведь уверен, что тот всё услышал и всего лишь принял каждое его слово.

***

      Ян Чонин привёз с собой подарки не только для своих друзей, но и для Ли Минхо. Помимо очень качественных и дорогих одежд, он так же одарил йара различными видами редких трав, думая, что тот настоящий лекарь, а не просто одарённый йара. Но во всём этом Минхо, к счастью или к сожалению, не разбирался, поэтому лекарственные травы были отправлены военным лекарям, так как Чонин посчитал это лучшим выходом из ситуации. Вместе с дорогими лекарствами и медицинскими мелочами, он послал на границы с Золотыми Землями и какую-то коробку, но запретил кому-то её открывать, а велел передать лишь в руки командира Хвана.       Минхо из всего этого так же получил золотой поднос, так как Ян Чонин посчитал, что пусть йара выбивает зубы обидчикам дорогой и изысканной вещицей, а не просто серебряной. Это правда рассмешило Минхо и даже Тэмми посмеялась, хотя ситуация и оставила неприятный осадок в её душе. Было ещё много подарков: различные книги на языке йара, которые Минхо крепко обнял, не желая отпускать, и спрятал у себя в комнате. Принёсший дары парнишка-слуга удивлённо глядел на йара, который с упоением рассматривал обложки потрёпанных книг. Сказания его родных земель заставили сердце сжаться и он прикусил губы. Как бы быстро он не привыкал к изменениям в жизни, по родине он всё равно тосковал. Вокруг были люди, которые говорили на его родном и дорогом сердце языке, и все они были такими открытыми, добрыми и… своими. К ним не нужно было привыкать, а здесь каждый сначала был врагом, и в каждом надо было искать человечность, как бы моментами это не было сложно.       Читая эти книги, привезённые Ян Чонином, Минхо не смог сдержать чувства благодарности в уздечке. Он захотел найти его и просто по-человечески сказать простое, но искреннее «спасибо», потому что для него это правда много значило.       Но Ян Чонина искать не пришлось — он сам появился перед ним, пока Минхо выходил из покоев принца. Было пять часов утра. Столкнувшись с хитрыми глазами младшего брата Джисона, Ли застыл на одном месте, всё так же держась за ручку дверей. Ян Чонин склонил голову набок, глядя прямо в взволнованные глаза йара и тихо усмехнулся. Его красивые губы изогнулись в коварной ухмылке, готовые задать какой-то жуткий вопрос, который йара поставил бы в тупик, из которого выбраться уже не получится никогда. Поэтому Минхо резко выпрямляется и уверенно говорит:       — Я рану забирал. Он уже заснул.       — Конечно, как скажешь, — он скрещивает руки на груди и Минхо завороженно следит за каждым его даже лёгким движением, ведь этот парень заставляет потерять бдительность вокруг, чтобы полностью сконцентрировать всё внимание на нём и всё равно ощущать себя словно под водой, блестящей и завораживающей своей аурой. — Джисон никогда не засыпал, если рядом кто-то был, — ровно говорит Чонин, а Ли хмурит брови на это, очень сильно желая бросить нецензурную брань в лицо киёхи и убежать. Но он решил, что просто притворится, будто не услышал этих слов киёхи.       — Спасибо за те книги, что ты мне привёз, — Минхо улыбнулся, убирая ладонь с ручки двери. Ян Чонин следил за каждым его движением, но улыбнулся в ответ. Не так, как Минхо: что-то в этом изгибе губ было написано, но йара так и не понял. Почему-то стало страшно, ведь атмосфера Ян Чонина не давала покоя. То сердце билось безумно сильно, то словно переставало выполнять свои функции. Его красота была такая необычная, и отталкивающая и манящая, Ли правда никогда не встречал таких людей.       Ян Чонин напоминал океан: прекрасный, но неизведанный, глубокий и… пугающий. Лицо, манера речи, чарующий голос и невиданной грациозности движения — всё это было в нём как поверхность воды, но стоило вглядеться в глаза, которые всё время смотрели изучающе и заморожено… вот, чем являлась глубина и потемки чужой души. Чонина не было возможно прочитать, понять, почувствовать. Он словно держал всех на расстоянии тем, что заставлял каждого думать, что они ужасно близки. Его дар всё время бушевал, никогда не затихал, ведь являлась его бесконечной природой, как и блеск в глазах. Не было понятно, что он решит сделать, что он думает, что чувствует. И это всё было даже страшнее, чем с принцем. У Хан Джисона была пустота, но сейчас Минхо стал слышать отголоски его души, потому что сплёлся с ней, стал понимать её лучше, чем понимал кого-то вообще, он завязал душу свою и чужую красной нитью, чтобы она стала посредником между небом и землёй их сердец, но с Чонином… он словно не давал возможность узнать что-то о том, что в нём глубоко закопано, пользуясь своим даром, не давая возможности сфокусироваться и понять. Пытаясь прочитать чужие мысли даже по лицу, а не чувствам, Минхо лишь сильнее топился в чужом даре. Он не влюблялся, не чувствовал себя так, словно должен служить Чонину, а всего лишь утопал, не в силах взять себя в руки. И, скорее всего, Чонин полностью дар даже не пытался использовать, ведь это было чем-то неотъемлемым и заложенным в него. Он так либо защищался, либо защищал.       Ян Чонин напоминал океан, потому что его страшились те, кто не понимал всей его природы.       — Я надеялся, что тебя это порадует, потому что твоё появление порадовало меня, — Минхо правда не понял, искренне ли Чонин это сказал или нет, но всё равно звучало мило. — Мой путь сюда был не очень долгий, я и не думал, что ты так быстро освоишься, — последнее слово звучит немного странно, хитро. Он кидает быстрый взгляд за спину Минхо, на двери в покои его брата. — Я привык слышать, что все йара очень долго адаптируются.       — А ты не слышал, что я необычный йара? — фыркает Минхо. Чонин на это усмехается.       — А обо мне ты только слышал, скорее всего, всё самое плохое.       — Прислуга и твои друзья о тебе хорошего мнения, так ты ещё и шишка какая-то. Восстания подавляешь, глава разведывательного отряда. Как о тебе плохо можно отзываться? Даже Джи… принц, — Минхо прикусывает свой язык и желает ударить себя по голове, но он лишь делает вид, будто этой осечки не было, а глаза Чонина совсем не меняются, хотя он прекрасно всё замечает и явно анализирует в своей голове, если уже не пришёл к какому-то выводу. — Всегда говорил, что ты очень хитрый и способный.       — Я всего лишь делаю как надо, а не как лучше, — Чонин поднял взгляд на потолок и вздохнул. — Ты интересный, Ли Минхо. Я думал, что мне захочется тебя убить, но пока этого желания не появилось, — Минхо удивлённо застыл. Ян повернулся к нему спиной и стал медленными шагами уходить. — Был рад встрече, поговорим ещё.

***

      Хван Хёнджин, еле держась на ногах, входит в свой шатёр. Целый день он бегал по лагерю, решая все проблемы, которые появились, пока он был без сознания и пока Ли Феликс не давал возможности заняться ими, ведь он даже не мог встать на ноги: перед глазами сразу становилось очень темно и он без сил падал на землю. К счастью, он быстро взял себя в руки, но дел оказалось всё равно много, сколько бы Феликс не старался решить максимум. Король Хан, узнав о том, что случилось, очень разозлился на Золотые Земли и дал указ о том, что мирный договор с ними он ни в коем случае не подпишет. Ясное дело, что ему всё равно на собственного сына, просто человек, которого они собирались убить, носил фамилию «Хан», и для короля это было верхом унижения. Было решено, что состоится встреча всех доверенных командующих королевства, а Хван Хёнджин был для них лишь мальчиком на побегушках. Он встречал каждого командира, который пришёл взглянуть на их лагерь, а потом их сопровождал. Сегодня, наконец, прибыл командир, назначенный на защиту этих территорий, так как предыдущий был убит во время взрыва, где чудом выжил сам принц. Им оказался взрослый и очень строгий мужчина, который Хвана отпускать никак не хотел. Всё время пытался вопользоваться им по полной, хотя Хёнджин имел право в любой момент уйти. Феликс много раз говорил тому, что этот мужчина — командир Флинт — просто использует Хвана, и что им уже давно пора ехать в замок, так как должна пройти встреча и круга принца, или как говорил Минхо «встреча лучших друзей». Но Хёнджин очень желал подняться в глазах этого командира и делал что угодно для этого. Хван Хёнджин хотел, чтобы у него появился авторитет и он в будущем смог восстановить наследие матери, но тут на лицо было простое использование на почве юношеского максимализма.       Он спал лишь несколько часов за все эти дни, что действовало на него отвратительно, особенно если учитывать тот факт, что он не выздоровел полностью после взрыва. И он так старался, чтобы угодить каждому командиру, который стоял выше него, и приходил сюда… Хёнджин так хотел стать кем-то стоящим в их глазах, но они все всего лишь грубо пересекали его возможности сделать что-то достойное и попросту насмехались над ним. Ли Феликс каждый раз смотрел на него умоляюще, прося перестать, но всё равно делал что попросит друг, потому что не мог пойти против чисто из желания помочь. На Хёнджина столько всего навалилось, что Феликс не сумел бы оставить его одного, хотя Хван и предлагал тому поехать в замок обратно. Разве мог Ли Феликс бросить своего друга и командира разбираться со всем этим одному?       На столе стояла коробка, за которую зацепился взгляд Хван Хёнджина. Это был чёрный ящик из дорого и качественного дерева. Хёнджин сразу отнёсся к нему с подозрением и собирался медленно открыть, так как здесь было очень опасно и каждый шаг мог привести к смерти или чему ещё похуже. Но зашедший Феликс увидел Хёнджина, который длинным и острым мечом пытался открыть ящик, тихо засмеялся. Хван остановился и уставшими глазами взглянул на друга.       — Что случилось? — немного хмуро поинтересовался он.       — Хёнджин, это я тебя спрашивать должен. Чем ты занят?       — Тут какой-то странный ящик, я хочу его открыть. Мало ли, что там внутри, как-то не хочу умирать и оставлять всё это дерьмище на тебя, — просто признался Хван.       — Убери оружие, это от Чонина. Он вчера прибыл в замок и узнав, что ты тут, послал что-то. Я не открывал и… — не успел Феликс договорить как Хёнджин со звоном убрал меч в ножны, стал очень старательно вытирать грязные от пыли руки тряпочкой, и лишь потом взял в руки ящик.       Внутри оказалась очень красивая шпилька. Хёнджин не встречал настолько прекрасной, и он так боялся коснуться её грязными руками. Сделанная из чистого золота с детализированными цветами из того же материала на основе, и свисающими с цветов жемчужинами. Хван просто смотрел на это, не смея поднимать глаза. Стоящий рядом Феликс поджал губы, наблюдая за реакцией друга на подарок Чонина, а затем улыбнулся.       — А сейчас вернёшься?       — Собери остальных, завтра утром выезжаем.       Ли Феликс без слов вышел из шатра, оставив командира наедине со своими мыслями. Хёнджина глаза красиво блестели чем-то непонятным, он словно вернулся в прошлое, где Ян Чонин был для него младшим другом, о котором нужно волноваться и заботиться, хотя на самом деле, всегда было так, что Чонин заботился о нём. Младший точно знал, что Хёнджин в лагере совсем не успевает вздохнуть: он каким-то образом всегда чувствовал явные эмоции старшего.       Но они не виделись месяцами, общались не так, как в детстве… они друг друга потеряли. Хёнджин, думая об этом, не заметил как кончиками пальцев стал поглаживать шпильку для волос, кусая нижнюю губу. Чонин большее количество дней в году проводил не в Киёхилер, что приводило лишь к редким встречам, которые Хёнджин мог пересчитать на пальцах рук. И письмами они обменивались максимально редко, лишь в тех случаях, когда никто не мог найти Ян Чонина и лишь Хёнджин был способен отправить ему письмо. Чонин писал немного чаще, но Хван не на все отвечал.       И эта шпилька… Чонин несколько раз в году отправлял ему красивые и дорогие шпильки, которые находил в других государствах. Но именно эта принесла столько боли и трепета в сердце, что Хёнджин захотел поскорее вернуться в замок, даже если встречи с Ян Чонином приносили муки в душу.

***

      Всю дорогу до замка Хван Хёнджин молчал, а Ли Феликс друга не трогал. Он всю жизнь провёл бок о бок с этим человеком, и очень явно и чётко чувствовал его. Поэтому, сейчас понял, что разговорить или хоть как-то попытаться его растормошить будет невозможно. Хван Хёнджин утопал в собственных мыслях, пока чей-то голос не вырвал его из дум:       — Командир Хван! — позвал его один из военных, догоняя его коня на своём. Хёнджин вопросительно взглянул на него, давая разрешение продолжить. — Командир Хван, в столице подняли восстания. Нам надо побыстрее там оказаться, чтобы помочь гаровулам его подавить.       — Каковы прогнозы? — спросил Хёнджин, натягивая крепче поводья коня. Его голос серьёзный, стал намного грубее. — Гаровул уже взялись за это дело?       — Ян Чонин сам собрал свой отряд и отправился в центр восстаний. Господин Бан отправил меня навстречу вам, чтобы передать это, — он протянул Хвану какое-то письмо, и тот тут же его раскрыл, вчитываясь в предложения, написанные красивым почерком старшего друга.       «Восстания подняли те же самые силы, которые делали это в других городах. Чонин сразу это понял, и знал, что так будет. Он давно это понял, поэтому, был готов. Гаровулы отправились туда сразу же. Но никто не ожидал, что обычные восстания станут настолько серьёзными: они вооружены. Вооружены так же, как и войско. Гаровулы пока держатся, но я не понимаю, надолго ли. Возвращайся со своим отрядом и возьмись за это дело с Чонином вместе, пока короля Хана нет, это дело лежит на ваших плечах. Остальные именитые и способные командиры защищают границы, и их уход оттуда приведёт к ужасным последствиям».       Хван Хёнджин уже не помнил как приказал всем двигаться как можно быстрее. Через час он уже находился в гуще событий, пытаясь отбить большее количество людей. Недалеко чувствовался мороз от дара Феликса: его острые льдинки попадали в самые уязвимые человеческие точки, то убивая за мгновение, то не давая возможность сражаться дальше. Феликс защищал командира, так как в таких сражениях против огромного количества людей, он работал и функционировал намного лучше. Его дар был здесь очень полезен, пока дар Хёнджина мог не работать, если человек попросту не услышит его команды. Кровь брызгала всюду, и Хёнджин совсем не понимал, как он сможет найти Чонина среди всех этих людей.       Он так привык, что мысли о заботе этого непоседливого и до ужаса непослушного, хитрого и вечно что-то замышляющего, никогда не покидали его. Хван Хёнджин прожил все эти годы волнуюсь, боясь. Но никогда за себя. В мире, где каждый день — война и выживания, он был обязан защитить то, что дорого. И он совсем не заметил как со временем волнение о самом младшем стало частью его вечных дум. Ян Чонин защищался даже лучше, чем он сам, да ещё и мог выполнять несколько функций сразу. Он скорее был из тех, кто любит действовать из тени, но если он вступал в бой сам, то ничто не было способно его остановить.       Но Хёнджин всё равно хотел защищать Ян Чонина. Он хотел…       Он просто боялся за него больше, чем за кого-либо другого. Он хотел спрятать его в укромном месте. В красивом лесу, или у подножья горы, или у побережья моря, чтобы тот прожил спокойную жизнь.       Хван Хёнджин прекрасно орудовал двумя мечами, которые вихрем кружились по полю битвы. Мятежники нападали на него со всех сторон, но он как-то справлялся со всеми. Почти. Несколько раз его неглубоко полоснули по рукам и плечам. Лица каждого были скрыты масками белого цвета, но Хёнджину показалось, что среди них у кого-то были винные крапинки в глазах. Юрэк. В голове пролетели слова Джисона, где он говорил о договоре. О предательстве Юрэклер.       Неужели, король Хан оказался прав? Йаралар, Бозлар, Дильсизляр… Юрэклер. Все они подписали договор против Киёхилер.       — Остановитесь! — кричит он, ведь с даром намного легче. Но никто его не слышит. Почему все так молчаливы? Никто не разу не проронил ни капли слов… Хёнджин, быстро догадавшись, отсекает одному из мятежников голову, и пока она катится безвольно по земле, разглядывает вату, воткнутую в уши.       Никто, кроме верхушки государства не знает, что дар Хёнджина не сработает, если не услышать его приказа. И среди высших лиц государства есть предатель, потому что пронести такое огромное количество не местного оружия и не попасться — невозможно. Хёнджин думал об этом быстро, желая понять, что же происходит. Мышление командира не давало ему спокойно искать человека, ради которого он находился в самом эпицентре событий. Ему нужно было понять, это была его обязанность — вести анализ, пока сражается.       Он не может использовать свой дар. Людей всё больше. Они всё размахивают своими мечами, а Хёнджин еле успевает среагировать. Почему эти люди так хорошо подготовлены?       Кто-то появляется словно из неба, направив лезвие прямо в голову командира Хвана. Он успевает заблокировать этот удар одним из мечей, вложив в это всю силу, но почувствовав как за спиной кто-то собирается всадить в него нож, Хёнджин отталкивает в сторону первого человека, и резко отходит в другую сторону, отчего следующий взмах его приходится по соратнику. Человек в белой маске убивает другого человека в белой маске, и удивлённо застывает. Что даёт возможность Хёнджину двумя лезвиями ударить в спину мятежнику, повернуть его в другую сторону, чтобы им же закрыться от нападающих. Мятежник всё ещё жив, но не способен что-то сделать, поэтому, безвольной куклой шатается из стороны в сторону, пока командир Хван использует его как щит. Затем, тот освобождает его от собственных мечей и толкает на целую группу других мятежников, с новой силой нападая и на них из-за спины.       Его светлые волосы окрасились кровью, на щеках — красные хрусталики. Брови сведены, но сражается он спокойно, хоть явно и проигрывает, ведь врагов намного больше, а все его люди стараются себя самих защитить. Хёнджин иногда видит людей из отряда Ян Чонина, ведь они одеты в специальную форму, но самого Чонина он не видит. Это злит. Если есть предатель в высших органах, значит, он мог передать и слабые стороны Ян Чонина врагу. А если он уже…       — Остановитесь! — вновь кричит Хёнджин. Вновь не работает. Лезвие чужого меча проходится по его спине, отчего он громко шипит. Больно. Жжёт. Одежда в той части рвётся: кожи касается холодный ветер столицы. — Перестаньте! — он — командир павшего отряда. Он — плохой сын. Он — ничтожный человек. Он — плохой друг.       Эмиров совсем не осталось. Очень много Эмиров погибло в тот день, когда погибла его мать. Они не остались, чтобы служить её сыну. Они возжелали уйти за своим командиром. И сейчас Хван Хёнджин остался ни с чем. Лишь с желанием восстановить наследие матери. Но разве он достоин?       Прекрасный воин, говорили ему. Но всего лишь воин. Недостойный своего звания, своей роли. В общем, своей жизни.       Из-за всех этих людей, которые показали свои настоящие лица, когда погибли его родители, Хёнджин считал, что не имеет права даже оплакивать своих родных людей и заперся глубоко в себе. На похоронах даже не понял, как смог выдержать всех этих насмешек в свою сторону. И он даже не помнит, что же произошло такое, что все смеющиеся перестали это делать, ведь это было так резко. Они даже перестали смотреть в его сторону, некоторые просто высказали свои сожаления.       Он помнил лица родителей в последний раз, когда видел их живыми. И он вспоминал это, находясь на кладбище. Но там он держался. Рядом были друзья. Дома тоже были друзья. Но он всё равно не хотел плакать при них. Кроме…       «Хёнджин взглянул ему в глаза снизу вверх, и нахмурил брови, шёпотом спрашивая:       — Ты меня ненавидишь?       — Ешь суп и заткнись, Хёнджин.       — Скажи… скажи правду. Я разве не жалок? Ты ухаживаешь за мной потому что считаешь меня ничтожным?       — Я здесь, потому что только мне ты разрешаешь находиться рядом. Я здесь, Хёнджин, потому что я волнуюсь о тебе. Потому что ты много для меня значишь. Ты не жалок, ты придурок.       — Ничто я не способен сделать.       — Потому что твои руки связаны. На что способен человек, которого судьба боится и пытается подавить?       — Не зря ведь судьба боится. Значит, способен на многое. А я… Она зря умерла. Кого она защищала? Зачем она защищала этого ублюдка?       — Хёнджин. Закрой рот. Перестань. Не ставь под сомнения действия матери.       — Тебе так не нравится слушать как я обзывая короля Хана, да? Так его обожаешь. Он ведь подарил тебе столько всего, он ведь твой дорогой дядя, ради которого и ты убьёшь себя. Как мама. Ты тоже в конце уйдёшь из-за этого выродка. Ты ради его похвалы столько сделаешь. На такое пойдёшь.       — Я не ради похвалы, я ради тебя. То, что ты испоганил, я пытаюсь спасти».       Они были детьми. Сейчас они тоже должны ими являться. Радоваться каждому дню, а не сжимая кулаки, идти этому дню навстречу.       «Ты знаешь моё сердце?»       «Наизусть, Хёнджин»       На ногах стоять становится намного сложнее, чем до этого, когда по икрам приличной глубиной проходит лезвие. Он падает на колени, продолжая двумя мечами сдерживать чужой выпад оружия. Во рту неприятный, но знакомый вкус металла. Он сплёвывает кровь на землю, отчего по подбородку так же скатывается дорожка, капая на дорогие одежды.       — Блять, — боль была очень сильной. Он еле терпел её. Но продолжал сражаться, пытаясь не обращать внимания на раны. Он даже смог встать вновь на ноги, проткнул нескольким мятежникам тело. Хёнджин никогда не желал убивать людей как безумец. Но руки его были всё равно по локоть в крови. — Я вас всех… — он из последних сил взмахивает мечом в воздухе, отсекая голову тому, кто продолжал пытаться ранить его ноги. Спину жжёт ужасно, кровь изо рта продолжает течь, а ноги не держат. Он не в силах продвигаться вперёд, чтобы найти Чонина.       Но… резко рядом появляется белая голова Феликса, который при помощи своего дара прекрасно справляется с мятежниками. Он встаёт лицом к тому, кто направил своё оружие на командира, перехватывая его за запястье, превращая его в лёд, и просто разбивает человеку руку на кусочки. Бьёт ногой в живот, отталкивая подальше, и когда мятежник падает, всаживает ледяное копьё тому в сердце. Всё происходит так быстро, и Хёнджин лишь вздыхает, немного расслабляясь.       Ли Феликс — лучший воин во всей Киёхилер. Никто не способен действовать против его дара и боевых способностей. С самого детства он сам желал обучиться всему, но не для того, чтобы воевать, а для защиты собственной жизни и жизни близких. Так же его дар часто бушевал, и его надо было хоть как-то обуздать, научиться управлять им. Он никогда не желал участвовать в войне, но всё равно последовал за лучшим другом, когда тот принял решение восстановить наследие матери. И сейчас он был здесь, защищая своего…       — Никчёмного друга, — прошептал Хёнджин, но голос его остался лишь в мыслях покидающих тела душ. Шёпот его остался скованным в ветер столицы, унесённый в небо, запрятанный в глубоких краях облаков. И Хван Хёнджин так желал просто пропасть. Потому что, если на облаках сидели родители, они, скорее всего, согласились с его словами.       Они не могли не согласиться с его словами, если видели весь тот путь, что он прошёл. Даже сейчас он просто не мог взять всё в свои руки, да хотя бы себя защитить. И за него это приходилось делать Ли Феликсу, который вообще терпеть не мог убивать кого-то. Хёнджин даже в его заляпанных кровью руками был виноват.       — Хёнджин! — кричит Феликс, обращая внимание командира на себя. — Ты не сильно ранен?       Хёнджин еле переставлял ноги. Кровь во рту приносила ужасный дискомфорт, а спина кровоточила ещё хуже.       — Нет! Я в порядке! — он крепче сжал в руках свои два меча. На их рукоятях красиво были выгравированы цветы лотоса, которые значили мудрость. Подарок семьи Ян для семьи Хван, когда родился их первый и единственных ребёнок — Хёнджин. — Ты?       — Всё в норме. Пока потерь нет, все ребята борются как могут. Но нас намного меньше. Гаровулы так же здесь. Чонина не нашёл, но его подчинённые сказали, что видели его на западе. Иди к нему.       — Феликс… я… — Хёнджин так хотел сделать так, как сказал Ли. Но он не мог и двинуться. Вихрь по имени «Ли Феликс» защищал его от всех нападающих, но если он сделает несколько шагов подальше от него, он попросту умрёт, потому что не способен даже поднять оба меча.       Феликс обернулся, смотря хмурым взглядом на своего друга и кивнул:       — Я тебе открою дорогу, не отходи.

***

      Ян Чонин воином был почти таким же искусным, как и Ли Феликс. Его изогнутый полуторный меч с выгравированными рисунками лотоса на рукояти, значащими красоту и нежность, творил невозможные вещи, потому что находился в руках истинного хозяина. Это был подарок семье Ян от семьи Хван, когда родился их первенец — Чонин.       Он сражался с невозмутимым и очень серьёзным лицом, почти ничего не произнося. Ян Чонин помнил, как сражался Хван Хёнджин. Нелестные слова вырывались из его уст, за что тот часто получал от учителей. Пока Хёнджин взмахивал в воздухе двумя тонкими лезвиями, пытаясь победить младшего соученика, Ян Чонин с лёгкостью при помощи одного оружия, справлялся с ним.       Хёнджин никогда не показывал того, что его раздражала собственная беспомощность, но чем старше он становился, тем заметнее для Чонина был этот факт. Хван редко злился на самого Чонина, но и на нём несколько раз отрывался.       И всё равно младший принимал это, глотал всё, потом выплёвывая вновь, только десятикратно. Ему было приятно, что Хёнджин давал истинным эмоциям дорогу только рядом с ним наедине, но и злило, что Хёнджин смеет вымещать собственные разочарования на нём. Из-за этого они часто ссорились, но всё равно, были очень близки. Даже если не раскрывали секреты, не общались неделями, они оставались друг для друга теми, на кого можно положиться.       Ян Чонин был готов убить за Хван Хёнджина. Хоть из-за этой черты характера младшего они и ссорились чаще всего, всё равно Чонин даже не пытался обуздать это в себе, и сделать как просит Хёнджин. Они оба были волевыми, стояли на своём, и даже умереть за свои принципы были готовы. Хоть они и пытались казаться холодными, лишь у одного это получалось. Ян Чонин по натуре был жестоким человеком, не жалеющим, можно сказать, почти никого.       С самого детства его пытались усмирить, чтобы Чонин в будущем не стал проблемой. И все спокойно вздохнули, когда поняли, что он находится на стороне короля.       И все спокойно вздохнули, когда он встал во главе разведывательного отряда, ведь в государстве он бы стал появляться реже.       Кроме его друзей. Те сразу стали печальными, загрустили, что их младшенький будет приходить и навещать их несколько раз в год.       Они просто были в тоскливом состоянии. А Хван Хёнджин…       Хван Хёнджин тогда кричал, был зол до такой степени, что к нему даже друзья боялись подойти.       И сейчас он, всё такой же злой, но бессильный пробирался через трупы и живых людей, которые пытались хотя бы коснуться командира, но им отсекало руку раньше, чем они успевали до него дотянуться. Ли Феликс напоминал морозную сталь: даже не глядел на тех, кто кричал от боли и ужаса. Лишь шёл вперёд, защищая своего лучшего друга.       И вдали показался знакомый силуэт. Скорее вихрь, в котором выделялись тёмно-синие волосы. Ян Чонин всегда отлично боролся, но сейчас казалось, что ему почему-то сложно. Хёнджин, так же заметивший его и это состояние, захотел как можно скорее пройти вперёд. Хотя он мало чем мог помочь, надо было дать ему понять, что они тоже тут.       Феликс хотел сделать выпад и в последний раз убить мешающих мятежников, и очистить путь для Хёнджина, но они, словно, почувствовав, что Феликс несёт огромную опасность, решили все и сразу напасть на него.       Мятежников собралось вокруг слишком много, Ли не успевал даже отреагировать, когда понял, что ему прямо меж глаз летит стрела. Он поднял руки, надеясь, что сможет чего-то добиться, но раньше, чем он это сделал, его кто-то очень резко оттолкнул. Феликс упал на землю, а стрела пролетела прямо мимо толкнувшего Хёнджина, задевая мочку уха и волосы. Он вновь поднял свои оружие: лезвие, уже окрашенное кровью, заблестело, когда Хван одним мечом отразил удар, а вторым ранил мятежника.       Жалкий… жалкий…       Тонкие и короткие кинжалы врагов успели ранить его несколько раз, пока он защищал Феликса, который пытался лёжа на земле избавиться от нападающих. Ли своими ногами резко прошёлся по ногам мятежников, отчего они свалились на землю. Воспользовавшись ситуацией, он вскочил на ноги.       Перед глазами Хёнджина стало темнеть. Всё тело ужасно болело. Он сделал шаг вперёд, надеясь, что сможет дойти до Чонина. Понять, что он в порядке. Что он здесь, и всё будет хорошо.       — Феликс. Уходи, — сказал Хёнджин. Ли Феликс взглянул на него из-за плеча и в негодовании нахмурил брови. — Мы справимся. Мятежников стало намного меньше. Ты сейчас в силах отсюда выбраться. Собери силы и возвращайся.       — Нет. Я выведу тебя тогда, — Феликс осматривается, пытаясь найти путь к отступлению. — Сам соберёшь людей и вернёшься.       — Я останусь здесь с Чонином. Тут мои люди, я не смею убегать с поля битвы. Скажи старшему брату, что тут дела не так уж и плохи, просто гаровулов вернулось с заданий меньше, поэтому, справиться тяжело. Нужно не очень большое количество людей. Он поймёт. Иди.       — И оставить тебя тут умирать? — злобно шипит Феликс, качая головой. — Чонин даже не знает, что ты тут. Как ты к нему проберёшься?       — Феликс, извини, — Хван уложил ладонь на плечо друга.       — За что?       — За то, что использую свой дар на себе, — у Ли Феликса была прекрасная реакция: он уже хотел поднять ладони к ушам, и не слушать друга, но Хёнджин, заранее поняв его замысел, из последних сил ухватил его за ладони, и, наклонившись, прошептал: — Ты же сделаешь всё так, как я сказал? Не поранься, будь осторожен. Иди.       И Феликс на самом деле ушёл. Правда, Хёнджин не смог не похвалить его силу воли: он сумел несколько секунд сопротивляться дару друга, и даже когда уходил, выражением лица показывал то, как он недоволен и зол.       Хван Хёнджин остался один. Остальные эмиры пытались спасти собственные жизни, но заметив, что Ли Феликс пропал, и больше не защищал их командира, они его окружили, тем самым закрывая и от стрел и от мечей. Хёнджин не очень понимал, что происходит: всё вокруг кружилось, а глаза видели с каждой секундой всё хуже и хуже. Тело болело.       — Командир! — позвал его женский голос. — Командир! Мы вас проведём к господину Яну! Нам надо работать с гаровулами слаженно, ситуация немного тяжёлая. Решите вдвоём, как нам поступить!       — Главное, защитите себя самих. Не смейте здесь погибать. Вы не знаете, есть ли у нас жертвы? — Хёнджин сложил оружие в ножны, потому что даже удержать их в руках не был способен.       — Нет, командир Хван. Все сражаются, но отступают, если становится слишком опасно. Мы действуем так, как вы говорили во время тренировок.       «К сожалению, наша численность не даёт нам возможности сражаться безрассудно. Если вы понимаете, что намного слабее, чем враг, или их больше, то отступайте. Не уходите с поля боя, если я не дал вам такой приказ, но и не вступайте в битву. Отступление для защиты жизни, и лишь при хорошей и доступной возможности — нападение. Король Хан отправляет нас только в чрезвычайных ситуациях, когда больше некому. Поэтому, со временем, к нам приходит подкрепление. Нам просто нужно тянуть время и делать свой максимум».       — Всем держаться вместе! Защищайте спины друг друга, эти мятежники подозрительно хорошо подготовлены. Словно выловили момент, чтобы устроить здесь хаос.       — Командир, мне кажется, что мятежники не думали, что мы прибудем сюда сегодня, — та же самая женщина, находящаяся к Хёнджину ближе всех, ударом ногой в челюсть, откинула врага назад. Послышался хруст: то ли череп разбился, то ли кости другие. А женщина сделала это так, словно ей это ничего не стоило. — Они хоть и подготовлены, но будь здесь только гаровулы, те бы точно не справились.       — Нет, мы много проблем им не создали. Но они знают о слабостях моего дара. В ушах у них вата, чтобы не попадать под моё влияние, — Хван смотрит вперёд: Чонин, уже находящийся чуть ближе, никого не убивает, и от этого вокруг него собирается ещё больше людей. Он всего лишь ранит их, отталкивает, но не убивает. Ему ничего не стоит просто отсечь голову врагу, но он словно не может это сделать.       — Командир Хван, у них в ушах ничего нет, — прямо говорит женщина. Хёнджин на это хмурит брови, и она, словно чувствуя в воздухе его вопрос, хватает одного из мятежников за волосы, приближает к своему лицу, одновременно лезвия её меча проходит сквозь его живот, отчего он перестаёт брыкаться и покорно расслабляется. Женщина поворачивается к командиру, тянет за собой и мятежника. В ушах у него и вправду ничего нет. — Вот, командир, взгляните. Ни намёка на вату.       — У тех, кто сражался со мной, были.       Значит, тут был собран специальный отряд, который должен был вступить в борьбу, если появится Хван Хёнджин. Но убить его они не смогли: ранили, и очень плохо, но он всё ещё был жив, а они умерли.       — Эйлит, осторожно! — женщина, занятая защитой командира, не заметила, что сбоку к ней подобрался враг, но в руках у него не было оружия. Всё равно, он почему-то подходил очень близко к ней, и в одну секунду сделал резкий выпад. Хёнджин оттолкнул её плечом, так как руки уже не слушались его. Мятежник раскрыл ладонь и дунул в неё. Серебристый порошок ударил прямо в лицо, отчего Хёнджин отшатнулся. Эйлит среагировала довольно быстро: в следующую секунду её меч прошёл сквозь шею человека, словно стрела.       — Командир Хван, вы как? — взволнованно спросила женщина. Хван хотел было отмахнуться от неё, но порошок пробрался в лёгкие: внутри закололо всё так, словно он глотнул сотню живых иголок. Он кашлянул в ладонь, и почувствовал запах крови во рту: рука вся окрасилась в красный. Его красивые брови нахмурились в негодовании, и он собирался уже сказать что-то резкое и грубое, как вдруг вся боль в теле стала в сотню раз сильнее. Застыв на одном месте от мучений, он понял, что мир становится тёмным.       Хван Хёнджин в последнюю секунду вскинул голову и столкнулся взглядом с до боли знакомыми глазами.       Падая на землю, Хёнджину показалось, что мгновение назад он увидел ужас в чужом взгляде. Эта мысль принесла спокойствие: всё ещё способный что-то чувствовать человек.       — Командир Хван! — крик женщины разнёсся по всему полю битвы.