Забинтованное сердце.

      Когда всё ещё было не так страшно, как после того, как заболел Джисон и до того, как умерла его мама, родители Хёнджина отправили ему месяц назад письмо, где обещали приехать за день до нового года. Хван Хёнджин от радости не знал, куда ему деться, что ему делать. Он почти за все деньги купил матери очень красивый браслет с блестящими янтарными бусинами, а на оставшиеся деньги купил новых баночек для трав отцу. Сам не мог насмотреться на браслет, и показал всем своим друзьям. Бан Чан мягко улыбнулся, потрепал по голове, но почему-то был не счастлив. Хёнджин подумал, что это из-за его возраста — ему показалось, что нет в Киёхилер полностью счастливого взрослого.       Джисон и Феликс вместе с ним восхищённо рассматривали этот браслет, специально направляли свет, чтобы следить за бликами, и красивым отблеском различных цветов янтаря. Со Чанбин сказал о том, как же хорошо подойдёт Хван Соа эта бижутерия, а Ким Сынмин нашёл прекрасную шкатулку для этого браслета.       Чонин, когда увидел этот браслет впервые, вскочил с дивана, на котором лежал у себя дома, и долго глядел то на парня, то на браслет.       — Откуда взял?       — Да на улице торговой, приехали из других краёв мастера… — он отмахнулся от любопытного Чонина, и посмотрел ему за спину. — Где твоя мама? Я к ней пришёл, хочу с ней поговорить.       — Пошли со мной туда, мне тоже купи чего-нибудь, — сказал Ян Чонин, пропустив мимо ушей последние слова друга. Он взял его за локоть, и потянул за собой к выходу.       — Чонин, с дуба рухнул? — закатывает глаза он, пытаясь отпихнуть от себя Яна. — Денег нет, на что покупать? Все сбережения потратил на это, — честно говорит Хван. — Потом, потом, на день рождения куплю, правда.       — Я сейчас хочу подарок от тебя.       — Зачем ты ведёшь себя как ребёнок? — Хёнджин хоть и говорит недовольным тоном, на его губах играет еле заметная улыбка, и это его сдаёт — Чонин его знает лучше всех в мире. Даже если стоит к нему спиной и тянет к выходу. — Чонин, правда не осталось денег. Мама приезжает через неделю, я хотел порадовать её.       — Хорошо, тогда просто сопроводи меня, не хочется одному гулять и искать подарки, — соглашается Ян Чонин. Но Хёнджина всё равно за собой тащит, словно тот противится. Им обоим нравится эта игра. — Я тоже маме хотел купить что-то.       Конечно Хван Хёнджин идёт с ним, хоть и закатывает глаза, ноет, жалуется. Делает это всё не потому что не хочет, а для вида. Ему нравится вот так вести себя, когда рядом Ян Чонин. Это его веселит, потому что Ян Чонин не злится, а иногда лишь кидает ему свои еле заметные улыбки, и называет дураком. Придурком. Наверное, Хван Хёнджин и есть придурок.       Улица, где собирались разные торговцы пестрила красками. Это было самое яркое, что видела столица Киёхилер. Все купцы пытались заманить потенциальных покупателей к своей лавочке, всё говорили, какие у них хорошие продукты, сыпали комплиментами тех, кто был хорошо одет. Конечно, все они заприметили двух молодых людей в дорогих шёлковых одеждах. Один был в тёмно-синем традиционном костюме, а другой, который был повыше, был в такой же одежде, но тёмно-красного цвета. Идеальная осанка этих двоих говорила о том, что принадлежат они не обычной касте жителей Киёхилер. А ещё за ними ходили двое мужчин в специальной форме отряда Эмиров.       Некоторые торговцы поняли, что сюда пришли дети двух командиров — Ян Юбина и Хван Соа. Поэтому, всё звали к себе, чтобы продать чего-то да подороже. Хёнджин в прошлый раз пришёл сюда в обычной одежде, и без военных, всюду следующих за ним, и к нему относились совершенно по-другому. Он даже смог сбить цену на картошку и купил пять килограмм её, а потом не понял, что с ней делать, и отдал в детский приют на окраине столицы. Но само это чувство, что он может свободно общаться с простым народом без каких-либо формальностей и неискреннего уважения — оно ему очень нравилось.       Ян Чонин рассматривал изделия ювелирной лавки, пока продавец нахваливал собственные работы, говорил, что сам всё это делал, сколько ночей у него это заняло. Говорил о том, как же подойдут ему висящие серёжки из тёмного драгоценного камня на левое ухо, и Чонин без какой-либо эмоции слушал его, отчего мужчина начал заметно нервничать. Хёнджин, стоящий недалеко, топал ногой по земле, скрестив руки на груди. Его раздражало это внимание, эти взгляды и шепотки людей тут. Но он не мог ничего с этим сделать. Вокруг его имени и фамилии всегда крутилось столько слухов, что он понимал — надо привыкать. Его родители, родители Ян Чонина, Ли Феликс — все, кто считался ему семьёй — не те, кем их считают окружающие. Ни капли той грязи, которую люди вокруг них крутили, с ними связана не была.       — Хёнджин, как тебе? — наконец, подаёт голос Чонин. Хван поднимает взгляд, и видит в руках друга очень красивую шпильку для волос из тёмного дерева. На ней искусно был вырезан лис на кончике, а вместо глаз у него были два блестящих камня, отсвечивающим тёмно-синим.       — На тебя похож, — фыркает он, указывая на животное. — Красивая шпилька.       Чонин ничего не говорит — достаёт из мешочка монет больше, чем нужно и кладёт на лавочку.       — Хорошая покупка, господин, очень хорошая, — говорит продавец. Посчитав монеты, глаза его становятся в три раза больше, и он кричит благодарности в спину уходящих двух молодых парней: — Пусть благословят вас Боги!       А затем Чонин подарил эту шпильку Хван Хёнджину. Подарок матери он так и не купил.       Чонин сказал, что волосы Хёнджина очень сильно отрасли, и стали скрывать его красивое лицо. Чонину нравилось смотреть на открытое лицо друга, поэтому, в первый раз он сам собрал их шпилькой. Получилось криво, Хёнджин на это ругался, ныл много, и когда Ян Чонин захотел распустить их, чтобы попросить свою мать красиво это сделать, Хван Хёнджин не разрешил. Так и проходил весь день с криво собранными волосами.       Это была самая первая шпилька, которую Ян Чонин подарил Хван Хёнджину. Одна из сотен.       — Мне нравится цвет твоих волос, — говорит Чонин, вновь собирая его чёрные волосы в пучок. Хёнджин на секунду оборачивается к нему, мягко улыбаясь.       — А тебе подошёл бы тёмно-синий цвет волос.

***

      — Ты когда-то думал убежать? — голос Хёнджина мягкий, но печальный. Он смотрит вдаль, туда, где свобода, тишина, покой и туда, где осколки души не будут так сильно ныть от боли. — Быть в бегах, но оставаться вольным, — они вдвоём сидят на склоне, свесив в воздух ноги. Упадут они если, то просто умрут за секунду от ужасной высоты, или же ударившись об камни в море, волны которого шумно бились об скалы. Погода пасмурная, скоро будет либо дождь, либо ливень, но никогда не солнце.       — Вольность в бегах? Звучит как счастье в печали, — отвечает рядом сидящий. Чёрные волосы Чонина немного путаются от ветра в них, он выглядит так, словно принял все ужасы всего мира, смирился с каждым из них, и даже не пытался что-то изменить. Он просто смотрел туда же, куда и его друг, но воспринимал эту картину совершенно по-другому. Для него вдали то же самое, что и здесь. Для него и далеко, и близко — как в клетке, сделанной из золотых лоз с шипами.       — Счастье и печаль идут рука об руку. Если ты сегодня счастлив, то завтра ты будешь плакать, и наоборот, потому что ничего не вечно. Только недавно мы с тобой мечтали о доме у моря, а сейчас даже не можем спокойно просыпаться. Война обострилась, король свихнулся, родители всё время на фронте, Джисон болен, королева умерла… И сейчас мы у моря, Чонин. Почему мне всё ещё холодно? — Хёнджин, словно размышляя вслух, надеется, что его мысли не будут так сильно давить в голове, не будут мучить его, перестанут делать больно. Его молодое и юношеское лицо всё ещё оставило некоторые черты детства, но ужасно тоскливое выражение мешало ему быть для окружающих пятнадцатилетним мальчиком. — Так ты думал о побеге?       Чонин пять минут молчит. Либо слишком задумался, либо не собирается отвечать. Хёнджин хочет знать ответ, он хочет знать, что в голове у этого закрытого человека, который всего лишь приспосабливался ко всем изменениям и никогда не горевал. Холодный, словно вода, кричащая под их ногами. Такой же далёкий, как мечты о тепле. И неуловимый, как таинственный ветер. Но родной, дорогой, самый доверенный. Между их ладонями, на которые они оба опирались, было очень маленькое расстояние, и Хван иногда дёргал пальцами, желая прикоснуться, чтобы привести Чонина в чувство. Чтобы он ответил. Чтобы не забывал, что Хёнджин сидит рядом и ждёт. Но не делал этого, словно чего-то боялся.       — Не думал, — наконец решается он на ответ. — Но сейчас подумал. Даже если я убегу от войны, убегу из дома, убегу от всех и вся, я сделаю это лишь физически. Моральный побег разве будет возможен? — Чонин младше на год, он сейчас совсем ребёнок, который понимает намного больше, чем должен. Чем принято. У него осознанный взгляд пустых глаз. Хван Хёнджин не любит смотреть ему в глаза, потому что боится увидеть эту самую бездну, которая появилась так резко. Он помнит эти живые глаза, которые заставляли смущаться и краснеть. А сейчас он… боится. — Хёнджин, если ты убежишь, и я останусь здесь, ты разве сможешь почувствовать себя хотя бы на крупицу свободным?       — Когда я думал убежать, я думал и о том, чтобы забрать тебя с собой.       — А мне ты хотел об этом сказать? — он качает головой. — А если я не пойду с тобой? Что если я хочу остаться здесь, сгореть в пламени ненависти к моей родине? Ведь настанет один день, и перед нами встанет выбор: сжигать Киёхилер или сгореть вместе с ней. Я выберу второе, потому что я принадлежу только этому месту. Я лучше останусь здесь, с сумасшедшим королем и с гнилым народом.       — Почему, Чонин? Почему ты признаёшь все ужасы, но не хочешь от них избавляться? — немного вспыхивает Хёнджин, крепче сжимая пальцы ладоней. Ногти от этого собирают грязь земли под собой, но он этого не замечает.       — Потому что я такой же, Хёнджин. Куда я уйду? Куда я принадлежу? — его голос очень умиротворённый, почти никакой эмоции не выражает. Но он говорит о глубоком. Он говорит о своих проблемах, о своих страхах. Хёнджин знает, он чувствует. Этот человек — его душа, которую он иногда не понимает, но всё равно знает лучше остальных.       — В твоей душе есть место двум мирам.       — Да, но ни в одном мире нет места для меня, — пожимает он плечами.       — Человек принадлежит всему миру. Почему тебя так волнует это государство? — Хёнджин, наконец, поворачивает голову к Чонин. У него красивый профиль. И он такой спокойный, пока сам Хван готов метаться, ругаться, кричать и плакать. — Почему бы не уйти? Почему гниль чужая тревожит твоё сердце? Почему тебя так манит грязь и болото?       — Что ты говоришь, Хёнджин? Я же сказал, что моё сердце из той же грязи слеплено, — Чонин никогда не называл себя хорошим человеком. Он никогда не волновался о незнакомых людях, о невинных жизнях. Хёнджина тоже не очень волновали другие жизни, но Чонин любил говорить, что Хван родился не в том народе. — Мои мечты останутся мечтами, потому что я не смогу в полной мере ощутить покоя. Никогда. Мой отец на фронте, мать скоро совсем с ума сойдёт от волнения, Джисон болен, Чан тоже спешит поскорее присоединиться к твоему отцу, чтобы спасать военных. Двое моих братьев могут умереть в любую секунду, может, пока я это говорил, кто-то из них умер. Может, пока я сижу здесь, вдыхая чистый воздух, кто-то из них страдает. Давай, Хёнджин, уйди и ты, чтобы я думал, жив ли ты или нет. Мучаешься ли ты или свободен так, что птицы завидуют. Ты подумал обо мне, захотел взять с собой. Наверное, я должен быть благодарным. Но остальные?       — Ты один такой, кто желает удержать меня при себе. Другие будут рады, если я наберусь сил и уйду навсегда.       — Тогда делай как пожелаешь, Хёнджин. Уходи куда хочешь. Я тоже желаю тебе лучшего, я хочу твоего счастья. И если для тебя одинокая воля лучше, чем клетка с дорогими людьми, то проваливай. А если вернёшься, когда соскучишься, я выйду к тебе навстречу.       Они вместе росли, вместе обучались, вместе боролись, вместе смеялись. Чонин всегда больше заботился о Хёнджине, хотя и был младше на год. Хван Хёнджин пытался казаться холодным, неприступным, но на деле, был очень эмоциональным, вспыльчивым, и… добрым, если сравнивать с тем же Чонином. Они прекрасно знали и принимали друг друга, даже если очень часто мнения не сходились.       Они часто ссорились, просто потому что были уверены: они помирятся, и всё забудется. И сейчас Чонин говорил вроде и грубые слова, но он говорил как есть, не скрывал ничего. Прямо и честно.       — Ты не моего счастья желаешь, ты просто боишься уйти со мной, поэтому говоришь такое.       — Я правда похож на человека, который боится? Ты ведь не хочешь таким способом меня заманить с собой? Берёшь на слабо ведь.       — Чонин, ты не понимаешь, что это государство либо будет уничтожено злобой других государств за жизни всех невинно погибших, либо просто провалится под землю, сразу в ад. Я так сильно хочу, чтобы все были в порядке. Чтобы мои родители перестали воевать, перестали мои друзья так мечтать о фронте, — глаза его наполняются слезами, но он не плачет, не даёт ни одной слезинке выпасть. — А ты, Чонин? Ты так сильно любишь свою родину, что готов за неё умереть?       — Хёнджин, пока мои родные и близкие живут здесь, я буду готов защищать это место ценой своей жизни, если понадобится.       Хёнджин любит своё государство. Несмотря на не самую тёплую историю, и даже если в истории мало моментов, которыми можно гордиться, Хван Хёнджин любит это место. И он желает Киёхилер всего самого наилучшего. Потому что Чонин прав. Он может убежать, но он останется одарённым киёхи. И он при этом просто терпеть не может это место.       Он желает, чтобы какой-то из королей когда-то пришёл к мысли, что неважна огромная территория. Важнее намного то, в каких он отношениях со своими соседями, а ещё важнее — процветание народа. Йаралар явно каждый день молится, чтобы Киёхилер саморазрушилась. Потому что дикари, пришедшие на территории хисслер не только чуть не уничтожили и Йаралар, так ещё и почти не продвинулись ни в литературном плане, ни в каком другом виде искусства. Культура Киёхилер не развивалась, история запомнит лишь бродячих артистов, слагающих песни про войну, но никто не узнает, какова была сама жизнь народа. Хёнджин терпеть не мог мысли о том, как же на самом деле никчёмна его страна, и как бы он ни желал для неё всего самого наилучшего, в ближайшие пятьдесят лет он не видел для неё ничего хорошего.       Все эти командиры — их так много! А есть ли хоть один выдающийся поэт, да хоть придворный? Нет, конечно, правящую династию никогда не волновали такие мелочи. Был ли хоть один человек искусства, который смог бы поднять культуру государства? Нет, конечно, ведь всех волновала либо война, либо поиски попыток жить в более-менее спокойных местах.       Нынешний король — дедушка Джисона… он ужасный правитель. Его не волнуют люди, его собственный народ — он сдирает с них немыслимые налоги, и берёт налог не с урожая, а с территории, принадлежащей жителю. Ах, сколько же пустынных и неспособных что-то вырастить земель у Киёхилер! Бесполезные земли!       Хван Хёнджин даже в таком возрасте понимает, как плох правитель, понимает все его ошибки, но не понимает почему тот ничего не делает для народа, который зависит от него столько же, сколько и он — от народа. Поднимут восстание, помогут принцу Хану встать на трон, свергнут и даже не скажут ничего против, когда его не станет.       — Ненавижу короля, чтобы он умер в мучениях, — шипит Хёнджин после долгого молчания.       — Скажешь это при нём, посмотрим, исполнит ли он твоё желание, — серьёзно отвечает Ян Чонин. Он такой спокойный, словно готов прямо сейчас упасть в этот обрыв, стать птицей и улететь в далёкие, тёплые края. Словно у него есть выход. Словно есть шанс стать счастливым.       — Как долго нам и этому государству падать вниз?       — Пока не разобьёмся.       Ян Чонин прав. Он всегда прав. Ян Чонин знает, что говорит. Он вообще такой раздражающий, но почему только ему Хван Хёнджин может открыть сердце и свои страхи? Наверное, потому что Ян Чонин знает его так, как никто другой не знает — знает душу наизусть, лучше собственной. Если Ян Чонин прямо сейчас скажет, что война закончилась, что король умер, Хёнджин без сомнений ему поверит.       — Будет ли это больно?       — Для тебя — нет, — Чонин вздыхает — изо рта у него пар. Холодно, наверное. Или это от волнения. Хотя, бред… Чонин ведь никогда не волнуется?       — Почему это?       — Потому что я подставлю своё тело, чтобы ты был в порядке.       Почему он такой серьёзный? Хёнджин не хочет в это верить, но он не умеет не верить ему — своему лучшему другу, самому близкому человеку.       — Чонин, — зовёт его Хван. — Знаешь, если за меня кто-то отдаст жизнь, я не смогу долго жить. Особенно если это будешь ты или кто-то из ребят.       — Знаю, Хёнджин, — кивает он. — Поэтому под своё тело я ещё подставлю тело короля или кого ты там ещё ненавидишь.       Хван Хёнджин легко смеётся против своей воли, потому что такие абсурдные разговоры только и смешат. Ему не весело, он отчаянно желает пропасть, испариться так, словно его никогда и не было. Но рядом Ян Чонин. Он рад, что тот рядом, и надеется, что тот рядом будет вечно. Если вечно существует, Хван Хёнджин надеется провести его с Ян Чонином.       — Терпеть не могу нашего учителя по каллиграфии, он вечно недоволен моими умениями. Ещё и над Феликсом издевается за его волосы белые, — хмурит брови Хёнджин. — Словно своих седых волос нет у ублюдка.       — Видимо, только меня он хвалит.       — Тебя все любят, — закатывает Хван глаза. — Хороший дар.       — Ты тоже меня из-за дара любишь? — Чонин, наконец, поворачивает лицо к Хёнджину. Их глаза сталкиваются, как и кончики пальцев ладоней, лежащих недалеко друг от друга.       Хёнджина будто бьёт током от этого двойного удара, и он застывает, словно молнией поражённый. У Чонина очень красивый вырез глаз, и эти искры в них — серьёзные, спокойные… завораживают. Хёнджин хочет и смотреть всю вечность, так и желает убежать прямо сейчас. Потому что Ян Чонин убивает, мучает… Хёнджин и обожает это чувство, и ненавидит.       В гляделках всегда выигрывал Ян Чонин, потому что Хван Хёнджин не мог вытерпеть глубины этих глаз, в которые глядел почти каждый день как в свою собственную душу.       Хван Хёнджин понимал, что дело не в даре.       Поэтому давал Ян Чонину победить.       Так и сейчас.       — Я тебя не люблю ведь даже, — отводя взгляд уверенно ответил он, но в конце предательски вздохнул. Чонин понял — тихо улыбнулся. Ничего не ответил.

***

      Годы могут идти, но рядом с Хван Хёнджином всё время будет стоять один и тот же человек — Ян Чонин. И годы, к сожалению, на самом деле, проходят. Стали умирать родные люди, а если и не умирали, то страдали точно. Разве может война кого-то обойти стороной? Все получат, как минимум, одну травму.       Ли Феликс стал сиротой из-за политической борьбы принца. У Хан Джисона погибла мама, а отец творил всякую отвратительную херь, чтобы устроить свой злой зад на троне. Сам Джисон с каждый днём делал небольшой шаг к Смерти, которая ждала его, готовая подойти сама и обнять в любую секунду, тонул в безумии и печали. Бан Чан сам был на фронте, и помогал Хван Тэяну. Они оба находились в очень опасных зонах. Родители Со Чанбина стали сходить с ума из-за короля Хана, а так же его сына — Хан Куана. Чанбин всё время говорил о том, как же хочет спрятать родителей и сестру далеко от Киёхилер, и больше никогда их сюда не впускать. И все мечтали о том же.       Со временем стало ясно, что мечты так и не станут реальностью.       Понял это и Хван Хёнджин когда оба его родителя погибли на фронте. Мама умерла, защищая Хан Куана. Отец убил себя, узнав, что жены больше нет. Хван Хёнджин умер с ними в тот день. Или умер чуть позже, когда упал на колени пред их надгробием, пока лил страшный дождь. Пока люди шептались за спиной, пока сам он не пустил ни одной слезы.       Друзья были рядом, за что Хёнджин был им очень благодарен. Хан Джисон почему-то чувствовал вину, ведь Хван Соа умерла, закрыв собой Хан Куана. Хан Джисон извинялся, обнимая своего друга. Он тоже не плакал. Хан Джисон давно перестал плакать и смеяться.       Со Чанбин помогал: Хёнджин просил успокаивать его ночами, когда тревога и ужас не давали даже глаз сомкнуть. Он засыпал с тяжёлыми думами и вновь просыпался посреди ночи.       Он оставался в поместье семьи Ян вместе с Феликсом. Тот ужасно горевал, и плакал своими хрусталиками, но поднимал красные глаза на своего друга, притворяясь сильным, чтобы не давать ему новых причин для тоски и печали. Ли Феликс тоже потерял родителей, уже во второй раз.       Иногда Феликс засыпал рядом с Хёнджином, скрутившись рядом, обняв себя самого за плечи. Феликс даже во сне плакал, но и там пытался скрыть это. Лишь тихо всхлипывал и иногда ныл, словно от боли. Хван тогда просто укрывал его потеплее, чтобы он не мёрз. Было приятно знать, что рядом есть близкие люди. Он никогда не будет один, пока судьба не решит и их его лишить. Но Ли Феликс очень сильно страдал от потери, даже не меньше самого Хёнджина.       Иногда, когда Феликс ночами плакал очень больно, Хёнджин не был способен это выносить, и уходил.       Ян Чонин редко спал. Словно знал, что Хёнджин может в любую секунду выйти из своей комнаты, которая находилась прямо напротив его комнаты. Он сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и ждал друга. Хван садился напротив, и они просто молчали до самого рассвета.       Хёнджин иногда, всё-таки, засыпал, но только рядом с Ян Чонином, откинув голову на холодную стену, и касаясь кончиками пальцев чужой ладони. На утро просыпался в постели рядом с таким же скрутившимся и спящим Ли Феликсом, который за ночь оказывался ближе, легонько обнимая друга за локоть.       Дни проходили словно в воронке, Хёнджин иногда даже забывал какое сегодня число. Он стал всё забывать. Или попросту с самого начала не запоминал.       За ним ухаживали друзья, но Хёнджин терпеть не мог это чувство. Он не хотел становиться обузой для единственных близких людей, не хотел, чтобы они видели, как он ломает себя самого, и даже не хочет выбираться из этой воронки. У него правда не осталось сил что-либо делать. Он ненавидел это государство, ненавидел всех, кто находился на верхушке, терпеть не мог каждую частичку этого гнилого места. Ненавидел, ненавидел, ненавидел…       Хван Хёнджин в поместье Ян попросил Ли Феликса отправиться в поместье Со на время.       — Зачем, Хёнджин? — не понял друг. Его глаза всё время были красные от вечных слёз. Ли Феликс — просто ребёнок, который познал какого это — иметь семью, после того, как лишился своей первой. И теперь он видел то, как разрушается его родной человек. Это казалось ему невыносимым. — Ты тоже туда отправишься?       — Феликс, я просто хочу, чтобы ты побыл у них некоторое время, — у Хёнджина хриплый голос. В последнее время он совсем не говорит и не ест почти ничего. Лишь то, что в него смогут сунуть друзья. Ни у кого пока не получилось нормально накормить его с момента смерти родителей. — Пожалуйста. Феликс.       — Нет, я хочу остаться с тобой, — покачал он головой — глаза вновь его наполнились слезами. — Хёнджин, давай потом вернёмся вместе домой. Пожалуйста. Хёнджин.       Хван Хёнджин не мог на это смотреть. И он перестал просить. Он просто упал на кровать обессиленно и пустым взглядом стал глядеть в стену. Ли Феликс упал на колени рядом с ним, и что-то говорил. Хёнджин плохо понимал его. Кажется, он умолял его выплеснуть всё, что на душе. Феликс говорил, что он тоже тоскует, и что им двоим нужно вернуться домой.       Наверное, он так и застыл. Надолго. Потому что Феликс в один момент пропал на минуту, а затем появился Ян Чонин. Он наклонился, взглянув в самую глубь души Хван Хёнджина. Уложил ладонь ему на голову и погладил по волосам. Еле ощутимо, мягко.       — Феликс… принеси баночку из… Она прямо на… — словно из колодца послышался обрывистый голос Чонина. Феликс вновь пропал и вернулся с чем-то. Послышался звук открытия бутылочки, а затем Чонин схватил его за щёки пальцами ладони, легонько сжимая. — Выпей, Хёнджин. Это поможет от… легче… на время… спокойнее…       На вкус оно горькое, но в конце отдаёт некоторой сладостью. Хёнджин делает четыре глотка. А затем веки становятся тяжелее. Он чувствует, будто падает вперёд, но его хватают за голову, и прижимают к себе. Хван Хёнджин слышит чужой спокойный стук сердца прямо под ухом.       — Я здесь, — чёткий и уверенный голос. Хёнджину на душе становится немного спокойнее. Он то ли засыпает, то ли теряет сознание. Но он не чувствует той пустоты в сердце — она заполняется чужим голосом.

***

      — Хёнджин, съешь немного, пожалуйста, — просит Ким Сынмин, протягивая ему тарелку с рисом. Все друзья собрались вокруг него, и каждый пытался хоть как-то покормить Хвана. Тот стал таким худым, напоминал труп, лицо потеряло все краски, руки всё время тряслись, а глаза были похожи на пуговицы — такие же пустые и кукольные.       Каждый друг делал это мягко, никто не давил. Они приносили его любимую еду. Но Хёнджин правда ничего не чувствовал. Ни голода, ни счастья, ни радости, и даже печали не было. Всё просто было ничем. Он не ощущал себя собой и других не воспринимал.       — Давай вместе поедим, а? — уже говорит Бан Чан. Ким Сынмин качает головой, понимая, что до этого человека сейчас уже никак не достучаться.       — Он же просто умрёт от голода, — шептал Ли Феликс в ужасе.       — Может, он вовремя поймёт, что так делать нельзя… — Со Чанбин всё ещё пытается оставить надежду на плаву. Все так же желают с ним согласиться. Хван Хёнджин ведь не глупый! Он ведь понимает, что от такого поведения долго не проживёт. Хёнджин правда не глупый — он это знает…       — Но ведь он и так на грани, — Хан Джисон говорит прямо, и правда понимает состояние друга. И не желает ему того же. — Он не в себе.       Ян Чонин, всё время стоящий чуть дальше от постели Хван Хёнджина, вокруг которой все и собрались, резко появился прямо рядом с Бан Чаном.       — Дай это сюда, старший брат, — сказал он, забирая из его рук уже миску с рисом. — Не желаете и его хоронить — действуйте. Если сейчас нежничать с ним, уже завтра будете умолять его надгробие о прощении, — да, Хан Джисон прямой и жестокий. Но его младший брат ещё хуже.       Ян Чонин садится рядом с другом на кровать, ставит на собственное согнутое колено миску с едой, хватает между пальцами столько риса, сколько помещается, другой рукой уже сжимая лицо Хёнджина так, чтобы рот его открылся. Хван не поддаётся, и тогда Ян Чонин довольно грубо впихивает рис ему в рот. Но даже на это друг не реагирует.       — Глотай, — приказывает Чонин. Хёнджин не двигается. — Я знаю, что ты меня слышишь. Хёнджин, — его голос становится на несколько тонов тише, и это именно тот голос, который ещё кое-как действует на Хвана. Тот еле заметно дёргается, и глаза его становятся немного яснее. — Если ты сейчас же не глотнёшь, то я пропихну рис рукой тебе в горло, — все друзья это слышат, и они каждый раз удивляются тому, как этот человек может быть таким жестоким, и при этом находить верные способы решения проблемы. Потому что в следующую секунду Хван Хёнджин через силу глотает рис. — Молодец, — мягко улыбается он, большим пальцем убирая крупинку риса с нижней губы друга. — Давай ещё раз, — он берёт больше риса, немного рассыпая на простыни. Хёнджин глотает еду немного легче.       С каждым разом Хёнджин ест больше, и в конце, съедает всю миску. Ян Чонин потом приступает к супу, и в первый раз он пропихивает ложку так глубоко, что Хёнджин давится, и начинает кашлять. Это приводит его в чувство сильнее, чем всякие мягкие слова или объятия. Он даже во время кашля кидает в Чонина некоторые привычные проклятия. Друзья впервые за это время спокойно вздыхают.       Кто бы сомневался в том, что единственный, кто способен спасти Хван Хёнджина из всего этого — Ян Чонин.       После еды, Ян Чонин приводит длинные волосы друга в порядок, и даёт ему выбрать одну из двух шпилек. Лисица из тёмного дерева или серебряную с магнолией. Хёнджин задерживает взгляд на шпильке с лисицей, которую Чонин подарил ему год назад. За это время Ян продвинулся в искусстве красивого сбора волос в приличную причёску.       — Ты молодец, Ян Чонин, — подаёт голос Бан Чан. — Это всегда ты, кто может спасти друзей, — он смотрит на кровать Хёнджина, где он спал, пока к нему в бок прижимался, словно ребёнок, спящий Ли Феликс.       — Старший брат, — Чонин убирает серебряную шпильку с магнолией обратно в шкатулку и прячет её в ящике стола. — Когда человек находится в таком состоянии, ему абсолютно плевать на наши объятия, потому что его собственная душа мечется, она не на том месте, чтобы скрепиться с чужой душой и перенять покой. Сначала душу поймай, а потом она сама обнимет тебя в поисках покоя.       — Ты прав. Но я бы никогда не смог так себя вести с кем-то близким, — признаётся он. — Ты очень сильный. Когда Хёнджин придёт в себя, а благодаря тебе, я уверен, что это произойдёт, он будет совершенно другим. Ты готов к этому?       — Кем бы он ни стал, мы ведь здесь. Это он тот, кто всегда мечтал убежать.       — Сейчас он не убежит, — Бан Чан звучит уверенно. — Ты знаешь, я почему-то уверен, что он захочет повесить на себя не принадлежащие ему обязанности, сделает что-то ужасно глупое.       — Как и всё, что он делает, — цокает языком Ян Чонин. — Я не оставлю его одного и в долгу у него не останусь. Сделает что-то глупое, что измучит меня, то замучаю его в ответ.       — Не перессорьтесь. Ты для него — маяк, он попросту потеряется и не вернётся никогда, — голос у старшего серьёзный, глубокий.       — А он для меня кто? — фыркает Чонин.       — Ты ведь сам знаешь и понимаешь. Без тебя Хван Хёнджин просто потеряется, а ты без него — задохнёшься.       Хван Хёнджин не спит. Он слышит всё это. По левой щеке течёт единственная слеза.

***

      Он не хочет, чтобы его в таком состоянии видели друзья, поэтому, запирается в комнате в поместье семьи Ян, и запрещает кому-либо входить. Иногда на пороге появляется Ян Юбин или его жена, которая ухаживает за ним как может. Ян Юбин же говорил с ним о том, как ценит его как собственного сына, готов помочь, если будет что-то нужно. А ещё он говорил, что уедет, потому что не способен больше находиться в этом гнилом месте. Он больше не желает служить государству, где правителем был Хан Куан — убийца его близких друзей.       Ещё Ян Юбин говорил о том, как сожалеет, что не уберёг Хван Соа, что она сделала для него очень много всего, а он для неё — ничего. А ещё он упомянул очень странный разговор с Хван Соа.       — Я не смог уговорить её от этой мысли, — шептал Ян Юбин, сидя рядом с лежащим в кровати Хёнджином. — Хан Куан как-то сказал ей, что остановит войну только в том случае, если она умрёт. Он просто хотел отметить, насколько любит её и лишь её смерть может стать причиной его не спокойного сердца.       В тот день, когда Хёнджин услышал из уст Ян Юбина эту новость, он словно впал в состояние ещё хуже. Он запер дверь, и не впускал даже Феликса. Тот так и остался у его двери, поэтому, ночью Хвану пришлось переступать через его спящее тело, чтобы пройти в комнату Ян Чонина. Сначала он подставил под голову Ли Феликса подушку и укрыл пледом, а затем без стука вошёл к Ян Чонину, и увидел его лежащим в постели.       Не было понятно, спал ли он, потому что в комнате было темно. Но свет луны из большого окна показал ему путь к постели. Он лёг рядом, лицом к другу. Было видно, что глаза его закрыты. Но Хёнджин по его дыханию догадался, что тот не был во сне.       — Ты ведь знаешь, да? — шепчет Хван. Чонин никак не реагирует. — О том, что Хан Куан сказал моей матери. Твой отец наверняка рассказал и тебе об этом. Можно ли считать, что мама пожертвовала собой ради покоя между двумя государствами? — его голос трясётся так, словно он заплачет в любую секунду. Но он не плакал ни разу со смерти родителей, хотя прошло несколько недель. — Почему все так желают защитить эту херовую идею о призрачном спокойствии? Почему мама выбрала государство, а не меня? Она ведь знала, что после смерти уже не пожалеет о выборе. А отец? Почему они все забыли обо мне? Наверное, он понял, что не сможет жить в мире без неё. Я рад, что у них была такая крепкая любовь. Будет всегда, — глаза слезятся. Ощущает он себя ещё слабее, чем было до этого. — Если всё так… если одна была готова умереть ради народа, а другой — ради любви, нахер им сдался ребёнок? Они хоть вспомнили обо мне, пока умирали? И что могу сделать уже я? Твой отец ведь уйдёт, оставит Эмиров. То есть, то что осталось от Эмиров. Они тоже убили себя, пошли за командиром. Скажи, это их всех там этому учили? Учили тому, что собственная жизнь ничего не стоит, а про страдания близких после их смерти надо просто забыть, до этого, конечно, плюнув на них со всей душой, — хрипло и безрадостно усмехается он. — Я понимаю, что жизнь моя ещё продолжается. Но мне так… обидно. Мои друзья так хотят помочь мне, но почему я даже не могу заплакать при них? Почему только ты можешь воздействовать на меня… сейчас… тогда… всегда. Скажи, Чонин, я ведь так жалок?       И он плачет. Он сам в начале не замечает дорожек солёных капель, текущих вниз, на подушку, пока не фыркает носом. Сначала тихий плач пугает его, но стоит чужим, самым родным рукам обнять за плечи, и прижать к себе, как Хёнджин уже не может остановиться. Он утыкается носом в шею Ян Чонина, и ревёт. Иногда он задыхается, иногда ему больно, иногда он давится воздухом, кашляет. Вся пижама Чонина становится мокрой, но он ничего не говорит против этого, лишь гладит по спине.       — Ты думаешь, они смотрят на тебя? Видят тебя сейчас? — наконец, подаёт голос он.       — Я надеюсь, что они видят мои терзания и жалеют о содеянном, — еле выговаривает Хван Хёнджин. Его шёпот иногда срывается на обычный голос. — Невозможно вот так уйти ради хорошего имени в будущем, забыв, что их будущее — их родной сын — будет ходить с прозвищем «сиротка».       — Хёнджин, государство нуждается в патриотах.       — К чёрту патриотизм, эта страна разрушится скоро, я в родителях буду вечно нуждаться. Я так скучаю по ним, я так хочу увидеть маму, услышать отца.       — Конечно ты будешь скучать по ним. Хёнджин, я правда очень хочу, чтобы ты поверил в то, что я скажу. Запомни до конца своей жизни. Хван Тэян и Хван Соа очень тебя любили. И они отдали жизнь ради того места, в котором живёшь ты. Столько раз ты жаловался на войну своим родителям, они оба прекрасно понимали, как сильно ты желаешь прожить жизнь в мирное время. Без всех этих новостей о смертях хороших знакомых, и без этого вечного страха, что кто-то из родных в опасности на фронте.       — Теперь уж точно не буду бояться. Не за кого ведь, — всё ещё плача говорит Хёнджин.       — Хёнджин, ты глуп, если думаешь, что никто из твоих друзей на фронт не отправится. Бан Чан — военный лекарь, Хан Джисон как принц должен будет участвовать в каких-то военных действиях. Мне тоже бывает страшно. Я уведу родителей отсюда как можно дальше. И если мне придётся ради этого самому отправиться в центр бойни, я сделаю это.       — Нет, Чонин. Если и ты в это влезешь, я перестану с тобой общаться.       — Не угрожай, Хёнджин, ты без меня и дня не сможешь прожить.       Он тогда был прав. И насчёт того, что Хёнджин не сможет долго без него, и насчёт того, что может отправиться на фронт ради близких.       Это случилось когда Хван Хёнджин решил стать командиром Эмиров. До этого они были мощнейшим оружием главнокомандующего Хан Куана, которым управляла Хван Соа, и её самый близкий гвардеец — Ян Юбин. Но после её смерти и смерти огромного количества Эмиров, новый король решил их распустить. Хёнджин тогда был в ужасе, и предложил взять их под своё командование. Долго Хан Куан был против, пока Хван не упал на колени перед ним, пока его близкий друг — Хан Джисон — не сделал то же самое. Прошло шесть часов, и Хан Куан согласился оставить Эмиров под руководством Хван Хёнджина и опустил их до ранга охраны принца и замка.       Ян Чонин в тот день стоял над своими двумя друзьями, держал зонт над их головами, и прожигал Хвана взглядом тёмных глаз. Он хотел что-то сказать, и явно был против глупой идеи Хёнджина, но затем просто повернулся и ушёл, уступая место и зонт Ким Сынмину.       Заговорили только спустя месяц, потому что Хван Хёнджин погряз в делах, да и стать командиров в шестнадцать лет — дело не из простых. Он не появлялся в поместье Ян долгое время.       Спустя три месяца, когда Хван Хёнджин должен был впервые сопровождать принца на фронт через две недели, он узнал ужасную новость — Ян Чонин так же договорился с королём о военной службе государству.       Крики разносились по всему поместью, отдаваясь очень сильным эхом: на эти звуки собрались все слуги поместья Ян у дверей комнаты, откуда и доносились крики двух мужских голосов. Первый голос был очень злым, не терпящим возражений и был намного громче, а второй был скорее наполнен издевательскими тонами. Невозможно было точно разобрать, что они там говорили, поэтому, слуги немного приоткрыли двери, и потянулись ухом ближе. Словно гром, их голоса стали страшнее, и до этого спокойный голос второго так же приобрёл оттенок самой яркой агрессии.       — Не пойдёшь ты никуда! Будешь сидеть в поместье со слугами и станешь учёным мужем! Что ты потерял на фронте?! — Хван Хёнджин сжал челюсть, даже не пытаясь взять себя в руки, и со злобой смотрел на Ян Чонина. А тот от ярости кинул на пол книги, которые сжимал в руках, и крикнул ещё сильнее:       — Да кто ты такой, чтобы решать как мне поступать? Как ты смеешь говорить мне о том, как на фронте опасно, пока сам рьяно и бешено рвёшься лишь туда?! Что ты тогда потерял на фронте? Честь своей фамилии, да? — Чонин резко подошёл к нему ближе и больно ткнул того указательным пальцем в плечо, отчего Хёнджин дёрнулся. — А я там тебя потерял, — голос его ломается, но он сам стойкий: не двигается, продолжает смотреть в глаза Хвана, громко дыша. — Ты меня избегаешь, но когда госпожа Хван погибла, когда погиб господин Хван, ты доверял только мне свои слёзы. Как ты не помнишь всего, что тогда чувствовал ко мне? Почему ты меня больше не любишь? — Хёнджин удивлённо застывает, глядя в чужие глаза, которые потеряли ту хитрую искру, и стали лишь печальными. — Я умолял тебя взять меня в гвардейцы, я готов был служить и тебе, и своему государству. Почему ты так противился моему желанию?       — Я не хочу для тебя такой жизни. Чонин, я хочу, чтобы ты жил в спокойствии.       — Пока ты сам, может быть, умираешь? Пока сам со своим дряхлым отрядом пытаешься как-то защитить те остатки гордости и принца на фронте? Хёнджин, я с самого детства был готов умереть за тебя, и сейчас ничего не изменилось. Я желал пойти за тобой, но ты был против…       — Чонин, что ты сделал…       — Хёнджин, король Хан решил, что создаст новый разведывательный отряд под моим командованием, — наконец, говорит правду Ян Чонин.       Наверное, тогда всё и разрушилось. Полностью. До этого Хёнджин, хотя бы мог дышать, а сейчас он совсем забыл, какого это. Разведывательный отряд? Отправляться и создавать тот самый пожар, в котором находиться страшнее всего? Быть всегда под угрозой раскрытия… вечные предательства в отряде…       — Я согласился, потому что я не хочу находиться в стороне. Только так король разрешил мне спрятать родителей от войны. Хёнджин, они тоже пытались меня отговорить, но если так я могу помочь самым дорогим людям, то я готов. Если я буду руководить разведывательным отрядом, то на самой войне участвовать не буду. Внедрение и поиск нужной информации, Хёнджин, — оправдывает свои действия Ян Чонин, но Хван Хёнджин совсем не слышит его. Он трясётся, то ли от ужасной боли и грусти, то ли от безграничной злобы и ярости. Он сжимает руки в кулаки, и глаза его вновь наполняются слезами. Хван Хёнджин так устал плакать от того, что близкие поступают так глупо.       — Как ты посмел, Чонин? Ты поступил так же, как и мама с отцом, — шепчет Хван. Настоящая горечь дрожащего голоса. — Так тупо.       — Как, Хёнджин? Правда тупо? — Чонин хмурит брови, делая несколько шагов к другу, и вновь тыкая ему в плечо указательным пальцем. — Давай скажу, что на самом деле тупо: человек, не терпящий свою страну, обещает защищать её ценой своей жизни. Ты делаешь это ради «наследия» родителей, но делаешь вид, будто понимаешь поступок матери, принимаешь её выбор отдать свою жизнь, чтобы привести государство в спокойствие. Но называешь её поступок «тупым»? Ты разве в том зале, где собралось огромное количество чиновников, не говорил, что готов будешь поступить так же, как и она? Кто тогда чёрт возьми, тупой? Ты, Хван Хёнджин, и лишь ты. Как же мечты убежать отсюда, мечты о падение этого государства? — глаза Хёнджина от этих слов становятся больше, и он тяжело дышит. — Почему ты это делаешь, я правда понять не могу.       Они смотрят друг на друга. Так часто ссорятся, но никогда… никогда не заходили так далеко. Никогда Чонин не кричал так, никогда Хёнджин не плакал во время их ссоры.       — Я думал, что только ты меня и понимаешь, — шепчет Хван. Чонин качает головой.       — Я думал, что я тебя понимаю. А сейчас, когда я поступаю так же, как и ты…       — Это другое, Чонин. Другое, — перебивает Хёнджин. — Мои родители…       — Твои родители никогда бы не желали тебе этого! Никогда! — взрывается Чонин, и толкает Хёнджина руками в плечи. Хван еле удерживает себя на ногах. — Хоть раз госпожа Хван говорила тебе, что Эмиры будут твоей обязанностью? Хоть раз она говорила, что Эмиры — твоё наследие? Нет, блять, не говорила! И не сказала бы! Потому что она сама жалела, что создала этот отряд! Ты думаешь, она пожертвовала собой только ради страны? — Чонин смотрит на Хёнджина, и убивает его своими словами. Словно хлыстом бьёт по самому сердцу, которое и так кровоточит. И так умирает и еле бьётся. — Она была благородной, храброй, но она устала. Мой отец жалеет о том, что не обратил внимания на её состояние. Она хотела остаться дома, с тобой. Она хотела быть с мужем, а не всё время быть порознь. Она хотела перестать бояться за жизни любимых. Твоя мама была прекрасной женщиной, но не каждый смог бы стерпеть эти ужасы. Но она терпела долго. И даже очень. Ты можешь всю жизнь бороться с королем, чтобы он повысил твоё звание. Но всю жизнь, на самом деле, ты будешь бороться лишь с собой. Теперь будешь отправляться на фронт, рисковать своей жизнью ради ненавистного дома, и думать о том, жив ли я вообще или нет.       — Перестань! Просто заткнись! — Хёнджин уже вовсю плачет, но стоит ровно. Лишь трясётся очень сильно, словно мёрзнет. Ему страшно и очень больно. Слёзы ручьем текут по щекам, и он больно щиплет себя за левый локоть, пытаясь взять себя в руки. — Как ты можешь утверждать, о чём думала моя мама? И откуда ты знаешь, о чём думаю я? Ты ничего не знаешь. Ни о моей семье, ни обо мне. Никогда не знал. Никогда не узнаешь.       — Я разве не был тебе семьёй? — Чонин смотрит уверенно, нахмурив брови, пока Хван выплакивает все свои слёзы.       — Нет, — сразу отвечает Хёнджин. И сердце в эту секунду превращается в камень, чтобы перестать так больно кровоточить. — Можешь делать что сам считаешь нужным. Попадай в опасные ситуации, выбирайся из них, да хоть умри, Ян Чонин, мне на тебя всё равно. Раз ты так хочешь. Раз ты так поможешь родным. Но забудь, что мы когда-то были… друзьями.       — Друзьями? — Чонин хочет много чего сказать, но Хван его перебивает:       — Наверное, даже не друзьями. Просто знакомыми. Ты мне никто.       А затем он уходит. Ян Чонин гордый и упрямый подросток, не идёт за ним, ничего ему не говорит. Хван Хёнджин как вспыльчивый и такой же упрямый, быстро собирает вещи и ставит шокированного, только зашедшего в поместье, Феликса перед выбором: либо с ним, либо с Чонином, и Ли бежит к Яну, чтобы разузнать о произошедшем. А потом уходит вместе с Хваном, не пытаясь как-то его привести в чувство. Они возвращаются в их старый дом. Там очень пусто, тихо и одиноко.       Хван падает прямо у дверей, как только входит внутрь, и сидит так много часов, пока Феликс его обнимает всё это время. Так и засыпают. На утро Хван Хёнджин просит Ли Феликса покрасить ему волосы в блонд, и не объясняет причину. Но Ли понимает, он прекрасно помнит, как Ян Чонин обожал тёмные волосы Хёнджина.       Через неделю Ян Чонин уезжает в другой город тренироваться с новым отрядом, и друзья все собираются, чтобы провести его. У Ян Чонин тёмно-синие волосы. Любимый цвет Хван Хёнджина. Хван Хёнджина, единственного человека, не пришедшего на проводы друга.       А через шесть месяцев, Ян Чонин, приехавший из другого государства, передаёт ему через Феликса красивую шпильку. Затем ещё одну, ещё одну. Без каких-либо записок. Но Хёнджин знает, что это от него. И не выбрасывает.       Он очень скучает, и принимает этот факт. Но не может перестать злиться на Ян Чонина. Потому что он каждый день волнуется за него. Боится потерять. Особенно когда их последний разговор произошёл на таких тонах, и когда он сам наговорил ужасных вещей. Не попрощался. Не услышал извинений и не извинился сам.       Между ними осталась недосказанность, не озвученные чувства и мысли. И Хван Хёнджин тонул в собственных воспоминаниях, убиваясь тяжёлой горечью вины и ненависти к своей собственной душе. Он метался между счастливой улыбкой Ян Чонина в мыслях и его тяжёлыми криками отчаяния и ярости. Хван Хёнджин сам не понимал, но утопал в душе, которую судьба окрасила в чёрный, превращая в бесконечный омут несчастья и страданий.       А там, за гранью его головы, Ян Чонин крепко сжимал его ладонь и умолял вернуться.