Забинтованное сердце.

      — Как… убили? — удивлённо спрашивает Минхо. — Кто убил?       — Горло перерезали, — с отвращением отвечает Тэмми. — Король на то и в ярости, что не знает, кто сумел это сделать, — качает головой она. — Она ведь была из правящей семьи Юрэклер. Король Хан обязан был заботиться о ней, защищать её… Когда в Юрэклер узнают об этом, то ему не поздоровится.       Минхо вспоминает, как все здесь эту женщину тут не любили. Как сам Хан Джисон притворялся, будто терял сознание, дабы с ней не общаться. Он вспоминает мёртвые глаза Джисона, когда Акина строила из себя заботливую матушку, и ужасно переигрывала. Но всё равно сердце сжимается. Она была опасностью. Все эти дни она желала встретиться с Го Ялла для того, чтобы рассказать, кто такой на самом деле Ли Минхо. Она умерла…       Сердце, которое до этого сжималось от тревоги, немного успокоилось. Но он не мог дать себе возможность расслабиться полностью.       — Кто так кричал? — спрашивает вновь Минхо.       — Го Ялла, — подаёт голос Джи Юн, и указывает подбородком в сторону, где слуг собралось больше всего.       Они взволнованно пытаются что-то сделать, но Го Ялла словно голову потеряла. Схватившись за волосы, она качалась в разные стороны, сидя на холодном полу. На её белых, красивых одеждах из дорогих материалов, бордовым горела чужая кровь. Она не плакала, будто лишь сходила с ума с каждой секундой всё сильнее и сильнее. В глазах её отражался дикий, животный страх. Потому что она понимала…       Следующей может стать она.       В замке упряталась угроза.       — Йара! Это всё он! — вопила она, почти рвала волосы на голове.       — Пошли, Минхо, — Джи Юн схватила его за локоть и потянула в другую сторону. — Не слушай её.       — Это не я… не я! — шепчет он, распахнув глаза в ужасе. — Тэмми, это не я!       — Мы знаем, Минхо, — кивает Тэмми, укладывая ладонь на его плечо, и мягко улыбается: — Все это знают. Пока что не попадайся ей на глаза. Она хоть и не знает, что это ты, но всё равно опасна. Идём, спрячем тебя в комнате с Эшем.       

***

      — Я знаю, — улыбается Эш, когда Минхо заходит к нему и садится на пол прямо у двери, опираясь на неё спиной. Он чувствует Минхо, понимает, о чём тот думает, поэтому, сразу успокаивает. Но кое-что так и не понимает: — Почему ты так тревожишься?       — Это… — он вдруг задыхается, подавившись собственными словами. Он не выглядит напуганным или грустным. Но Сато знает, что глубоко внутри него — целая буря.       — Началось, да, — понимающе продолжает он за него. — Но мы с тобой столько раз выбирались живыми из всех историй. И сейчас выберемся.       — Откуда ты можешь знать это? — хмуро спрашивает Минхо. Эш Сато, как всегда, думает только о хорошем. — Где гарантии, что на этот раз нам повезёт? Сколько можно, Эш?       — Мы все эти годы боролись в одиночку. Но здесь, в этом болоте, в нём мы не тонем одни. Ты ведь понимаешь это тоже.       — Чем киёхи помогут нам? В конце концов, они ведь остаются нашими главными врагами, — он невесело усмехается, хватаясь за голову, и вздыхает. — Как бы мы…       — Всё уже по-другому. Даже если ты волнуешься о том, что они — киёхи, то помни, кто я. Тебя я никогда не предам. Потому что ты йара. И я йара, — Эш приближается, садится на колени напротив него, и мягко улыбается. Изумрудные глаза блестят утешением, теплом. Домом. — Потому что благодаря тебе я жив, благодаря тебе я встретил её. Благодаря тебе я обрёл новые мечты. Минхо, ты — тот, кто подарил новое дыхание.       Эш Сато — дом. Эш Сато — душа Йаралар. Пристанище для мечущейся души Ли Минхо. Его покой.       Ли Минхо смотрит ему в глаза и невольно улыбается в ответ. Даже если криво, зато искренне. Он ему верит, он ему доверяет. И если Эш Сато говорит, что Минхо выберется отсюда, будет в порядке, то так тому и быть. И поэтому он кивает.       — Милашка, — говорит Эш. Минхо кривит лицо, и толкает Сато в плечи. Тот смеётся, падая назад, упирается ладонями в пол, и смотрит наверх. — Спасибо, Минхо.       — Не распускай сопли, — фыркает Минхо, приходя в себя.

***

      Хан Джисон страшился своего отца. Его трясло от мысли, что они будут говорить о произошедшем. Его трясло от мысли, что отец будет смотреть ему в глаза, будет копаться там, потому что будет искать истину. Поэтому Джисон вновь станет каменным. Глаза больше не будут выдавать его душу, он замёрзнет изнутри, но друзей в обиду не даст.       С самого детства он был далёк от отца, не желал его даже видеть и слышать. Всё в нём так и кричало от страха, когда он оказывался рядом. Хан Куан о сыне не заботился. Никогда. Если сначала он ещё его как-то терпел, то со временем и вовсе стал злиться на него из-за мелочей. Потому что Хан Джисон был болен, слаб, и жалок. Он не мог являться потомком такого великого человека!       В Хан Куане также жил страх, ведь он сам свергнул своего отца, жестоко убив его. Он боялся, что Хан Джисон поступит с ним также. А затем… Джисон потух. И Хан Куан успокоился насчёт этого, используя своего сына лишь как пешку. Он издевался над ним, отправлял туда, где его присутствие необязательно, больше использовал его друзей в своих целях, заставляя Джисона чувствовать вдобавок ко всему ещё и вину.       Поэтому когда Хан Куан повышал голос, выходил из себя после смерти Акины, Джисон хотел либо убежать, либо спрятаться. Потому что взгляд отца, скользящий по нему, не приносил никакого покоя в сердце. Ему казалось, что в последнее время из-за Минхо, он совсем забыл, как скрываться за стеной, дабы не дать отцу увидеть его истинных чувств.       Но отец ничего не заметил. Со временем, злость отца стала причиной раздражения Бан Чана. Ему казалось глупым нападать на Йаралар, пока они вели войну с Золотыми Землями, и это уж точно не привело бы к победе хотя бы в одном из основных фронтов. И он выразил своё мнение, которое король Хан в основном выслушивал, и к которому прислушивался даже иногда. Но сегодня Хан Куан чуть не убил его за лишние слова. Бан Чан не отступал, и Джисон несколько раз дёрнул его за ткань одежды, пытаясь успокоить. Все командиры, важные лица, и приближённые короля собрались в одном кабинете, чтобы решить, как поступить дальше, но всё было бесполезно. Потому что Хан Куан слышал только себя, а из-за отличающихся мнений терял голову.       Все боялись сказать истину. Истину, в которой король Хан совсем сдурел. Не факт, что королевство смогло бы выдержать такую интенсивную войну на два фронта, учитывая вспыхнувшую злобу Юрэклер из-за смерти Акины, учитывая внутренние восстания, учитывая начало гражданской войны. Многие киёхи также были на стороне неизвестных, собирающихся устранить короля Хана.       Сам король Хан утверждал, что Акину убили сами Юрэклер или их союзники, чтобы использовать это как истинную причину нападения на Киёхилер. Но это уже не имело смысла. Потому что Хан Куан во всех бедах обвинял Йаралар. Шпиона подослали они…       — Вы слепы, если не видите очевидного, — почти что рычал он. — Йаралар — трусливые предатели и их жалкая ложь разъедает нас изнутри. Йаралар всегда были раковой опухолью этого мира! Они убили Акину, они стравили нас с Юрэклер, и теперь ждут, когда мы ослабнем. Но я не дам им этого шанса… Я сотру их с лица земли, даже если для этого придётся сжечь половину королевства!       Находившиеся в кабинете переглянулись. Глаза их выражали беспокойство. Все понимали, к чему приведёт эта агрессия короля. И никто не посмел сказать ничего. Вновь кроме Бан Чана.       — Вы сожжёте не врагов, а нас! — голос Бан Чана звенел от гнева, но в нём не было страха. Джисон вновь дёрнулся в его сторону, и схватил на этот раз за запястье, впившись ногтями в нежную кожу. Но Бан Чан даже не думал останавливаться: — Вы готовы развязать войну, в которой у нас нет шансов, потому что не можете смириться с правдой. Какой вы король, если не умеете мыслить дальше собственной злобы! Вы хотите крови? Тогда посмотрите вокруг на поле битвы! Всюду будет кровь наших людей, наших солдат, нашей страны, моих собратьев… — тут он хмурится, но быстро берёт себя в руки. — Вы уничтожите Киёхилер быстрее, чем это смогут сделать Йаралар!       Ян Чонин, до этого никак не высказывающий никаких эмоций, поднимает взгляд на своих двух братьев, сидящих напротив него, и качает головой, когда ловит взгляд Бан Чан. Пытается усмирить, но на брата дар не действует, ведь он быстро отводит свой взгляд в сторону. Ни за что. Он не будет молчать, пока столько лишних жертв. Пока люди страдают.       Киёхи принято считать воинственным народом, но Бан Чан часто видел другие ситуации, когда киёхи нуждались в обычном человеческом. В спокойствии и любви. В свободе и надежде. И они иногда даже позволяли себе надеяться. Они могли думать о том, что скоро все страдания, которые несут веками они на своих плечах, чуть ослабятся.       Бан Чан был близок с народом. Если он находил свободное время, то и его тратил на помощь простому люду. Его звали разобраться с тяжёлыми болезнями, он отдавал свои деньги нуждающимся. Он не считал себя добрым, он просто хотел помочь своему народу. Хотел, чтобы они зажили счастливо. И понимал, что с таким королём это никогда не произойдёт.       Он боялся Хан Куана, понимал его мощь и возможности. Но чувствовал каждое горе своего народа. И стоял на их стороне в любом вопросе. И даже этот всепоглощающий, удушающий взгляд, полный ненависти и злобы не мог его остановить.       Столько молодых людей погибло из-за этой глупой войны. Столько ещё погибнет из-за такого отношения короля к ним. И если Бан Чан умрёт, защищая их свободы, то он готов. Всегда был.       Боль от хватки Джисона не отрезвляет, потому что он полностью в своём уме.       Хан Куан усмехается, но в этом смехе нет веселья — только холодное презрение. Он медленно встаёт, позволяя тени от своей фигуры пасть на всех, кто сидел за столом. Взгляд короля останавливается на Бан Чане, изучающий, насмешливый, но внутри него вспыхивает раздражение.       — Ты много говоришь, мальчишка, — голос его спокоен, но в нём гремит угроза. — И чем дольше ты говоришь, тем больше напоминаешь мне идиота. Ты плачешь о жертвах, будто они чего-то стоят. Будто они страдают. Разве не подарил я им хорошей жизни в этом королевстве? Как с таким жалким сердцем ты вообще находишься здесь? Ты слеп, если так считаешь на самом деле.       Бан Чан сжимает кулаки и встаёт на ноги. Внутри всё кипит, но он держит себя в руках, не давая королю удовольствия увидеть его сломленным. Потому что он — последняя надежда народа. Народа, который скоро превратится в чудовищ, для которых война и смерть станут единственной реальностью.       — Я вижу больше, чем вы, Ваше Величество, — сквозь зубы отвечает Бан Чан. — Даже если моё сердце жалкое, оно по крайней мере бьётся. А ваше… лишь застыло в страхе. Вы боитесь. Боитесь, что если перестанете резать глотки и поджигать деревни, окажетесь никем. Вы больше не ведёте войну ради победы — вы ведёте её ради своего безумия. Держать народ в страхе, не давать им возможности очнуться, развивать культуру, язык и искусство, чтобы не дать им возможности пробудиться, и понять… в каком хаосе вы их держите. Удерживаете.       Тишина в зале становится давящей. Даже самые преданные воины короля опускают головы, боясь, что их дыхание будет звучать слишком громко.       Глаза Хан Куана вспыхивают гневом. Он делает шаг вперёд, и в этот момент Джисон дёргает руку Бан Чана ещё сильнее, будто пытаясь удержать его от роковой ошибки. Ян Чонин невольно встаёт из-за стола. Брови его нахмурены, а поза напряжённая. Брата не остановить. Он знает это.       — Я веду войну, потому что все вокруг — враги. И я забочусь о народе. Если это сделаем не мы, то это сделают с нами, — король Хан высокий, крупный: он возвышается над Бан Чаном, но Бан Чан тоже не выглядит запуганным или загнанным. Он — голос киёхи. Он — дыхание народа. Если не он, то кто? — И я веду её так, как считаю нужным. А если кто-то из вас не согласен — тогда пусть выходит вперёд и говорит прямо.       Никто ничего не говорит. Даже Ян Чонин опускает голову, не решаясь вмешаться. Хан Джисон глубоко дышит. И молчит. Что он скажет своему отцу?       — Если никто больше не осмелится сказать вам правду, я скажу, — Бан Чан уверенно продолжает: — Вы ведёте нас к гибели. И себя — тоже.       Короля эти слова свели с ума ещё больше. Он сжал челюсть, лицо его скривилось гримасой такой злобы, что Джисон и вовсе побелел, чуть не потеряв сознание. Он знал, к чему ведёт это выражение лица. Джисон так сильно испугался за Чана, что это заметил и Ян Чонин, который за секунду оказался за спиной короля, сам не осознавая, что может сделать. Но ладонь его застыла в воздухе, когда двери в зал широко распахнулись, а на пороге стояла… Го Ялла.       — Уведите эту девчушку! — крикнул король Хан.       Чан быстро дал понять Чонину, что он будет в порядке, дабы успокоить его. Тот отошёл на приемлемое расстояние. Другие люди в зале застыли, смотря на эту красивую юную девушку, одежды которой до сих пор были запачканы чужой кровью. Она выглядела безумно жутко.       Когда её попытались вывести из зала стражники, то крик её заставил всех застыть вновь:       — Принц Хан…! В замке удерживает йара!       Все глаза устремились на Джисона. Но он чувствовал лишь один. Яростный, убивающий взгляд собственного отца. И в тот момент понял, что скрывать истину своего сердца разучился.