Забинтованное сердце.

      В жизни Ян Чонина существовали только пустые, серые дни, даже если заполненные кровью врагов и собратьев. Глаза его блестели розоватой вуалью хитростного заманивания и искусственного влечения, но и это терялось на фоне всего. Когда молодые и не только падали на колени, готовы были умереть за него, умереть с ним — он был равнодушен, хоть и на губах расплывалась едкая улыбка. Ему не приносило удовольствия восторг людей вокруг, он понимал, что сам утянул их в клетку, где игрался с их сердцами в свою пользу.       Война не очернила его душу, потому что она никогда не была чистой и безупречной. Он был груб, резок, даже жесток. Смягчался лишь рядом с близкими, но и тогда придерживался своего главного принципа: «делать как надо, а не как лучше».       И сейчас он понимал, что ему надо… сделать хоть что-то для йара, о котором он бы никогда не заботился. Да, он привозил ему подарки из других земель, но лишь в благодарность. Всё же, он не был лишён человеческих чувств, несмотря на скверный характер и серую душу. А сейчас… Джисон застыл, как и застыли все остальные.       Чонин поджал губы, и с ужасом наблюдал, как Хан Куан пытался убить сына лишь одними глазами. Хан Куан верит словам Го Ялла, ведь он, видимо, сам догадывался о присутствии йара в замке. Но разве мог он догадаться, что в этом замешан его жалкий сынишка?       Когда глаза Чонина столкнулись с глазами брата, он прочёл в них не только животный страх, но и тревогу и волнение… Он умолял хоть как-то помочь Минхо, вытащить его отсюда, увезти… спасти.       Мог ли Чонин сделать хоть что-то? Наверное, мог. Но что тогда с Хёнджином, на данный момент беспомощным, мог бы сделать сам король? Чонин не мог жертвовать его жизнью ради какого-то там йара. Даже если этот йара помогал принцу, заботился о нём, и даже спасал его своим даром.       — Всем разойтись! Совещание окончено! — прорычал Хан Куан. Люди стали выходить из зала, почти убегая, и когда Джисон также сдвинулся, король схватил его за тонкий локоть своей грубой и широкой ладонью, тем самым пригвоздив к месту.       Джисон смотрит на Чана, который уходить не хочет, но его король провожает особенно долгим взглядом, обещающим убить сына, если тот не уйдёт.       — А ты… с тобой мне надо поговорить, — сколько же ненависти и презрения было в его низком голосе. Джисон хлопал глазами, поджав губы в страхе, и лишь кивнул отцу.       — Ваше Величество, — вдруг подаёт голос стоящий за спиной Ян Чонин. Он остался… Чонин, наверное, был единственным, кому позволялось видеть затылок короля, так как тот понимал, что пока Хёнджин в его замке, то Ян с ним ничего сделать не сможет. — Брат сейчас ничего не сможет вам сказать, — король на это ехидно хмыкает. — Брат сейчас ничего не сможет вам сказать, — твёрдо повторяет Чонин, делая шаг вперёд. — Он в таком состоянии, что любое ваше слово отзовётся только молчанием. Вы хотите говорить с марионеткой, которая разозлит вас ещё сильнее?       Хан Куан медлит, его пальцы сильнее сжимаются на локте Джисона, и тот чуть слышно всхлипывает от боли.       — Дайте мне время, — Чонин говорит ровно, без лишних эмоций, только с привычной ледяной уверенностью. — Я поговорю с ним. Успокою. Приведу в порядок. Пусть соберётся с мыслями, а потом скажет вам то, что вы хотите услышать.       Король переводит на него тяжёлый взгляд, оценивает. Чонин знает, что Куан не любит, когда кто-то говорит ему, что делать. Но он также знает, что король любит получать от людей нужные ему ответы, а Джисон сейчас сломлен и точно не даст ничего полезного. Он, наверное, просто умрёт от разрыва сердца прямо на месте.       — Дайте мне время, — повторяет он, медленно, как яд, просачиваясь в сознание короля. Дар сквозит даже в его манящем голосе, который хочется слушать, которому хочется следовать…       Король медлит ещё секунду, затем резким движением отпускает руку Джисона, словно тот уже не заслуживает его внимания.       — Пять минут, — рычит он. — И после этого мне всё равно, в каком он будет состоянии. Он мне ответит.       Чонин кивает, хватает брата за запястье и утаскивает прочь, даже не оборачиваясь. Они быстро доходят до пустой части этого крыла замка, и Чонин хмуро говорит:       — Расскажи ему правду. И возьми себя в руки! — он укладывает ладони на плечи Джисона, и агрессивно встряхивает. — Скажи… как есть! Скорее всего, кто-то из слуг рассказал это Го Ялла, а если будешь отрицать, король разозлится ещё сильнее. Ведь скоро узнает всю правду сам.       — Что?! Что мне ему рассказать?! — резко начинает с высоких тонов Хан. Он смотрит ему в глаза, умирает прямо тут от страха. Он так хочет… пропасть. На языке крутится простое «убей меня, брат», но он молчит, зная, какую реакцию это вызовет у Чонина. Он так устал. — Что мои близкие друзья нарушили договор, уничтожили деревни Йаралар, убили мирное население, взяли в заложники одарённых, которые очень ценны на их родине… и всё из-за меня?! Сказать это всё, чтобы он злился не только на меня, но и на вас?       — Мы не из-за тебя, Джисон, — Чонин хмурится из-за его криков. Никто их тут не услышит, он проверил, нет ли рядом кого-то. Хотя даже король не имел привычки подслушивать. Но эти крики действовали на нервы. — Мы ради тебя.       — Одно и то же, — он также резко утихает. Опускает голову и качает ей, в таком отчаянии, что даже Чонин невольно вздыхает.       — Нет. Не спорь, нет на это времени, — строго говорит Чонин. — Если ты волнуешься о нас, то скажи только половину правды. Просто расскажи, что в замке на самом деле есть йара, и ты сам подозревал об этом. И назови того самого подозреваемого. Назови его имя.       — Его имя? — Джисон сглатывает, вновь поднимая взгляд. — Но…       Но… Ли Минхо. Он не сумеет назвать это имя своему отцу, никогда в жизни. Зная ту участь, сжимающую сердце, убивающую его, он бы не сумел взять на себя ещё один грех. Руки его и так по локоть крови, хотя он никогда даже не ранил невинных людей. Разве может он убить собственным глупым умом ещё и того, кто стал… так близок?       Ли Минхо был самым близким к понятию свободы. Джисону казалось, что он давно утерял эти мечты, но стоило встретить эти глаза, полные страсти к жизни, полные вызова к миру, полные готовности сражаться даже за призрачное спокойствие, как всё встало на место. Хан Джисон вновь стал задумываться о будущем, о том, как он желал когда-то избавиться от этих оков «наследного принца», и просто быть Джисоном. Без фамилии Хан, без мучающей его болезни.       Разве мог он?       — Ты и о нём волнуешься, да? — догадывается Чонин… нет, не догадывается. Знает. Давно знает.       — Мы… — Джисон сглатывает, и поджимает губы, смотря в бок. Его глаза блестят, словно он готов расплакаться в любую секунду. Сердце Чонина сжимается.       «Мы». Хан Джисон понимает, что не сможет сейчас сделать что-то дельное. Он был так слаб. Он был таким никчёмным. Минхо ведь доверял ему. Переступил через себя, смог сделать первые шаги к нему, обнимал, нежно касался, ласково гладил по руке. Теплил холодную душу своим внутренним огнём, дарил тишину в хаосе.       Они оба молчат. Примерно минуту. Ян Чонин уходит в раздумья. Джисону вновь стыдно. Он не может ничего придумать, и опять его проблемы становятся проблемами его близких.       Чонин ведь младше него. Чонин ведь… совсем ребёнок. Чонин не должен думать, как спасти йара из этой ситуации, просто по той причине, что Хан Джисон сердце своё зашил с чужим.       — Назови имя другого йара, — резко предлагает Чонин. Джисон удивлённо поворачивает голову к нему, и глаза его широко распахнуты. — Назови его имя королю.       — Нет, — морозно обрывает Джисон. — Я не буду.       — Разве у тебя есть выбор? — фыркает Ян. Ладони вновь крепко сжимаются на плечах брата, и он продолжает: — Если хочешь, можешь убежать. Если хочешь, я тебе помогу. Но он тебя найдёт. Он убьёт тебя, меня… всех нас. Ты можешь уйти, но мы все за тобой не поспешим.       — Я не буду предавать Джи Юн! Не буду предавать Минхо! — Джисон в ужасе отталкивает брата, уперевшись ладонями его в грудь, и тяжело дышит. — Я не буду… причиной смерти близкого человека этих двух! Не буду!       Джисон помнил, как Минхо любил проводить время в компании Эша Сато. Как его бушующая натура становилась спокойной, когда рядом был другой йара. Он тянулся к Эшу, хоть и не желал этого признавать. Минхо видел в Сато то, что осталось для него позади — родину. Иногда, когда Минхо задыхался от общества далёких ему киёхи, он убегал. Прятался в обществе блондина.       Даже когда они молчали, каждый занимался своим делом, и Минхо становилось намного лучше. Он учился дышать тяжёлым, незнакомым и морозным воздухом в замке, в новом месте, иногда желая вернуться к призрачному покою. И этим покоем был Эш Сато.       Хан понимал, что он не может так жестоко отобрать у Ли Минхо всё, что он имеет. Даже если на языке чувствовалась горечь, когда Минхо выбирал провести время с Эшем, он не мог так поступить…       Потому что он понимал, как много Эш значит для Минхо. Они не были близки, но друг для друга играли большую роль. Эш Сато был стойкой стеной, которая не обрушилась в тот момент, когда Минхо потерял весь свой дом. И Ли опирался на эту стену, чувствовал, что может делать это сколько угодно.       И по этой причине, Хан Джисон отталкивает брата, и трясущимися ногами уходит обратно. К отцу. Он ничего не придумал, в голове пусто. Страшно. Но он не может впутывать в это всё невинные жизни, и вновь своих друзей.       Ян Чонин смотрит ему вслед несколько секунд, а затем сам быстрыми шагами уходит в другую сторону.

***

      Хан Куан хватает сына за волосы, и тянет за собой, как только он оказывается в зале. Джисон ничего не говорит, лишь ползёт за ним, и сдерживает болезненные стоны. Спина сгибается, пока он топчется за отцом, надеясь ослабить эту хватку, но всё тщетно.       Хан Куан верит словам Го Ялла, она с ним явно быстро обговорила ситуацию. Джисон не мог точно знать, что именно могут знать отец с этой девушкой, но упрямо решил молчать, чтобы не подставить ни одного бедного йара в замке. Потому что они и так оказались в этом кошмаре из-за него. Принц хоть и не отличался высоким уровнем эмпатии, но… когда дело касалось Минхо и друзей, он был способен чувствовать что-то, далеко напоминающее человеческое привычное.       Они выходят во двор, где Хан Куан толкает сына на землю, возвышаясь над ним. У него была зависимость делать так: быть выше, давить своей могучей фигурой.       Джисон валялся у его ног на коленях, упираясь ладонями перед собой, чтобы не удариться лицом в грязь. Тучи сгущались на небе, Джисон не хотел дождя. Впервые в жизни, он хотел лишь… впиться зубами в шею отца, убить его собственными руками, а затем уйти самому, страдать в загробном мире вместе с ним, отрабатывать все их грехи. Потому что эту ношу, оставленную отцом, он бы на себя взять не сумел. И не нашёл бы в себе сил разделить эту ношу хоть с кем-то.       Если не болезнь его убьёт, то он самолично дойдёт до объятий костлявых рук Смерти. И благодарно выдохнет, когда боль в теле полностью исчезнет.       — Говори, — приказывает отец, а Джисона трясёт. Он не может поднять голову.       Джисон понимал, каким жалким он стал, когда заболел, потерял маму, и впервые попытался покончить с собой. Он знал, как выглядит со стороны. Знал, что похож на никчёмное существо без цели, без силы, без души. И ему повезло, что рядом были друзья, которые заботились о нём вместо него самого. Но друзьям не повезло, ведь они видели, как медленно умирает их близкий человек.       Даже отца он страшился больше смерти.       Хан Куан мог его раздавить, легонько надавив. Он мог уничтожить его, уничтожить всё, чем он так дорожил. Его кулак сжимал всю волю Джисона, всю его жизнь. В том кулаке были остатки праха матери, которую отец спасти не сумел… не пытался ведь вовсе.       — Говори! — кричит отец, а Джисон всё также не может взять себя в руки, сжимая между пальцами траву. Под ногтями забилась грязь.       — Что… сказать? — еле слышно спрашивает принц. Но король всё слышит. Его глаза увеличиваются в размерах, и он от злости толкает ногой сына в плечо. Силы в нём очень много, а Джисон так слаб…       Его отшвыривает назад, и он садится на землю, всё также не поднимая глаз на своего отца. Он видит его военные ботинки, видит подол его плаща, видит длинные ноги, облачённые в чёрные штаны, но выше посмотреть не находит в себе сил. Отец… его убьёт! Он его убьёт!       — Ты скрываешь в моём замке тварь? Предателя? — рычит Хан Куан, делая шаг вперёд. Его сапог с силой давит на руку Джисона, и принц едва сдерживается, чтобы не дёрнуться. Он пытается вырвать ладонь, но не получается, и он сдаётся.       — Нет, — слабо отвечает Джисон, и качает головой.       — Ложь! — рявкает Хан Куан, и его сапог резко встречается с грудью Джисона. В лёгких не остаётся воздуха, его тело подбрасывает назад, он захлёбывается коротким болезненным вдохом.       Слова застревают в горле. Боль пульсирует под рёбрами, и он закашливается, ощущая, как во рту появляется металлический привкус крови. Она стекает по губе. Джисон облизывает её языком, задерживает дыхание.       В голове лишь одно имя — Ли Минхо. И он так рад, что отец не умеет читать мыслей, иначе… он бы увидел эту улыбку на красивых губах, хмурые брови, блестящие глаза, которые Минхо часто закатывал. Хан Куан бы услышал как Джисон готов молиться, лишь бы Ли Минхо был в безопасности. Лишь бы Минхо никогда…       Джисон впервые понимает, что боится умереть. Боится, что последним увиденным будет небо над головой: серое и безнадёжное. Он не почувствует этих мягких прикосновений к своему лицу, не почувствует как рана затягивается, отпечатывается на чужой нежной коже. Никогда вновь не будет слушать жалобы Минхо на всё, что угодно. Никогда не поймёт вновь, как же приятно, когда рядом находится сама свобода, которая даже в клетке была вольнее своих господ и хозяев. Ли Минхо был безграничностью, просторными полями подсолнухов, над которыми улыбалось нежное солнце, был бушующими прохладными реками, дарующими жизнь людям и лесным зверям. Был ветром — бесконечным и освобождённым. Он был огнём — тёплым, но сжигающим, резким, но нежным. Он знал страдания собственные, знал и чужие. Минхо был всем… добро и сострадание. Любовь и тоска. Вчера, сегодня. А завтра?       — Скажи, — король медленно подходит ближе, и Джисон слышит, как щёлкают камни под его сапогами. — Где он?       — Нет никакого… йара, — не уступает Джисон, от собственных мыслей находя силы противостоять отцу.       — Если не ты не скажешь, я всё равно его найду. И вырву кожу с него.       Эта угроза заставляет Джисона поднять голову, сталкиваясь с глазами отца, которые стали ещё темнее от ярости, поглощающей его чёрную душу. Он не покажет отцу своей враждебности, не даст понять происходящего в сердце ужаса. И постарается не отступать от выбранного пути.       — Твоё молчание не делает тебя героем, оно делает тебя убийцей, — строго выдаёт отец. Джисон хмуро наблюдает за тем, как Хан Куан ухмыляется, словно понимает, что скоро добьётся своего. Сердце бьётся сильнее. Но он упрямо не отвечает, с жалкой враждебностью глядя на отца. — От кого из них избавиться мне первым? Ким Сынмин? Куда ему бежать, он ведь всё равно ничего, кроме моего замка не видел… правда?       Нет… что угодно, только не это…       Хан Джисон был не против умереть самому, как бы сильно не хотелось жить. Но предать новую жизнь, которой он задышал и в которой он стал лучше, он бы никогда не сумел. И стоило отцу упомянуть его друзей, как весь мир захлопнулся. Все крупицы храбрости, которые он подобрал с земли пальцами, прижав в страхе к груди, надеясь, что они помогут… они попросту разбились и исчезли.       Он стал судорожно вглядываться в глаза отца, хоть и знал… тот не шутит, не врёт, не играет. Он с лёгкостью готов убить кого угодно, если это принесёт то, что ему нужно.       Ким Сынмин… его компас, его спасение. Его покой. Ким Сынмин — его радость, его печаль, все его эмоции. Он плакал вместо Джисона, смеялся вместо него, заботился о нём, был для него как нежная забота. Он думал о Джисоне так, как не думал никто — ласково. Сынмин не убивал людей ради него, не нападал на целые деревни, но он… приносил ему его любимые сладости, чувствовал, когда тому плохо, оставлял, когда тот нуждался в этом, и оставался, когда тот нуждался в нём.       Сынмин часто ощущал себя плохим другом из-за своих не самых широких возможностей, но Джисон так никогда не думал. Он ценил его, так сильно ценил. И не смог бы дать в обиду… никогда.       — Или Хван Хёнджин? Он ведь и отпор дать сейчас не будет способен, — он злобно усмехается, скрещивая руки на груди, а сердце Джисона разбивается с каждой секундой всё больнее и больнее.       Пускай он больше не называет их имена… пускай он замолчит! Пускай убьёт его, замучает, не даст возможности разорванной душе переродиться, и найти своё счастье, но семью не трогает.       — Со Чанбин? Ах, и его маленькую сестру, эту избалованную идиотку… и его больных родителей — всех сожгу!       Пожалуйста… пожалуйста… прекрати!       Джисон чувствует эти предательские слёзы страха. Отец давит, а Джисон медленно сходит с ума. Болезнь вновь бушует, по всему телу горят свежие раны, а в голове — дикий хаос. Он хватается за волосы, оттягивает их, вырывая клочками, и кричит. Но даже крики не способны перекрыть голос отца. Щёки блестят от слёз, он впервые за это время… плачет. Но плачет не по той причине, что грустно, а потому что… страшно и больно.       Он хрипит, пока отец перечисляет всех друзей, стонет от отчаяния, выглядит как бедное животное, знающее, что скоро умрёт. Смотрит вниз, дрожит, и теряет рассудок.       — Ты выдал этому предателю карту скрытых проходов в моём замке, чтобы он пробрался к Акине! — обвиняет его отец, а Джисон лишь качает головой, повторяя себе под нос одно и то же:       — Нет, я не делал этого, не делал… я лишь… лишь… не делал, не делал этого… хотел жить… захотел жить. Не делал…       — Ты захотел её убить, но сил сделать это собственными руками не нашёл, — Хан Куан начинает смеяться. — Зато йара смог! И теперь я… — он вдруг затыкается, смотря на сына, который не в состоянии что-то понять. Но затем продолжает: — Ты сделал это по той причине, что она хотела заменить тебе мать?!       — Она… убила себя… моя мама, она убила себя, из-за меня, — он лишь кусками вылавливает слова отца.       — Убила себя? — Хан Куан вновь смеётся, словно Джисон говорит что-то до одури весёлое. — Это я убил эту дуру! Сумасшедшую суку, которая бесила своими параноидальными приступами! А ты далеко от неё не ушёл — такой же сумасшедший.       Джисон чувствует, как реальность трескается и с грохотом оседает в его голове, превращаясь в беспорядочный хаос. Всё, во что он верил, чем жил, за что держался, ломается под напором этих слов, этих проклятых, ядовитых слов. В ушах стоит звон, голова кружится, он не понимает, дышит ли вообще. Страх, такой липкий, такой мерзкий, тянется по телу, обхватывает его холодными пальцами, впивается в рёбра, ломает кости изнутри.       Он не слышит собственных мыслей, потому что голос отца — гром, грохочущий прямо в мозгу. Он не видит ничего, кроме размытых силуэтов, потому что глаза застилают слёзы, которых не должно быть. Он не чувствует тела, потому что оно дрожит, сотрясается, выбрасывая остатки его сознания в эту чёртову бездну.       Кто он теперь?       Отец лжёт. Он должен лгать. Должен. Должен, но… Джисон верит. Верит, потому что если это правда, то…       Нет. Нет. Нет.       Он хватается за голову, вновь дёргает волосы, вновь оттягивает их с такой силой, что чувствует, как клочки остаются в ладонях. Всё тело горит, болезнь пульсирует в венах, а разум захлёбывается этой мерзкой, тягучей болью. Он не знает, что кричит, какие звуки срываются с его губ. Он просто орёт, но даже этот крик — ничто по сравнению с отцовским смехом.       Джисон знал, что если он позволит корху взять власть в его разуме, то пути назад уже не будет — он правда потеряет всё, что имел при себе своё. Остатки того самого разума. И сейчас он знал, что останется после этого ничем и никем. Болезнь расцветёт не только ранами на теле, но и захватит все мысли — станет выше, чем он сам. На самом деле, кто он теперь?       Мама… Она умерла… Нет. Она убила себя.       — Что?.. — срывается с его губ, но голос дрожит, ломается, рушится, как и он сам.       — Что слышал. А теперь отвечай ты мне. Где йара?       Джисон всё также молчит, раздумывая о маме, но времени ему не дают:       — Приведите её, — приказывает отец, и через несколько минут стражники приводят во двор молодую девушку. Она не двигается, лишь покорно следует вперёд.       Принц хмурится, пытаясь распознать, кто это перед ним, а затем задыхается. Мун Джи Юн.       Она смотрит на него в ответ, и в этих глазах нет ни капли осуждения.       — Юнна, — шепчет он, собираясь встать на ноги, чтобы сделать хоть что-то, но от бессилия падает обратно. Девушка качает головой, и Хану кажется, словно на её тонких губах появляется призрачная тень нежной улыбки.       Начинается дождь.