Забинтованное сердце.

      Минхо правда думал, что король будет выглядеть по-другому. По крайней мере, в его чертах должны были угадываться черты Хан Джисона. Но он был совершенно незнаком глазам Ли Минхо. В каждой линии его лица читалась жестокость. Острый нос, тонкие губы, резкие скулы и эти безжалостные глаза, которые видели смерть и никогда ей не насытились бы. Хан Куан и вправду был очень пугающим, и лишь одни его брови, напоминающие мечи, несли угрозу. Минхо стало понятно, почему Джисон так сильно ужасался лишь от одного упоминания этого человека, возомнившего себя богом.       Никогда Джисон не рассказывал о своём детстве, связанном хоть как-то с отцом. Он мог рассказать о матери, о нежных воспоминаниях, связанных с ней, о своих друзьях. Но ни разу Минхо не услышал и слова о Хан Куане. Но, как бы странно это ни было, в Хан Джисоне сохранялась сыновья почтительность. Он боялся своего отца, боялся сделать что-то не так, поэтому склонял голову, слушался этого человека, никогда не шёл против него. Не противился открыто, и лишь оставил двух йара при себе в замке.       На слуг Хан Куан даже не взглянул, хотя они все почтительно поприветствовали его. Его взгляд остановился только на своём сыне, но и на нём его глаза не выражали ничего, кроме разочарования. Он осмотрел его с ног до головы, и тихо фыркнул. Минхо нахмурил брови, надеясь, что король его изучающего взгляда на себе не заметит. Главный дворецкий вместе с остальными друзьями опустили голову и одновременно поприветствовали Его Высочество. На это мужчина махнул рукой.       — Король Хан, проследуйте за этим слугой в главный зал, вы, наверное, устали, — спокойный голос Ким Сынмина звучал как мёд на душу, очень помогало взять себя в руки. Аура у Хан Куана была ужасная, очень сильная. Одно его появление так сильно подействовало на Минхо, что волосы на руках встали дыбом, а по чуть вспотевшей спине пробежали мурашки. Но Ким Сынмин ни о чём не тревожился, если судить по его голосу.       — Ваш король не желает есть, он не голоден, — отвечает ему Хан Куан, и Минхо, всё же, решается не рассматривать его. — Как состояние командира Хвана? — спрашивает он.       — Отвечаю Вашему Величеству, — подаёт голос Чонин, делая шаг вперёд, и чуть склонив голову, ждёт, пока король махнет рукой, давая ему возможность продолжить: — В его состоянии никаких изменений не наблюдалось, лекари осматривают его каждый час. Он не очнулся.       — Какой слабак, — холодно говорит король, и блестит своими чёрными глазами, смотря прямо на Ян Чонина. Если бы это сказал кто-то другой, то ему бы не поздоровилось, но так как перед ним был король, ему пришлось немного сдержаться. Но он не мог полностью промолчать в этой ситуации, поэтому уверенно и чётко ответил:       — Если не Хёнджин, то многие мои солдаты не смогли бы выбраться из этого хаоса. От его рук погибло много восставших.       — Мне доложили совершенно другое, Ян Чонин. Хван Хёнджин и его эмиры могли бы и не приходить гаровулам на помощь, — ни один мускул на лице этого мужчины не дёргается, он смотрит прямо в глаза, не отводит взгляда, не меняет этого мороза в них. Ни капли не смягчается.       — Хван Хёнджин не виноват в том, что предатели донесли ему неверную информацию… — начинает закипать Ян Чонин, но ладонь Бан Чана на плече, успокаивает его. Он отступает, приходит в себя. — Если Ваше Высочество не против, я бы хотел обсудить это без лишних глаз, — кивает на слуг после этого. Король кивает, машет рукой, и все пропускают его внутрь.       Ли Минхо так его и теряет из виду. Джисон на него не смотрит, даже когда уходит. Наверное, боится, что отец что-то заподозрит.

***

      Ян Чонин не желал устраивать сцен прямо на глазах слуг. Он, в отличие от братьев и друзей, не боялся короля. И не уважал. Хоть и притворялся отлично, но даже сам король знал, что если бы не крепкая связь и зависимость от близких, то Чонин бы давно уничтожил всю Киехилер. Сравнял бы с землёй, а сам уехал бы на курорт. Может, сам про себя бы песни сочинял, путешествуя по бескрайнему миру.       Король Хан не был глупым, и всё прекрасно понимал. Знал. Поэтому и давил, когда было нужно. А нужно бывало, когда командир Ян выходил из себя, готовясь вытворить что-то, выходящее за рамки приказов. Король иногда разрешал себе даже угрожать убийством собственного сына. Потому что для него это ничего не значило. Убить этого жалкого ублюдка, избавиться от него так, словно его никогда и не было.       Отношение короля к Джисону было настолько низким, что он даже врага в нём не видел, и никогда не волновался, что тот захочет его свергнуть. Он страшился его друзей. Как на подбор. Отличный лекарь с генеральскими способностями. Крупный и богатый землевладелец, который мог позволить себе иногда даже то, чего королевская семья позволить себе не могла. Командир «элитного» отряда, от которого осталось только название, но при этом фамилия этого командира была способна на многое, как и его исключительный дар. Гвардеец и советник принца, боевые способности которого могут заменить больше дюжины хороших и ценных воинов. Главный дворецкий, на стороне которого огромное количество слуг, так ещё и его дар, границы которого не были очерчены до сих пор. И… Ян Чонин.       Самый неописуемый друг принца. Его невозможно было прочитать. В нём было ясно лишь несколько фактов, которые он и не скрывал так тщательно: он убьёт за друзей, он убьёт и просто так, и умрёт за Хван Хёнджина. Возможно, последнее он прятал глубоко в душе. В душе, полной вишнёвого аромата глупой подростковой нежности. Это была тайна, утопающая в детских воспоминаниях, где была зависимость и лёгкость. Где были мечты о свободе. Но для короля это была лишь одна из малых истин сущности Ян Чонина. По крайней мере, так было раньше. Когда Чонин, выступая против Хёнджина, вступил в разведку, когда словно назло пошёл в самую гущу смерти, оставив его ни с чем, и их пути разошлись. Тогда король Хан решил, что их отношения испортились.       Только он не был в курсе, что шпильки на светлых волосах Хёнджина были подарками от Ян Чонина, которые он молча принимал. Которые он принимал, носил, хранил и заботился… но прижимал к груди, часто тяжело дыша, потому что… скучал. Потому что душа была изранена, но была прежней. Потому что шипы тех роз, мимо которых он проходил, царапали сердце, но оно билось в ритме другого сердца. Бились в единой мелодии.       Как и всегда, Хван Хёнджин был зависим от Ян Чонина. Обида шрамами залегла, но блестела светом тоски. Однолетний Хёнджин переставал плакать, когда видел новорожденного Чонина. Ребёнок Хёнджин учился рядом с ребёнком Чонином, и они били друг друга по ногам, ничего не делая, и показывая друг другу языки. Подростком Хёнджин разрешал себе слёзы лишь в присутствии Чонина. Подростком Хёнджин умирал, и принимал еду лишь из родных рук. И знал, что если в самом деле умрёт, будет думать в последние секунды именно о Чонине. О его хитрых глазах, о вуали дара, призрачно появляющейся в израненных жизнью зрачках, когда он смотрел на Хёнджина.       Это был знак того трепета в сердце, который мог вызывать лишь один человек. Когда Чонин использовал свой дар, то глаза его сверкали этой вуалью на мгновение. А затем испарялось всё. Но когда он глядел на Хёнджина, то так лишь выдавал своё сердце. Полностью открывался, ведь не боялся, что его голую душу разорвут, или она обморозится от даруемой ненависти. Потому что даже в криках Хван Хёнджина теплилось что-то нежное. Забота. И неумение её верно проявлять. А Чонин никогда не был верным. В нём всё было не таким, поэтому, он этим упивался. Глотал чужой яд, чувствуя его сладковатый привкус. Привкус того самого трепета.       Ян Чонин был бы страхом всего Киехилер, если не Хван Хёнджин, который решил остаться и служить, с желанием восстановить наследие матери. И он остаётся с ним, но далеко от него. Он помнит его, никогда не думает забыть. Они не разговаривают так, как раньше, но эта пустота между ними наполняется печалью и тревогой, тоской и заботой.       И когда король Хан узнаёт об этом, когда узнаёт, что Ян Чонина из себя смог вывести тот случай, когда Хван Хёнджин был ранен, то понимает, что усмирить его в случае чего будет легче. Ян Чонин тоже это понимает, и не отступает. Пускай Хан Куан знает его страхи, но не знает его планов. Ян Чонин вытащит Хван Хёнджина из этого кошмара. Потому что Хван Хёнджин точно очнётся.

***

      — Король Хан гневается. Он не говорит этого, но всё идёт не так, как он хочет, — Со Чанбин сидит с Минхо на заднем дворе замка. — Сейчас тут очень опасно для тебя, — вздыхает он.       — Мне не привыкать, — машет рукой на его слова йара, и поджимает губы, вспоминая слова Джисона. Он может дать ему свободу, отпустить обратно на родину. Поможет выйти отсюда, избавиться от груза этой клетки, в которой он находился. И готов умереть сам, если так будет нужно. С каких пор он хватался за жизнь? — Го Ялла пока ничего не узнала. И не должна узнать. Акина не способна до неё добраться.       — Сегодня должны были назначить точную дату свадьбы Джисона и Го Ялла, — от этих слов Минхо чувствует табун мурашек, пробежавших по спине. И горечь на языке. Он вспоминает эти глаза девушки, которая готова всё сделать, дабы своего в конце концов добиться. — Но королю сейчас совсем не до этого. Он теряет единственного союзника. Он хочет разрушить Йаралар.       Всё внутри сжимается. Минхо скучает по родине. И боится, что те, кто делит с ним единую кровь, в скором времени будут страдать. Вновь из-за Киёхилер. Это всегда Киёхилер. Хисслер Со Чанбин ощущает страх йара, чувствует его тревогу, но не способен ничего с этим сделать. Лишь поддерживающе хлопает его по плечу.       — Го Ялла точно станет нам большой проблемой, — качает головой Минхо. — И я даже не знаю, как с этим разобраться.       — Только если…       Со Чанбин не договаривает, но тут и нет нужды. Только если убить её, только если избавиться жестоким способом. Но ни Минхо, ни он сам на это не способны. На это никто, наверное, в замке не способен. А те, кто сможет сделать это, затем будет отвечать головой, ведь это убийство не только дочки высокопоставленного человека, но и невесты наследного принца.       — Акина глупа, но также назойлива и опасна. Они обе могут ухудшить жизнь всем в замке, если докопаются до истины, — Чанбин звучит горько. Он понимает, что если король узнает о Минхо, то точно убьёт его, ни на секунду не задумавшись. Для него все йара недостойны жизни, и он готов собственными руками отделить голову от тела того, кто помогает его сыну. И в числе этих людей не только Минхо, но и все друзья Джисона.       Минхо бы с радостью избавился от этих двух женщин, только вот не мог даже думать об этом. Не мог даже представить, как убивает кого-то.

***

      Время, которое они проводили вместе осталось, казалось бы, в давнем прошлом. Словно это было не несколько дней назад. Потому что присутствие короля не давало возможности в полной мере веселиться так, как раньше. Эш и Джи Юн больше не убегали из замка, волнуясь, что пришедшие вместе с королём некоторые воины из его личного отряда для охраны, могут их поймать и сдать. Тэмми молчала, перестала громко смеяться, отлынивать от работы, а Минхо пытался в общем на глаза не попадаться.       Болезнь Джисона не бушевала так, как раньше, словно найдя свой покой в страхе носителя перед собственным отцом. Она питалась ужасом, недоверием, и тревогой, в которой стал жить принц. Он всё время кусал губы, пытаясь решить, какое его действие будет верным. Как правильно поступить, чтобы жертв было не так много? Умереть самому, утащив несколько других жизней?       Если он умрёт, то всё, что делали его друзья… всё будет напрасно? Он качает головой, чувствуя привкус крови во рту — кожа внутренней щеки кровила, было больно, но он уже и привык. Нервы были на пределе, ему казалось, он способен чувствовать срыв, который поднимался с самого сердца, пока что остановившись в горле. Не давая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть. Страх сковал его.       Джисон слышал голос своего отца, который сразу решил разработать план по нападению на Йаралар. Мирному времени пришёл конец. Потому что Хан Куан был уверен, что Йаралар прислали своего шпиона в замок, или же в ряды его близких служащих. Эти шпионы узнавали всё, что не должны были знать, тем самым создавали себе много возможностей создать проблем для королевства.       Ли Минхо каждую секунду находился в опасности. Джисон не мог позволить, чтобы ещё одна невинная душа пострадала из-за него. Особенно… особенно…       Он вздыхает. Встаёт на ноги, и кругами ходит по комнате, с пустым выражением лица. Всё складывалось ужасно, отвратительно. Хан Джисон хотел лишь покоя. Хотел, чтобы отец не думал о войне всё время, не желал столько смертей, не имел этой ненавистной привычки подозревать всё и всех и без разбору нападать на целые чужие земли!       Хан Джисон никогда не был добрым или благородным, но всегда понимал границу дозволенного, даже когда у тебя есть такая власть. Ким Сынмин, Со Чанбин и Ли Феликс были теми, кто никогда не любил все эти разговоры о войне, терпеть не могли думать о том, что должны будут кого-то убить. Нежный и хрупкий Феликс, которому приходилось притворяться холодным, сражаться, и лишать людей жизни, на самом деле, глубоко в душе безумно страдал. Тосковал по каждому невинному человеку, хоть и не казался таковым с первого взгляда. И со второго тоже. Со Чанбин такими делами и вовсе на занимался. Быть крупным землевладельцем стоило терпения, но он не срывался, хоть и был почти наравне с королём по количеству слуг во владениях. Ким Сынмин, проведя всю свою жизнь в замке при короле и принце, приобрёл некоторые замашки, как у киёхи, но родные корни никогда не забывал. Поэтому, они оставались самыми «добрыми». Их было принято так называть.       Стереотипно добрых не было. Были лишь те, в ком можно было это увидеть. А были те, в ком приходилось копаться, чтобы в конце отыскать капельку света, привычного для людей.       Хан Джисон вздохнул. Он вспомнил Хван Хёнджина, который всегда грезил о свободе, но сам затем выбрал службу ненавистному королевству. Вспомнил Ян Чонина, который ради родителей поступил также, как и Хёнджин. Джисон видел лица своих лучших друзей — своей семьи — когда они ещё были детьми. Как много они мечтали. А сейчас…       Минхо заходит неожиданно, но Джисон не двигается, остановившись на одном месте. Ли Минхо.       Это не было той любовью, которую описывали в тех глупых книгах. Он не был готов умереть ради него, пасть на колени перед ним. В начале это было лишь чем-то любопытным. Потому что йара зажигал в нём ощущения жизни вновь. Минхо заставлял его чувствовать себя так, словно ему на самом деле лишь девятнадцать лет, и он не является тем уродом, которым вообще-то, в чужих глазах, является. Минхо в общем заставлял что-то чувствовать. Приятное, тёплое. Нежное.       Хрупкое.       Оно заставляло сердце сжиматься в лёгкости — странной, но радующей. Если в нём и остались частицы счастья, то пробудились последние благодаря ему. Тому, кто воздвиг слабую стену между ним и Смертью. Дал возможность сделать несколько вдохов, словно он был способен жить так, как живут остальные.       Минхо был чем-то неизученным — не совсем понятным. Он был интересным, непредсказуемым, но при этом таким читаемым. Ли Минхо был словно новой книгой, в которой Джисон готов был утонуть, прекрасно понимая, что, когда перелистнёт на последние страницы, мираж новой жизни ускользнёт. Между пальцами не останется тех крупиц трогательных чувств в душе.       Дар Джисона мог бы позволить ему создать мир. Новый мир, в котором он мог спрятать дорогих людей, и держать их в покое и счастье, пока сам не умрёт от сильных трат жизненной энергии. Но он бы подарил им свободу, хотя бы на время. Даже если никчёмную. Даже…       Но сердце Джисона было неспокойным, а душа была больна. Внутри всё погибало, а разум доводил себя до истощения, до безумия. Он видел кошмары, переносил себя в собственные миры, окружал себя собственными страхами, и истошно вопил, потому что умирал. Отчаянно нуждался в здравии, отчаянно желал найти хоть что-то, далеко напоминающее жизнь. И вцепиться в «это», оставить при себе, дышать «этим». Ведь он оставался юным, жалким, в некотором смысле и одиноким. Печальным и слабым.       И он увидел всё это в нём. Увидел как горят глаза Ли Минхо — как в нём бьётся в живом ритме сердце. Как он хватается за любую возможность выползти из объятий смерти. И Джисон хотел, чтобы Минхо стал его воздухом. Тогда бы он вдыхал, и в груди бы расцветали бутоны жизни. Потому что Минхо больше всех желал оставаться тут, в этом бренном мире. Больше всех желал помнить причину своего израненного сердца. Больше всех умирал, чтобы родиться вновь.       Ли Минхо был чист перед высшими силами. Он был как те цветы, которые мама сажала, а затем нежно заботилась о них. Но о Минхо давно не заботились. Он был как цветок, который бросили, дабы он учился выживать. И ему пришлось вырастить на теле шипы. Охранять себя от окружающих.       И эти шипы впивались в кожу Джисона, он чувствовал каждый резкий взгляд Минхо. Знал его злобу — задыхался ей. Ухмылялся. А шипы эти внутри распускались. Джисон и не заметил, что губы чужие манили, как сердце забивалось быстрее при взгляде на этого человека.       Закрытое для него стало самым сладким, а скрытое за шипами стало чем-то приятным, нежным. Приятно, Джисону было так приятно.       Он не любил Минхо. Он упивался чужой заботой и добротой.       Минхо не любил Джисона. Он уступал, учился вновь дышать. Жалел. Касался: ласково и чутко. Он упивался чужой податливостью.       — Зачем пришёл? — спросил Джисон. Хан волновался, как бы отец не поймал Минхо, пока он был у него в покоях.       Минхо молчит, поджав губы, а затем вздыхает:       — Как себя чувствуешь? Я словно в последнее время и вовсе не забираю раны.       — Всё не так страшно. Если честно, корху не мучает меня так сильно, — ободряюще отвечает Джисон, и усаживается на подоконник, поднимая ноги и прижимая их к груди. Минхо тихо подходит ближе и садится напротив. Молчит. Просто молчит.       Минхо пришёл сюда, потому что захотел. Потому что душа мечется, а он забывает как дышать. Вновь страшно. Также сложно жить в ужасе, как и всегда. Минхо так привык к этому ощущению вечной тревоги, крепко прижавшейся к душе. Став с ней единой. Всё душит, убивает. Но он упрямо движется вперёд, словно впереди его ожидает покой, которого он так достоин. Но там только болото.       И он смотрит на Джисона. Джисона, который умирает ещё медленнее, ещё страшнее. У Джисона даже если будет завтра, не факт, что он проживёт и его. Минхо мог убегать сколько угодно, куда угодно, с кем угодно. Он убегал от проблем, окружающих его. А Джисон от своей проблемы убежать не мог — она была внутри него. Его болезнь, его истинное страдание.       Может, в прошлой жизни Джисон совершил кое-что ужасное. Может, он на самом деле является перерождением Джи-сонны — прародительницы оседлых киёхи. Началом ужасов, творящихся на землях вокруг. Вот и отвечает за свои жестокости в этой жизни, где ему подарили слабое тело, слабую тягу к жизни, и никчёмность.       Джи-сонна… великая, но дикая. Гордая и высокая, сильная и крепкая. Она провела все годы борясь, но за что — не совсем ясно. Защита народа. Но от кого? В ней кипела ярость, она не уступала хищным зверям в своей безжалостности. Но любила ведь. Любила так, что вырвала сердце после смерти того самого единственного. Она была беспощадна, не знала милости и прощения.       Если и переродилась она, то человек с её безгранично сильной душой, должен быть способным изменить всё. Перевернуть всю Киёхилер. Но Хан Джисон был способен лишь тонуть в собственном страхе, тревоге. Страдать и с каждой секундой горбиться всё сильнее и сильнее. Хамить и чувствовать.       Хан Джисон любил друзей, в нём не было той типичной жестокости, агрессии. Он был лишь избалованным, грубым, может и холодным. Но не… таким, как Джи-сонна. Его душа была светлее, проще и просторнее. В этом просторе уместились боли. Но не захватили всё пространство. Он сам не позволял.       — Устал… — вдруг произносит Джисон. Тишина длилась где-то минут пять. Они не чувствовали, словно эту пустоту нужно заполнить. Это было спокойствие, которое они странным образом научились ощущать рядом друг с другом. Минхо больше не хотел впиваться острыми зубами в горло принца, душить его, убивать его. Он лишь хотел подарить ему хоть какую-то, но радость. — От разговоров про войну. Вот бы… — он прерывает себя самого и качает головой.       Вот бы всё было по-другому. Вот бы отец задохнулся и умер. Живучая тварь.       — Не надо, — Минхо еле заметно улыбается, вся привычная ярость в его глазах испаряется. Или попросту хорошо прячется за тишиной искрящихся нежных глаз. — Не думай. Как есть, так пусть и будет. Когда-то, может быть, — пожимает он плечами. Какой глупый диалог. Но они оба понимают.       Столько всего…       Новая война? Новые смерти? Хёнджин очнётся? Чонин… Феликс… Чан…       Акина расскажет? Или Го Ялла сама догадается? Она ведь знает, что есть йара, только не может понять, кто именно.       Минхо хорошо прячется? Нет… он у него в покоях! Уходи, Минхо. Уходи. Беги, Минхо, беги!       Не возвращайся. Никогда. Я загнусь, умру. А ты будь в безопасности. Я себя потеряю, а ты… а ты живи. Только помни меня, не давай себе забыть то, как мы дышали одним единым. Расскажи кому-то, что жалкий принц на самом деле жалок, но расскажи о том, что внутри меня — печаль. Моя жизнь — трагедия. А твоя — драма. Ты страдаешь, но будешь в конце счастливым. А я страдаю, чтобы в конце уйти со Смертью. А ты найди новый дом, как всегда делал.       Он хочет его выгнать, растолкать, сбросить с подоконника. И резко цепляется пальцами за ворот одежды для прислуг в замке, и тянет на себя. Брови нахмурены. Ему страшно. Он так боится собственного отца. Благодаря Минхо, он стал немного крепче, чем до этого. И благодаря Минхо…       Минхо. Какое красивое имя. Какой он сам красивый. Йара. Йара без дома и свободы.       — Минхо, уходи, — шепчет он. Голос дрожит. Не может сказать ничего чуть громче. Ли хмурится в ответ, и еле заметно качает головой, не отталкивая Джисона от себя. Их кончики носов почти соприкасаются. — Он узнает.       — Я не боюсь, — уверенно шепчет в ответ йара.       — А я боюсь. Он узнает, и ты…       — Пускай, — пожимает он плечами. — Столько убегал, и вновь оказался в капкане. Ноги изранены, больно бегать — пятки кровят.       — Уходи, уходи, уходи, уходи… — в безумии твердит Джисон. Корху давит на разум, ему тяжело понимать хоть что-то. Тревога схватила его за горло, душила и мучила. Ему казалось, что весь мир сейчас будет против него и всех его близких. Ему кажется, что он видит каждого своего родного человека… мёртвым.       У Бан Чана кровь изо рта течёт, пока он лежит на земле. А из груди торчит стрела. Он умер на… поле войны. Пока помогал другим людям, пока спасал их. В его открытых глазах впервые Джисон может увидеть сомнение. Бан Чан… он испугался. Не хотел оставлять младших одних. Не справился с возложенными на него обязанностями. Не дышит.       Со Чанбин сгорел. Как и всё его поместье — вместе с его семьёй. Он сгорел, обнимая младшую сестру. Его кожа обуглилась. В нос, кажется, даже ударил резкий запах смерти от огня. Также умерла и мама. Король испугался его мощи? Уничтожил так просто и быстро? Его добрый, чуткий и терпеливый Со Чанбин… он умер так же мучительно, как и мама?       Ли Феликс попросту… не выдержал. Его мёртвое лицо выражало тоску, он сам себя довёл до обморожения. Застыл так, словно мог встать на ноги. Но скрючился на кровати так, будто всего лишь заснул, обняв себя за плечи. Вечная зима. Ли Феликс не справился. Или его тоже убило что-то? Мороз в душе. Его убило одиночество. Тоска по друзьям. Он ведь всегда знал только как дышать ради других.       Ким Сынмину перерезали горло. Он поднял бунт? Сынмин не жалел, он сделал бы так вновь. Справедливый, нежный и дипломатичный великий человек, считающий себя никчёмным рядом с друзьями. Ким Сынмин всё время желал хоть как-то помочь им, и не верил, что приносит пользу. Но он был самым лучшим. Всегда. Навсегда. Его виные крапинки в глазах даже после смерти блестели. Он бы снова умер за это.       Джи Юн и другой йара… Эш Сато… лежали у ног короля, который глядел на них пустым взглядом. Ненавистным. Он наступил на их ладони, пальцы которых были сплетены. Никто его не остановил. Никто не кричал от боли. Они оба были мертвы. Любовь… не умерла. Она витала вокруг, удушая короля Хана. Они умерли без сожалений, но с ранами на сердце.       Хван Хёнджин не проснулся. В один момент его сердце попросту перестало биться. Из закрытых глаз лишь покатилось несколько скупых слёз. Он их так и не открыл. Не ответил друзьям, не улыбнулся им вновь. Он ушёл из жизни тихо, не попрощавшись. И первым это заметил Ян Чонин, который почувствовал, как чужая ладонь в его собственной стала холоднее. Ян Чонин в ужасе приложил руку к сердцу Хёнджина, и на некоторое мгновение застыл. Не было криков, истошных воплей. Были слёзы. Ян Чонин впервые разбился. Так, как разбивалась не керамика, а стекло или хрусталь. На множество мелких искрящихся, блестящих слезинок, выпадающих из выразительных вытянутых глаз. Была тишина в этой боли, печаль. Но не тоска. Потому что Чонин…       Чонин, ещё плачущий, лёг рядом с ним на кровать, лицом к нему. Хёнджин всё время лежал на спине: волосы, уже отросшие, с тёмными, родными корнями, аккуратно устроились на подушке. Юность. Вечное завтра.       «Мне жаль, — шептал Ян Чонин, даже не находясь в бреду. Он был в здравом уме. — Ты не проснулся из-за меня? А я… засну ради тебя. Давай встретимся? Я готов… извиниться. Только ты… прими меня. Обними в ответ. Не бей в лицо, когда увидимся. Просто обними в ответ…»       Затем его руки обвились вокруг руки Хёнджина, он уложил голову на его плечо, оказываясь ещё ближе. И умер. Проглотил то, что было под языком всё это время. Он ведь был готов к этому.       Весна умерла.       — Джисон! — чужой взволнованный голос заставляет его выбраться из этого лабиринта боли. Он смотрит в живые глаза Минхо. Он жив. Как и друзья. Минхо уложил ладони на его плечи, крепко сжав их, дабы привести его в чувства. — Джисон, ты…       Хан не даёт ему договорить. Он тянет его ещё ближе, и прижимается кончиком носа ему в ключицы: пытается спрятаться под костями. Минхо на это удивлённо вздыхает, но ничего не говорит. Лишь обнимает в ответ, слабо, легонько. Но этого достаточно. Он окутывает тело принца призрачной защитой, словно способен спасти от всего. Упрятать от мира и страданий между рёбрами.       — Не уходи, не уходи, не уходи, — тараторит в бреду Хан Джисон. А Ли Минхо губы поджимает. Так хочется уйти.

***

      — Что произошло? — шёпотом спросил только проснувшийся Минхо. В замке творилась неразбериха: всюду бегали служащие. Он очнулся от женского крика, который эхом отдался по всему замку. Безумный вопль до сих пор бился в его сердце.       Рядом стоящая Тэмми была хмурой. Голубые глаза отражали вдумчивость и недовольство. Тэмми кинула взгляд на спокойную и тихую Джи Юн, которая стояла рядом.       — Госпожу Акину убили. Сегодня ночью. Король в ярости.