Забинтованное сердце.

      — Уговори его выйти, мне всё равно, как именно ты это сделаешь. Но это твоя главная задача. А затем… пускай ненадолго уснёт, отправим его в более безопасное место, пока можем это сделать. Всё ясно?       — Ясно, конечно, но зачем ты так печёшься о нём? Я не против, только за. Но с твоей стороны такое выглядит не совсем как чистая забота.       — Это не забота. Он нужен, потому что он ценный. Действуй незаметно и тихо, не совершай больше ошибок. Внизу уже всё готово, ждут только вас.       — Хорошо.

***

      Капли стучат по голове, по земле, текут по щекам, словно слёзы. Джисон знает, что выглядит со стороны жалко: он сжался, и стал походить на брошенного ребёнка ещё больше. Высокая и прекрасная Джи Юн смотрела на него, пытаясь успокоить страх в его душе. Усмирить, показать, что всё будет в порядке. Она никогда не была оптимистична, но… тут ей захотелось верить в лучшее.       Джи Юн была той, кто всегда находился рядом, заботилась незаметно, делая это от всей души. Джисон знал, что какой бы холодной она не казалась, глубоко внутри она ценила возможность быть с Джисоном и его близкими.       — Теперь скажешь? — злобно говорит Хан Куан, и укладывает свою ладонь на шею девушки, надавливая. Мун Джи Юн охает от удивления. Страх заставляет ноги подкоситься, она падает на колени перед принцем, и продолжает смотреть ему в глаза, ни на секунду не отводя взгляда.       Джисон смотрит в ответ, молча спрашивая, что ему делать. Она лишь вновь качает головой, потому что… «не говори». Она не хочет, чтобы он раскрывал правду о двух йара в замке.       Хан Куан ухмыляется. Эта ухмылка — нож, скользящий по коже, оставляющий за собой глубокие порезы, от которых невозможно избавиться. Он держит ладонь на её шее, давит, сжимает, но Джи Юн молчит. Не хрипит, не умоляет, не показывает ни капли страха — только смотрит, пронзает взглядом, в котором теперь всё: решимость, нежность, боль.       Джисон сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Ему хочется броситься вперёд, сорвать эти чертовы руки отца с её горла, но он… он не может. Если он скажет, если выдаст правду, она может выжить. Если он промолчит… Отец использует свой дар.       — Я спрошу ещё раз, — Хан Куан насмешливо наклоняется вперёд, скользит взглядом по лицу сына, который сейчас похож на сломанную марионетку. — Где йара? — пальцы сжимают её шею сильнее. Джи Юн не всхлипывает, не молится, не борется. Она просто принимает это, словно давно знала, что так будет. Или попросту не находит в себе сил пойти против кого-то настолько могущественного. — Не ответишь? Хорошо.       Джи Юн вдруг вздрагивает. Это не страх. Пока не страх. Это что-то большее, что-то древнее и мерзкое, просыпающееся в её груди. Внезапно воздух становится тягучим, давящим, словно её тело окунули в вязкую, чёрную жижу. Её дыхание сбивается, лёгкие сжимаются, как будто кто-то сидит у неё в груди, сжимая их своими ледяными пальцами. Её рот приоткрывается, словно она хочет крикнуть, но что-то сдерживает. Она боится напугать Джисона, и даже под влиянием дара короля, продолжает заботиться о нём.       Джисон дёрнулся в её сторону, захотел взять за ладонь, но девушка вздрогнула, испугавшись его. Она сама попыталась отползти назад, но ладонь короля на задней части шеи не давала двинуться, и она лишь быстро и рвано дышала, теряя рассудок.       Дар короля Хана уничтожал человека изнутри, заставляя чувствовать дикий животных страх. Этот дар заставлял человека желать смерти, разрушать себя изнутри. Мун Джи Юн старалась в самом начале держаться, но с каждой секундой тонула в этом ужасе всё глубже. В голове, словно самым настоящим воспоминаниям, появлялись картины, где Тэмми была мёртвой, где она до этого кричала, умоляя спасти… но Джи Юн не могла двинуться. Она не могла… помочь.       — Хватит! — кричал Джисон, видя, как из покрасневших и напуганных глаз девушки текут слёзы. — Перестань!       — Отвечай! — режет слух, режет воздух, режет небеса. Хан Куан сейчас попросту убьёт её. Убьёт.       Хан Джисон не может назвать имя Минхо. Это имя застряло между горлом и языком. Ему даже не хотелось говорить. Слёзы Джи Юн смешались с теми моментами, когда Ли Минхо заботился о Джисоне, когда был для него… другим. Но разве мог он предать старую дружбу из-за этих чувств? Мог ли он защищать йара, жертвуя близким человеком?       Он ведь уже столько отобрал у Минхо. Мог ли он отобрать ещё и его жизнь?       Если Минхо умрёт, Джисон попросту не сможет дышать так легко, как раньше. Минхо будет преследовать его всюду. Во снах, в кошмарах. И если он убежит, всё равно найдёт даже в свободе, и станет самым большим сожалением. Долго Джисон не останется на этой земле, если станет причиной смерти Минхо.       И если станет причиной смерти Мун Джи Юн.       — Пожалуйста, хватит… — молит уже Джисон, прикладывая лоб к земле. Он не может пойти против отца, не может даже просто встать на ноги из-за огромного, давящего страха. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Отпусти её.       — Пока я не слышу имя йара из твоих уст, — грозно отвечает ему отец. — И когда она умрёт, у моих ног будет ползти от ужаса следующий твой друг. Не тяни время, Джисон, — едкий голос эхом отзывается в голове.       — Ли… — шепчет Джисон, но резко обрывает себя, всё так же не поднимая голову. — Сато! Эш Сато! — кричит Джисон, и понимает: больше он эту голову никогда не поднимет. Умрёт в такой же позе, упав на колени перед собственным отцом, упав лбом в грязь, упав в слабость, в никчёмность.       Он слышит, как Хан Куан отрывает ладонь от шеи Джи Юн, и она тяжело оседает на землю, жадно хватая ртом воздух.       — Надо было так с самого начала, — фыркает король. — Приведите сюда йара. Разберёмся здесь сразу.       Джисон не хочет смотреть на Джи Юн, не хочет видеть эти глаза. Он предал её, предал её любовь к другому человеку. Он никогда не сможет простить себе это, никогда не даст возможности её простить его за это. Потому что он виноват, он знает, как сильно. Джи Юн продолжала судорожно дышать, вцепившись пальцами в землю, будто пыталась за что-то удержаться, зацепиться за реальность, но ужас не отпускал. Даже когда дар короля перестал сжимать её сознание, тень страха всё ещё тянулась за ней, извиваясь в глубине её разума. Она зажмурилась, но это не помогло — перед глазами снова вспыхнула Тэмми, искажённая болью, кричащая, умирающая в луже собственной крови.       Джи Юн захныкала, словно ребёнок, зажала рот ладонью, но рыдания всё равно вырывались наружу. Это был уже не страх, а боль, грызущая её изнутри. И сквозь дрожащие ресницы она всё же посмотрела на Джисона. Он сидел неподвижно, его голова всё ещё была прижата к земле. Он не осмеливался подняться, не осмеливался встретиться с её взглядом.       Стражники кинулись выполнять приказ короля. Они ушли, оставляя после себя только эхо шагов и разрывающий тишину плач Джи Юн.       Она молчала, и он молчал тоже, склонив голову перед ней, словно извиняясь, словно отдавая всю свою душу. Словно давая возможность увидеть его униженным, давая возможность убить его. Но Джи Юн ничего не делает.       Хан Куан наблюдал за этим с довольной улыбкой, словно наслаждался разрушенной дружбой, расколотыми сердцами. Он повернулся к сыну, прищурившись.       — Запомни этот день, Джисон, — произнёс он с хищной усмешкой. — Сегодня ты стал мужчиной.       Джисон не ответил. Он знал, что это ложь. Сегодня он окончательно стал ничем.       Король Хан после этих слов отошёл. Спустя некоторое время Джи Юн протянула трясущиеся мокрые ладони к Джисону, мёрзлыми кончиками пальцев пытаясь поднять его лицо. Джисон не разрешал, всё сильнее прижимаясь лбом к земле. Он так не хотел видеть это разочарование в её глазах, так не желал терять из памяти тепло её искр.       — Джисон, — прошептала она.       — Нет, не надо, умоляю, просто… не надо, — тараторил он. Но Мун Джи Юн, всё же, силой подняла его лицо вверх. Он застыл, задержав дыхание от увиденного. В её заплаканных узких, драконьих глазах не было ненависти. Там была лишь печаль, столько боли.       Джи Юн смотрела на него долго, будто искала ответ, которого не могла найти. Её руки дрожали, пальцы всё ещё лежали на его лице, но в них не было ни гнева, ни отвращения. Только нестерпимая, колющая, ранящая грусть. Джисон не мог заставить себя поднять голову, но и оттолкнуть её не мог. Он не заслуживал этого прикосновения, этого тёплого, этой чуть дрожащей в неверии ласки. Он предал её.       — Я… — Джи Юн вздохнула, прикрывая глаза, на мгновение сжимая его лицо в ладонях крепче, словно боялась, что если отпустит, он просто рассыплется у неё на глазах. — Зачем? Зачем он… зачем его? Я тебя не понимаю, но я…       Она осторожно коснулась его волос, словно хотела погладить, но не осмелилась. В её движениях остались всё те же вечный мороз, неловкость. Но глаза были теми же, которыми она смотрела на него с самого детства. Его Мун Джи Юн, лёд, об который он студил горящую страхом кожу. Его Мун Джи Юн — тихое завтра и спокойное всегда. Он предал её.       — Но я знаю, почему ты так сделал, — продолжает она спустя время, взяв себя в руки.       Когда Джисон в детстве вновь вёл себя невоспитанно, его заставляли писать письма с извинениями. Когда он вновь доставлял неприятности учителям, он со злобой брал чернила, бумагу, разливал все чернила на эту бумагу, и разрывал её. Это так злило его. Если он выстрелил в учителя из лука, значит, он хотел это сделать! Если он грубил, значит, учитель был достоин!       И его удивляло, что он никогда не получал за то, что эти извинительные письма никогда не писал. А затем увидел, как Мун Джи Юн передаёт учителю бумагу, где его почерком был написан большой текст. Джисон тогда случайно узнал, что эти письма за него писала Мун Джи Юн.       Когда Джисон забивался в библиотеке, читая долго-долго, а затем забивался глубоко в себе, ненавидел себя, она садилась рядом с толстыми книгами, молчала, пока он не начинал говорить. Стоило ему только сказать о себе что-то плохое, как вдруг Джи Юн била его книгой по голове. Без слов, просто на секунду поднимала глаза, и после удара опускала их вновь, продолжая читать.       Когда все друзья собирались вместе, Джи Юн приносила им чай, зная, что они всегда прячутся во внутреннем саду, куда Джисон почти никого не впускал.       Когда Тэмми плакала от кошмаров, Джи Юн ложилась с ней вместе, крепко обнимая.       Джисон находил у неё письма. Там она выражала те свои чувства, которые в жизни не смогла бы сказать из-за характера. Писем было много — они стопкой лежали в нижнем ящике. Большинство из них она посвящала своей подруге — Тэмми. Там было и имя Джисона на лицевой стороне, имена всех его друзей, и некоторых других слуг. Было ещё достаточно писем, которые она посвящала Бан Чану. Как самый старший, он часто брал заботу о ней на себя, дарил ей братскую защиту и поддержку. Наверное, когда в её жизни появился Эш Сато, эти письма она стала посвящать также и ему.       Когда Джисон устраивал голодовки, желая умереть, и рядом не было жестокого Чонина, Мун Джи Юн также отказывалась от еды. И когда Хан видел, как сильно она истощена, он попросту не мог по-другому: приходилось от голодовки отказаться.       В детстве Хан Джисон, всё так же страшившийся своего отца, дрожал в ужасе, когда отец был в замке, находил покой в комнате Мун Джи Юн. Она пряталась вместе с ним от его отца в шкафу. От всего мира в маленьком, душном, пыльном шкафу, где они лишь молча сидели друг против друга, касаясь коленками.       Их дружба была тихой, но крепкой. Они общались редко, но верили друг в друга, и доверяли друг другу.       Но больше нет. Хан Джисон предал Мун Джи Юн. Его Юнну.       — Джисон, — еле слышно позвала она его. — Я не сержусь.       Джисон не знал, что сказать. Его губы дрогнули, но не издали ни одного звука.       Джи Юн не отводила глаз. И от этого становилось ещё хуже. Она знала. Она всё понимала. Может, не в деталях, но достаточно, чтобы чувствовать, как пропасть между ними стала непреодолимой. Но всё равно держала его лицо в своих руках.       — Джи Юн… — его голос звучал сломленным, чужим.       Она не ответила. Её взгляд упал вниз, на его запястья. Воспоминания мелькнули у неё в голове — как она когда-то держала его за руки, не давая ударить себя, когда он был слишком зол на себя, как тянула за собой, когда он прятался от наказания.       Она медленно опустила ладони, словно желая убрать их вовсе. Но прежде чем Джисон успел ощутить холод, она чуть качнулась вперёд, едва касаясь своим лбом его лба. Это движение было таким осторожным, таким тихим, что он почти подумал, что ему показалось.       Но нет. Она действительно коснулась его. На секунду. На одно хрупкое, дрожащее мгновение. И отступила.       — Я правда не сержусь.       — Не прощай меня, — качает он головой. Ему хочется вновь взять её ладони, прижать к своим щекам, ощутить её. Но он не может двинуться. И не чувствует себя достойным.       Она молчит. Достаточно долго, учитывая, что каждая секунда кажется вечностью. А затем её губ касается дрожащая улыбка, словно готовая пропасть в любую секунду. Но она нежная, искренняя. Мун Джи Юн — его спасительный холод среди убийственного летнего зноя. Юнна.       — Если не я прощу тебя сейчас… найдёшь ли ты в себе силы когда-нибудь сделать это сам? — говорит она. — Наша вся жизнь является войной. Мы потомки вечной войны. Нам холодно, но это всё, что мы знаем. Нам судьбой начертаны страдания за грехи предков, но ты… найди тепло. Найди дом в других землях. Задыши, и сделай это и за меня. Не садись на трон, не занимай место своего отца, не продолжай эту дорогу из костей, которую проложил твой род. Выберись из колодца, раздирай ладони в кровь, но в чужой крови не захлебнись внизу.       — Я так виноват… — с ужасом шепчет Джисон.       — Слушай меня, Хан Джисон. Ты слушаешь меня? — она кладёт ладони ему на плечи, и легонько их потряхивает.       — Мне так жаль, — всхлипывает он. — Я так виноват.       — Да, — кивает Джи Юн. — Но разве у тебя был выбор? Лучше… Джисон, просто уходи отсюда, хорошо? Даже если тебе кажется, что ты никогда не выздоровеешь. Найди смерть в свободе, не давай этому миру стать последним, что ты увидишь. Я так хочу для тебя всего самого наилучшего… — она вдруг опускает ладони вниз, словно теряет силы с каждым новым словом. — И Тэмми. И её вытащи, и её спаси. И это передай ей, пожалуйста, — Джи Юн медленно достаёт из кармана горсть клубничных конфет, и отдаёт их Джисону. — Минхо принёс их, и Тэмми они очень понравились. Еле нашла, где продавали такие же. Забыла передать.       — Почему ты… — он хмурится, всё так же находясь не в самом лучшем состоянии. Она не отвечает.       Король Хан возвращается, а за ним медленно и спокойно ступает Эш Сато. По обе стороны от него — двое стражников. Но даже они не чувствуют от него опасности, давая возможность идти самому.       Джи Юн смотрит на Джисона. Будто пытается запомнить каждую черту, каждую тень в его глазах, каждую дрожащую частицу его дыхания. А потом тихо, почти неслышно, но так, что эти слова застревают у него в сердце навсегда, говорит:       — Живи.

***

      «Живи, Хан Джисон. Даже если больно. Даже если кажется, что выхода нет. Даже если вся твоя кровь кричит, что ты не имеешь права. Живи. Ради того, чего у меня больше нет. Ради себя, каким ты мог бы стать. Живи, чтобы помнить меня, потому что я ничтожна в этом мире. А если и ты забудешь, то хорошо. А если будешь помнить до конца, то помни мой голос, колыбельные, что я тебе пела. Помни ночь, в которой я родилась, и в которую я ушла. Смотри на звёзды — я буду тебе указывать путь, мерцать на небе, чтобы тебе не было страшно. Я уйду вместе с Эшем Сато. Ты знаешь, мы хотели с ним создать семью. Я никогда не думала о том, чтобы быть матерью, но мне кажется… я смогла бы справиться. Любовь — громкое слово, но я увидела в нём дом, который никогда не имела. Я увидела в нём ту заботу, которую не получала. Он смотрел на меня так, словно я свет, а не порождение бесконечной войны».

***

      — Юнна, нет! — собственный крик кажется чужим, кажется таким далёким. Джисон пытается бежать к подруге, но его останавливают стражники, крепко схватив за локти, и оттянули его назад. С глухим звуком тело девушки падает прямо в руки стоящего на коленях за её спиной Эша Сато.       Он обнимает её, словно не желая упускать то уходящее тепло. В его глазах нет обиды, страха. Там лишь понимание и печаль. Она закрыла его собой, словно могла хоть как-то помочь. Словно он не умрёт через несколько секунд сам, когда король не сможет выпытать у него ответов на вопросы.       Изумруды в его глазах на секунду сталкиваются с ужасом во взгляде Джисона, и он лишь… улыбается. Еле заметно, но Хан Джисон эту улыбку узнаёт. За это время, что Эш Сато пробыл с Джи Юн, он стал причиной её этой улыбки. Смирение, покой. Эш Сато вновь опустил глаза, и в последний раз погладил по голове Джи Юн, убирая мокрые, прилипшие волосы с её безжизненно спокойного лица. Прижался лбом к её лбу, и больше глаз своих не открыл.       Хан Джисон подумал, что глаза Эша Сато самые красивые и чистые. И сам потерял сознание, удерживаемый стражниками.       Его отец — убийца. И он сам такой же. Умерла его — их — Юнна.

***

      Джи Юн и другой йара… Эш Сато… лежали у ног короля, который глядел на них пустым взглядом. Ненавистным. Он наступил на их ладони, пальцы которых были сплетены. Никто его не остановил. Никто не кричал от боли. Они оба были мертвы. Любовь… не умерла. Она витала вокруг, удушая короля Хана. Они умерли без сожалений, но с ранами на сердце.