Забинтованное сердце.

      — Джисон! Хватит! — Минхо бьёт ладонью по плечу Джисона, который сидит на полу, поджав под себя ноги, и пустыми глазами смотрит вперёд. Он не фокусируется, не находится здесь. Его мысли там, где его отец. Там, где его самый большой страх, самый непреодолимый ужас. — Перестань уже, а? — и вновь бьёт. Он присел на корточки перед ним, пытаясь привести в чувства.       Присутствие короля Хана в замке полностью ухудшило моральное состояние принца. Он закрылся, глубоко спрятавшись в уголках души, чтобы не сойти с ума. Его жизнь рушилась, он рушился вместе с ней. И Минхо лишь мог сидеть рядом, готовый собирать по частицам, если пригодится. Минхо — частица, готовая скрепить своей кровью далёкую, но близкую душу киёхи.       — Раны есть? — спрашивает Ли. — Тебе больно? Джисон, — зовёт он его, уже легонько погладив по плечу. Хан дёргается, будто это прикосновение привело его в чувство, и хмурится, пытаясь взглянуть на того, кто стоит напротив. — Тебе больно?       — Нет… нет, — он качает головой, и мысль внутри него пугает его до дрожи. Он резко откидывает ладонь Минхо с плеча, тем самым лишая его равновесия. Тот больно падает, выставив перед собой колени, и вопросительно поднимает бровь. — Боги… Мне показалось, что сюда сейчас войдёт отец, — Джисон качает головой, опуская глаза. Минхо вздыхает, от безысходности ложась на спину, и смотрит на высокий потолок покоев принца.       — И что с того? — тихо спрашивает Минхо. Джисон издаёт звук непонимания, из-за чего йара продолжает: — Пускай заходит. Вот и решится проблема тут, и ты больше не будешь так трястись из-за каждого моего прихода.       — Не говори так, — хмуро отвечает Хан. — Бред.       — Бред — твои страхи, Джисон, — фыркает он. — Зачем бояться, когда заведомо знаешь о том, что ничего хорошего не будет?       — Что в твоей глупой голове? Эш Сато совсем уже тебе промыл мозги? — вдруг вскипает принц, кидая в Минхо молнии глазами. Тот их не видит, но точно чувствует. — А что делать тогда?       — Бороться. Эш Сато, возможно, поднимет руки и улыбнётся перед смертью.       — А ты?       — А я буду впиваться зубами в горло моего убийцы.       — А если это будет сама Смерть?       — Тогда зубами сгрызу её костлявую шею.       — Ты сумасшедший, Минхо?       — Не хочу умирать с сожалениями.       «Не хочу и вовсе умирать», — думает Ли Минхо. А Хан Джисону необязательно слышать мысли чужие, чтобы их понять. Потому что он сам учится так думать, сам благодаря Минхо хочет также цепляться за жизнь, любить её, какой бы ужасной она не была.       Через некоторое время Хан Джисон перебирается к Минхо на бёдра, и хватается за воротник его формы слуги, приближая к своему лицу. Они смотрят друг другу в глаза.       — Не умирай, — шепчет грозно Джисон. Ли завороженно молчит, словно пытаясь запечатать этот момент у себя в голове навеки. — Слышишь? Не умирай.       — А ты… не давай другим возможности меня убить, — Минхо улыбается, но в этой улыбке нет ни веселья, ни насмешки. — Защити меня от мира.       — Не издевайся, — на выдохе говорит Джисон, сжимая челюсть. В нём столько злобы, но не к йара, а ко всему происходящему. Он чувствует, что ярость разрывает грусть, разбавленная страхом. И всё равно не способен ничего с этим сделать. Не сможет даже защитить невинного, подарившего некоторый покой, и давшего возможность хотя бы в какой-то мере ощутить себя… прежним собой.       — Или мир защити от меня, — фыркает Минхо, а Джисон ещё сильнее поджимает губы, притягивая йара к себе ближе. — Или убей меня прямо сейчас. Задуши. Забей до смерти. Перенеси своим даром в самое ужасное место. Передай самую страшную рану. Зарази меня. Залезь под кожу. Разбей кости.       — Перестань, перестань, перестань, — говорит Джисон после каждого предложения Минхо. Он трясёт его, хмуря брови. В его глазах столько злобы, как же он хочет… — Закрой рот.       — Спрячься от мира в моей поломанной душе.       — Несёшь всякий бред. У тебя что, жар?! — грозно сквозь зубы спрашивает принц, но Минхо вновь открывает рот, чтобы сказать какую-то чушь.       Тогда Джисон неожиданно отпускает его воротник, и рывком обнимает, зарываясь лицом в изгиб его шеи, в ключицу, заставляя наконец замолчать. Его ладони успевают схватить голову Минхо за секунду до того, как он ударился об холодный пол, и они оба лежат вот так — Минхо на полу, Джисон — на Минхо. Это неудобно, но на сердце становится удивительно легко и тихо. Ярость отступает. Его руки сомкнулись вокруг Минхо неумело, словно он впервые кого-то обнимает, как будто не знает, с какой силой можно прижать, чтобы не причинить боли — и всё же делает это, чуть сильнее, чем надо, как если бы сила могла передать то, что не могут слова.       Его лицо зарывается в шею, в ключицу, между тканью и кожей, и его дыхание горячее, беспорядочное. Джисон дышит, как утопающий, вынырнувший лишь на миг. Минхо чувствует, как по спине ползёт дрожь — не от страха, а от того, как тяжело быть для кого-то последним спасением.       Руки Джисона дрожат. Но не от слабости. От сдержанной обиды к себе, к миру, ко всему, что делает его таким — испуганным, зависимым. Он вжимается в Минхо, не давая тому даже пошевелиться. Как будто стоит отпустить — и всё исчезнет. Но Минхо и не думает отталкивать. Он дышит в его волосы, прижимает ладонь к спине Джисона, чувствуя каждый выдох, каждый рывок плеч.       Умирать действительно страшно. Особенно если умереть, опустив руки.       Джисон втягивает носом запах чужой кожи. Бьётся в сердце, бьётся сердце. Страшно умереть.       — Похороните меня на родине, — шепчет слабо Минхо. Джисон не понимает, показалось ли ему. Но больше ругаться не хочет.       Он сильнее прижимается к чужому телу собственным. И тихо скулит, пытаясь удержать душу на месте. Его может стошнить от тревоги. Лишь рука йара успокаивает и приводит в чувство. Он не будет плакать.       Он действительно не будет плакать. Он не может плакать. Не потому, что не умеет, а потому, что если сейчас даст волю чувствам — их смоет, словно бурей, унесёт прочь, как пепел на ветру, и он уже никогда не соберёт себя обратно. Никогда. Потому он держится, как держатся за край крыши те, кто уже почти сорвался.       Джисон хрипло выдыхает, подбородок дрожит. Он чувствует, как его губы касаются шеи Минхо — не как поцелуй, не как ласка. Словно молитва…       — Если ты… — Джисон срывается, глотает воздух, слова не проходят через горло. Его удивительно морозное дыхание опаляет кожу йара. — Если ты умрёшь, я тебя обратно вытащу, хорошо? — его почти не слышно. Минхо приходится навострить уши. — Из могилы вытащу. С костями. Со смертью. С мерзостью. Назад выхвачу.       Ли Минхо смотрит на высокий потолок, в его выразительных глазах отражается пустота. Губы потеряли цвет, но он вновь вытягивает их в еле заметной улыбке.       «А душу в кости вернёшь обратно? Ложись рядом. Дай отдохнуть. Отдохни сам».       Минхо шевелит пальцами — еле ощутимо. Кладёт ладонь на макушку Джисона и медленно, по-дурацки неловко, как будто гладит дикого зверя, гладит его волосы. И этого — достаточно. Этого чертовски достаточно, чтобы не разрыдаться.       Принц вжимается сильнее, словно хочет оставить в нём свою душу, запечатать её в теле Минхо, как оберег. Он не знает, как лечить боль, не умеет лечить. Но умеет держать, не отпускать, защищать. Как зверь. Как тварь.

***

      Минхо открывает глаза, чувствуя ужасную головную боль. Он касается своего виска, и шипит от этого ощущения. Там явно рассекло кожу.       Он осматривается вокруг, понимая, что находится не в замке. Тут намного светлее. Стены не давят, потолки не такие высокие и пугающие, как в королевском замке. Кровать большая, постель белая и мягкая. Он заботливо укрыт толстой простынёй, но в самой комнате не холодно. Это непривычно для него.       Пытаясь вспомнить, что произошло, Минхо медленно встаёт на ноги, хмурясь от странных и неприятных ощущений. Его тошнит, кажется, это лёгкое сотрясение мозга. Он пошатывается, но не падает — хотя ноги будто ватные, а под рёбрами покалывает от напряжения. Холодный пот выступает на лбу. Минхо не сразу понимает, что дрожит от беспокойства и боли. Он снова трогает висок — кровь запеклась, кожа натянута и пульсирует под пальцами.       Минхо моргает, пытаясь сосредоточить взгляд на какой-то точке в комнате. Всё кажется немного размытым, будто на глазах плёнка. Гулкий звон в ушах то нарастает, то утихает, и он не может понять — это его собственная кровь шумит или где-то поблизости кто-то шепчет. Голова кружится, мир то и дело накреняется. Минхо садится обратно на край кровати, судорожно вдыхая носом. Руки дрожат, пальцы онемели.       Но спустя некоторое время он вновь встаёт на ноги, и даже успевает сделать несколько шагов к дверям. А затем с грохотом падает на пол, случайно задев горшок с цветами на тумбочке. Керамическая ваза разбивается на мелкие осколки, а пышные белые хризантемы, так же как и Минхо, оказались на полу.       Несколько минут он сидит, глупо уставившись на эти цветы, чуть наклонив голову. Они смотрели на него в ответ, с каждой секундой умирая без воды. А затем протягивает руки к осколкам, словно был способен спасти и вазу, и растение. В пальцах стало колоть, а разлившаяся вода окрасилась в красный. Он всё ещё плохо видел, поэтому прищуривался, но из-за боли иногда раскрывал глаза и вновь шипел.       — Господин! — он совсем не услышал, как дверь открылась, и перед ним оказалась молодая девушка. Он не мог рассмотреть её лица, но она была бледная, с тёмными волосами. Минхо вздохнул и захотел встать на ноги.       — Юнна, — прошептал он. Но встать так и не смог, так как колени затряслись и он вновь упал. Выставив перед собой ладони, он ощутил, как осколки вазы, сжимаемые в кулаке, впились в нежную кожу, и сжал челюсть. — Юнна… больно…       — Господин, не вставайте! — взволнованный голос девушки резко ударил в голову. У Мун Джи Юн не было такого звонкого голоса. Минхо резко поднял голову, и попытался рассмотреть её.       — Где я? — хриплым голосом спросил он.       — Позовите молодого господина, скажите, что йара очнулся, — обратилась она к кому-то. Затем села напротив Минхо на колени, и взяла его за запястья.       Минхо смотрел на неё, не останавливаясь, ведь с каждой секундой картина перед ним становилась чётче. Её лицо стало принимать определённые черты. Она была круглолицей, как Юнна, но черты лица были совершенно разные. Большие глаза блестели человеческим теплом, а не отдалённым морозом.       — Ай, господин, вам больно? — с тревогой спрашивает она. — Конечно, больно. Извините за глупый вопрос. Сейчас позовём лекаря, — тараторит она. У неё нежный тон, действующий успокаивающе на душу. Минхо невольно перестаёт дрожать так сильно. — Разожмите кулак, господин, — просит она мягко и Ли делает, как она просит. Разорванная кожа от этого растягивается ещё сильнее, а девушка шипит, словно больно даже смотреть на раны. — Господин, какой ужас! Зачем же вы так с собой?       Девушка стала медленно вытаскивать большие осколки из его ладони, при этом читая ему стишки, видимо, чтобы успокоить. Она кажется даже младше Чонина, ей примерно тринадцать лет. У неё большие передние зубы, что делает её похожей на зайчонка. Длинные волосы собраны в интересную и красивую причёску, открывая юное девичье лицо. Только сейчас Минхо обращает внимание на её платье нежно-розового цвета, из дорогих материалов. Она не слуга ведь…       — Тает снег, как воспоминание старых дней,       И в воздухе — запах, словно тёплый свет.       Птицы начинают шептать о вечной весне,       Будто заветное обещание, словно тихий ответ.       Стих о весне. Но в Киёхилер осень. Вечная осень…       — Юнхи, — знакомый голос заставляет Минхо резко поднять голову, и всмотреться в человека, вошедшего в комнату. Тут он точно не мог ошибиться — перед ним стоял Со Чанбин. С ним вместе пришли ещё несколько человек. Слуги и лекарь. — Что случилось?       — Господин упал и поранился, — отвечает девочка, продолжая вытаскивать осколки. Её тёплая ладонь придерживает кровавую руку Минхо, но она никак не высказывает своей брезгливости или отвращения. Она лишь иногда морщит нос, но скорее от понятия, как это должно быть больно.       — Пускай его осмотрит лекарь, — терпеливый и мягкий голос Чанбина также очень помогает прийти в себя. — Сейчас и ты поранишься, — он кладёт ладонь на её плечо, и она вздохнув, всё же отпускает ладонь Минхо.       Она тихо улыбается и также тихо берёт одну хризантему, и аккуратно прячет её стебель в здоровую ладонь йара. Он смотрит на неё и невольно улыбается в ответ еле заметно уголками губ. Девочка это замечает, и встаёт на ноги, подправляет подол платья. По росту она совсем малышка, особенно когда рядом стоят люди намного выше её.       Ему помогают лечь в постель обратно. Минхо вопросительно смотрит на Чанбина, но тот качает головой, всем видом показывая, что расскажет позже.       Лекарь — мужчина сорока лет — осматривает его, затем бинтует раненую руку, и даёт советы. И вправду лёгкое сотрясение мозга. Когда его спрашивает лекарь, как это вышло, чтобы понять лучше как помочь, Минхо хмурится, пытаясь вспомнить.       Вот он сидит в покоях с Эшем. Они говорят…       А что дальше?       — Не помню, — качает головой йара. — Я действительно ничего не могу вспомнить.       — Вы, скорее всего, сможете вспомнить всё со временем. Не волнуйтесь. Вам в любом случае нужен покой, господин Со о вас хорошо позаботиться. Позовите меня, если что-то произойдёт, — прощается лекарь.       Когда они остаются вдвоём с Чанбином, Минхо тут же вопросительно поднимает бровь, ожидая ответов.       — Что ты хочешь знать? — спрашивает уже Чанбин, садясь на кровать Минхо.       — Всё, что ты можешь рассказать, — хмуро отвечает йара.       — Могу отвечать только на твои вопросы.       — Ладно, — быстро соглашается Минхо. — Где я?       — У меня в поместье.       Теперь стало понятно, почему тут так светло, не мрачно, и просторно. Казалось, эта атмосфера настолько светлая и тёплая, что поместье находится вовсе не в Киёхилер.       — И как я тут оказался?       — Тебя привезли.       — Зачем?       — В замке стало опасно находиться. Кто-то из слуг предал принца.       Минхо молчит несколько секунд, а затем взрывается:       — Король узнал обо мне?!       — Кто-то рассказал Го Ялла о том, что принц знает о нахождении йара в замке.       Сердце забилось в ужасе. Он был на волоске…       — Почему Джисон решил меня привезти к тебе? Он сам ведь… — шёпотом спрашивает Минхо, но Чанбин, услышавший это, отвечает:       — Это была не его идея, — качает головой Со.       — Что? — не верит он. Выпрямляет спину от тревоги и поджимает губы от страха.       — Го Ялла была так напугана, что следующей умрёт она от рук якобы йара, поэтому… каким-то образом заставила слугу рассказать. Но слуга имени не назвал, так что, король явно попытается разузнать и это.       — Если король знает о том, что я нахожусь в замке и Джисон в курсе, то он, конечно же, спросит у него, — глаза Минхо увеличиваются от осознания того, с чем пришлось столкнуться Хан Джисону. Он ведь видел, как сильно этот человек боялся собственного отца, как начинал дрожать лишь от мыслей о нём. И сейчас… ему скорее всего пришлось столкнуться со своим самым большим страхом. — Что с ним?       Со Чанбин молчит, и Ли Минхо чувствует его тревогу. Они так далеко от замка, так хорошо спрятались. Но ищут ли их вообще? Рассказал ли Хан Джисон своему отцу о Ли Минхо?       Со Чанбин не знал даже, что ответить. Он не мог понять, смог бы тот Джисон, которого он знал, предать человека, которого действительно ценил. Пока его отец давит на него, пока мучает даже одним своим присутствием… сможет ли он вытерпеть всё это?       Минхо посмотрел на цветок в руках и вздохнул.       — Мне пока не сообщили, — в конце концов, говорит Чанбин и качает головой. — Минхо, не волнуйся. Ты тут пока что в безопасности.

***

      Наступила ночь. Го Ялла выдохнула, когда увидела, как два трупа уносят стражники. Светловолосый йара и холодная Мун Джи Юн. Теперь точно холодная.       Го Ялла смотрела на этих двух убитых и не чувствовала в сердце ничего, кроме злорадства и спокойствия. Она попросила стражников на время остановиться, кончиком ботинка повернула голову погибшей в свою сторону и в отвращении скривила лицо. В своей безжизненности Мун Джи Юн выглядела даже более человечно, чем при жизни. На щеках блестели дорожки слёз, на длинных ресницах ещё не высохли хрусталики, а губы были поджаты, словно она пыталась удержать невинную, искреннюю улыбку.       Го Ялла терпеть не могла Мун Джи Юн, считая её выскочкой, которая через близость с принцем хотела оказаться на вершине. Ещё и дружила с рабыней, которая напоминала злую собаку, готовую гавкать в любой момент. Жаль только йара, симпатичный был.       Это её тоже бесило. Эш Сато… был таким красивым, помог несколько раз ей, мягко улыбался. И Го Ялла смотрела на него, в его изумрудные чистые глаза, надеясь найти в них то же самое, что и в собственной душе. Но там на самом деле не было ничего, за что она могла бы ухватиться. Зато с Мун Джи Юн он был совершенно другим: изумруды блестели, сверкали щенячьей лаской, самыми яркими звёздами он теплил свои нежные чувства по отношению к этой отдалённой морозной статуе.       Ботинок Го Ялла стал давить сильнее на чужую щёку. В ней горели самые противоречивые ощущения, но никак не жалость. Ей хотелось эту голову сломать, уничтожить.       — Мой принц, что случилось? Давайте вы вернётесь в покои? — послышался тихий женский голос. Но Го Ялла другие люди рядом не остановили, ведь она их даже не была способна услышать. Челюсть её сжалась крепче, и дышать она стала чаще. — Мой принц!       Вдруг кто-то толкнул её в плечо. Го Ялла не смогла удержать равновесия и, сделав несколько беглых шагов, упала на твёрдый каменный пол. Глаза её свирепо взглянули вверх, чтобы посмотреть, кто сумел такое сделать с ней, и она резко перестала дышать.       Перед ней возвышался Хан Джисон. Она никогда не видела его таким пугающим. И таким… эмоциональным. Глаза его были красными от слёз, но широко раскрытыми от ярости. Кулаки сжаты, а поза такая крепкая, словно он готов ударить её. Толкнуть вновь. Убить. Правда убить. Его трясёт, но не от печали, а от самой настоящей ненависти и злобы.       Го Ялла растерянно смотрела на него снизу вверх, и в этот момент её сердце предательски замерло. Не от чувства вины — нет, она не чувствовала себя виноватой. Но впервые за долгое время, за всё время, что она жила во дворце, маневрировала между улыбками и кинжалами, ей показалось, что она не контролирует ситуацию. Что всё пошло не по плану.       Хан Джисон опустил на неё взгляд сверху вниз, как на грязь, которую случайно зацепил своим ботинком. Не как на женщину, не как на человека — как на нечто, от чего хочется избавиться, и чем раньше, тем лучше. И в этих глазах, таких же чёрных, как у короля, не было ни намёка на прощение.       — Ты… — прошипел он. Голос его был низким, срывающимся, едва ли похожим на прежний. Он шагнул вперёд, и Го Ялла поползла назад, опираясь о холодные плиты пола. Никто не остановил его. Казалось, весь мир замер, позволив Джисону быть судом и приговором. — Жалкая, гниющая изнутри, завистливая. И даже в смерти… она светлее тебя. Ты умрёшь, ты знаешь это?       Неожиданно за его спиной послышался женский крик, полный ужаса и боли. Джисон обернулся, чтобы через несколько мгновений ощутить как трясутся ноги в печали. Тэмми, которая была с ним, наконец, заметила труп лучшей подруги и её возлюбленного.       Тэмми сначала не поняла, что видит. Глаза зацепились за белую кожу, за смятую ткань платья, за неподвижные руки. А потом она увидела лицо. Лицо, которое знала лучше, чем своё собственное. Юнна…       Она стояла как вкопанная, и только губы её начали медленно шевелиться, беззвучно, как будто язык не слушался, как будто даже имя не хотело быть произнесённым. Потом всё навалилось разом. Крик вырвался из её груди, рваный, острый, как будто ей самой пронзили сердце. Он эхом пронёсся по двору, и даже воздух, казалось, содрогнулся.       — Джи Юн! — закричала она, бросаясь вперёд. Колени её подломились ещё до того, как она добралась до тела, и она упала рядом, руками обхватывая застывшую подругу.       Голос её дрожал, ломался, срывался в рыдания. Она трясла плечо Джи Юн, пытаясь вернуть её, заставить открыть глаза, сказать что-то — хоть что-то. Руки её скользнули по холодной коже, и она зажала рот ладонями, как будто пыталась удержать крик, что снова готов был вырваться наружу. Слёзы катились по щекам, падали на грудь подруги, на её подбородок, на смятые волосы. Её взгляд скользнул к телу Эша, и слёзы хлынули с новой силой.       — Я тебя убью, клянусь, я тебя убью, — шипит Джисон, подходя к Го Ялла ещё ближе. — Я тебя просто… разорву. Ты…       На небе послышались раскаты грома. Хан Джисон стал громом, в нём ожил воин, способный выполнить свои клятвы. Го Ялла с ужасом ударилась спиной об холодную стену замка и смотрела в глаза принца, обняв себя за плечи, словно была способна защититься и спастись.       Гром смешался со звуком чужих рыданий.       — Мой принц, — Тэмми подняла голову, всё также прижимая Джи Юн к себе, и найдя в себе силы, продолжила: — Не надо. Постойте, — одна её ладонь крепко сжимает подругу, а вторая держит Эша Сато за кончики мёрзлых пальцев. Словно она способна передать им свою жизнь, своё тепло. — Король вас накажет, мой принц. Пожалуйста, не делайте это.       Дрожащий девичий голос молил, и Хан Джисону пришлось, поджав губы, отступить. Он смотрел несколько секунд на Го Ялла, в глазах которого отражался страх, и прошипел:       — Ты умрёшь. Ты умрёшь, я поклялся, что ты умрёшь.       Тэмми, продолжая плакать, уложила подругу обратно на пол, и достала из кармана платок, вытирая им следы грязи от ботинка Го Ялла. Хан Джисон сел рядом и смотрел на то, с какой нежностью девушка касалась тела лучшей подруги.       Го Ялла, вскочив на ноги, убежала. Стражники стояли в стороне, ожидая, когда принц разрешит унести трупы.       Небеса забудут — исчезнут все мои сны,       Дождь отступит, запоют лёгкие ветра,       О тех, кто ушёл — благородные сыны,       Запоют не птицы, а тени и холода.       Память станет пеплом на ладони зимы,       Скоро ночь проглотит трепет серебра.       Не спросит никто: «А чего же ждёшь ты?» —       Я жду тех, кто не вернётся… никогда.       — Их ведь похоронят вместе? — спрашивает Тэмми спустя некоторое время. Она погладила волосы подруги, осторожно расправила складки на платье, будто это могло вернуть порядок, нарушенный смертью. На мгновение она замерла, уставившись в знакомое лицо, в эти губы, с которых когда-то слышала приятный, прохладный голос. В этот лоб, к которому прижималась, когда они смеялись. В ресницы, на которых теперь застыли последние кристаллики слёз. — И далеко… далеко отсюда.       — А если Эш Сато… хотел бы на родине? — хрипло предполагает Джисон, не способный даже смотреть в сторону йара. На плечи, на душу, на сердце — всюду давило чувством вины. Ужасной, липкой. Отвратительной. Он не мог ощущать ничего, кроме этого. Его разрывало — он был готов разорвать Го Ялла, считая её началом всего кошмара. Но понимал ведь всем нутром, что… единственный виновник смерти этих двух невинных и чистых людей — его грех.       — Ему всё равно, если Юнна будет с ним, — качает девушка головой. — Пожалуйста, мой принц, позаботьтесь об этом, — в её глазах вновь собираются слёзы, она не может даже представить, что будет делать дальше. — Умоляю вас.       Хан Джисон смотрит на стражников, вопросительно подняв бровь. Один из них качает головой. Король сказал сжечь обоих. Сердце Джисона останавливается на мгновение. Враг и предательница. Конечно им не было дано шанса быть похороненными. Он не мог сделать ничего, только если… вывести их из замка и похоронить как можно дальше.       — Хорошо, — кивает Джисон. Это ведь всё, что он может для них сделать? — Найдите господина Бана, мне нужно с ним поговорить, — обращается он к стоящей недалеко слуге.       — Как это произошло? — спрашивает Тэмми, продолжая смотреть в лицо Джи Юн. Словно она может в любую секунду открыть глаза.       — Король пытался выпытать информацию у йара, но он молчал, и тогда он… — взгляд Джисона метится между раной на груди Мун Джи Юн и её ладонями. — Джи Юн закрыла его собой. Она подбежала и встала между ним и лучником. Эш Сато поймал её, и через несколько мгновений умер сам.       — Она сказала что-то? — Тэмми подняла на него взгляд своих больших голубых глаз. «Сказала что-то про меня?»       Хан Джисон достал из кармана несколько конфет и протянул девушке. На секунду она застыла, словно пытаясь понять, как на это реагировать. Слёзы безостановочно текли по её худым щекам, оставляя нежный след на смуглой коже. Она взяла конфеты, продолжая разглядывать их.       Кажется, слуга Тэмми, которая не знала счастливой жизни до Джи Юн, потеряв вторую половину души, больше не узнает её после потери Джи Юн.

***

      Минхо решил встать с кровати, когда уже стемнело. Комната, какой бы она не была яркой, стала давить. Ему стало скучно. Судя по тому, как в поместье было тихо, все давно легли спать. Он медленно подошёл к двери, и постарался бесшумно открыть её.       Он вздрогнул от удивления, как и человек, стоящий напротив. Это была Юнхи — та самая девочка, которая помогла ему сегодня. Её ещё детское личико высказывало всю её взволнованность, и она вдруг улыбнулась, поняв, как глупо получилось. Кулак, который она держала в воздухе расслабился и упал вниз. Видимо, она хотела постучаться.       — Не спите, господин? — шёпотом спросила она. На ней уже не было розового платья, она была одета в удобную длинную пижаму молочного цвета.       — Не сплю, — ответил Минхо и тоже мягко улыбнулся. Как бы тяжело на сердце ни было, этот ребёнок в его бедах виновен не был. — А вы зачем здесь?       — Я подумала, что вам может наскучить такое времяпровождение, — Юнхи хихикнула, и сделала шаг назад, давая Минхо возможность выйти. — Давайте прогуляемся, господин? Покажу вам наше поместье.       — А Со Чанбин? Он не будет против? — спросил йара, уже выходя из комнаты.       — Брат ничего мне не запрещает, — она идёт вперёд, и Минхо хлопая глазами, спешит за ней. — Господин, а вы правда йара? — вдруг переходит она на шёпот.       Минхо смотрит на неё. В глазах нет враждебности — только интерес и… трепет. Словно от этого ответа зависит многое.       — Да, — кивает он. Как глупо, это ведь секрет. Он не может так подставлять себя. Но Юнхи — сестра Со Чанбина. К тому же, совсем малышка. Что она может сделать?       Он понимает, что стал параноиком. Каждый человек был опасен в его голове, но Юнхи после его ответа ярко улыбнулась. Было в этой улыбке что-то нежное, и близкое. Воодушевлённо, она стала идти быстрее, вприпрыжку. Она стала напоминать Минхо зайчика, особенно в этой светлой одежде. Они тихо вышли во двор поместья: тут было тихо, умиротворённо. Погода хоть и была морозной, никто из них не дрожал. Изо рта поднимался пар при выдохе, но он отдалённо напоминал какую-то символику к покою. Хаос души приутих.       — Я никогда не встречала другого йара, господин. Мне так любопытно! — она вдруг обернулась, стала идти спиной вперёд, продолжая разглядывать Ли Минхо. Её искренний взгляд блуждал по его лицу, словно она пыталась найти что-то. — Господин, вы очень красивый! Вы действительно очень красивый.       — «Другого йара»? — уточняет Минхо. Он мягко улыбается от слов девочки, но не может пропустить мимо эту деталь.       Девочка молчит, продолжая смотреть.       — Мне было так интересно вас увидеть, — вновь говорит Юнхи. Она вдруг останавливается, берёт здоровую ладонь Минхо в свои ладони, и с улыбкой продолжает: — Вы кажетесь мне очень хорошим человеком, — медленно проговаривает она. — А в Йаралар красиво? В Йаралар тепло?       Минхо наклоняет голову, разглядывая девочку, и что-то внутри не даёт возможности чувствовать в этом какую-то опасность. Как бы он не чувствовал себя плохо всё это время, он понял, что ощущает себя рядом с этой девочкой также, как ощущал себя рядом с Эшем Сато.       — Тепло. В Йаралар правда тепло, — кивает он.       — А вы скучаете, господин?       — Всегда буду, — в его голосе сквозит печаль, но он продолжает улыбаться. Потому что мысли о доме заставляют сердце сжаться в тоске. Он сжимает свободную ладонь в кулак, и шипит, когда кончиками пальцев задевает раны через бинты. Юнхи это заметив, поджимает губы.       — Господин, вам больно? — с тревогой спрашивает она, также, как делала это ещё днём. Она такая нежная, маленькая, но яркая и светлая. Минхо невольно задумывается, что творится у неё в безграничном сердце.       — Всё в порядке, — успокаивает он её, но она лишь опускает глаза, словно решаясь на что-то. — Вам не стоит так волноваться, это лишь мелкие раны.       — Я… на самом деле, я могу вам помочь, — как-то неуверенно говорит Юнхи, с каждой секундой сжимая чужую ладонь сильнее. — Но я хочу, чтобы вы хранили мою тайну. Вы умеете хранить тайны? — с надеждой спрашивает она.       — Если вы доверитесь мне, я унесу ваш секрет с собой в гроб, — утверждает он, и девочка вдруг начинает качать головой:       — Нет-нет, господин, только не умирайте! Не надо в гроб! — она словно его ругает, и это веселит йара. Он смеётся, и она успокаивается. — Хорошо, господин, я вам доверяю.       Со Юнхи закрыла глаза, сжала челюсть, и нахмурила аккуратные брови. Минхо почувствовал как боль с ладони исчезает, и застыл, когда увидел до родного знакомую картину: вены на запястьях Юнхи засверкали золотом, вместо крови стал бушевать свет дара. Свет дара йара. Раны Минхо отпечатались на том же месте у девочки, и она тихо вздохнула от боли, но золотистые змейки с запястий перебрались на ладонь, утягивая за собой глубокие порезы.       Минхо ничего не говорил, вовсе не двигался, не находя никаких слов. Перед ним была йара, которая несла фамилию «Со», и жила в поместье самого крупного землевладельца Киёхилер. Хоть семья Со и не была киёхи, они продолжали служить королю Хану. Она была сестрой Со Чанбина, который дружил с принцем. Как она могла… быть йара?

***

      Го Ялла легла в постель, но сон никак не мог её найти. Сердце её колотилось в бешеном ужасе, как будто в груди билась птица, пытающаяся вырваться на свободу, и улететь отсюда как можно дальше. В голове снова и снова крутились слова Хан Джисона, его проклятие, где он обещал её смерть. Даже когда она закрывала глаза, перед ней словно возникала фигура Мун Джи Юн — её холодные, мёртвые пальцы тянулись к ней, готовые замкнуться на её горле и отнять жизнь самым долгим и мучительным способом.       По её просьбе у дверей стояли двое стражников, готовые защитить её. Но, несмотря на это, страх не отпускал. Каждая тень, каждый шорох — всё казалось угрозой. Ночь тянулась, неся с собой тревогу.       Спустя много часов, когда сон всё-таки начал нежно окутывать её, Го Ялла наконец почувствовала, как её тело расслабляется, но вдруг…       Скрипнул шкаф, стоящий слева от кровати. Го Ялла не успела даже издать звука — чья-то ладонь стремительно накрыла её рот, лишая возможности крикнуть.       В нос ударил запах клубники. Вот как пахла её смерть.