Забинтованное сердце.

      Минхо удивлённо захлопал глазами, когда боль в ладони полностью утихла, а золото в венах Со Юнхи пропало. Он сделал шаг назад, хмурясь, и не понимая, как реагировать. Может… она была киёхи с таким же даром? Невозможно. У киёхи никогда не было дара, который приносил бы пользу человеческому здоровью. Зачастую киёхи рождались с умениями каким-то образом действовать на разум: разные виды манипуляций. И очень редко бывали такие дары, как у Ли Феликса.       За всю свою жизнь он столкнулся с разными киёхи, которые мучили людей. Он не мог назвать эту девочку проклятой киёхи, не мог сделать вообще ничего. Он и не думал, что совсем рядом с королём могла в безопасности находиться йара.       — Господин, вы так потрясены? — с тихой улыбкой спрашивает девочка, опуская руку Ли.       — Вы… йара? — подаёт он удивлённый голос.       — Мой отец — хисслер, а мать — йара, — быстро объясняет она. Словно держала в себе все эти слова долго-долго, и наконец получила возможность поделиться тайным. Её щёки окрасились в красный от странного смущения. Со Юнхи действительно считала этого парня очень красивым, и так как брат не разрешал так часто выходить за границы поместья, она не часто встречала людей. Это заставляло её невольно покрыться румянцем рядом с таким человеком.       — Тебе передался дар, — говорит Минхо. На его губах появляется призрачная улыбка, словно собственные мысли радуют его. — Это такая редкость. Когда дар передаётся от матери, особенно когда отец из другого народа.       — Да, господин, — кивает Юнхи. — Отец влюбился в мою мать, когда находился по работе в другом королевстве недалеко от Йаралар. Они прожили несколько лет вместе, а затем мама умерла от болезни. Когда отец вернулся обратно в Киёхилер, госпожа Со приняла меня как родную. Брат обо мне хорошо заботится, но боится, что кто-то узнает о моём происхождении.       — А друзья брата знают? — спрашивает он. Девочка кивает.       — Друзья брата очень помогали нам, когда родители заболели. Хоть сейчас и обстоят дела не так хорошо, они всё равно оказывают поддержку семье. Брат доверяет им, поэтому, им доверяю и я, — она вновь идёт вперёд. Минхо догоняет её, и идёт рядом. — Брат, может, не совсем доверяет вам, господин. Я вижу, что вы близки, но он тревожится обо мне сильнее. Но я вижу вашу душу. Она светлая, хоть и надломлена. Это ведь из-за войны?       — Война — всё, что я знаю. Плен — всё, что я получаю, — пожимает он плечами, разглядывая звёзды на небе. — Даже в этом поместье…       — Словно давит, — кивает она вновь, хоть Ли и не видит. Она также направляет свой взгляд на небо. — Я выбираюсь отсюда только с братом, а тут он бывает редко, к тому же дел у него много. После того, как мы почти потеряли родителей, он совсем… закрылся. Не доверяет он людям тут. Почти никому.       — Значит, и меня не выпустят, — усмехается Минхо.       — Мы можем надавить, — предлагает девочка. Минхо опускает голову, смотря на неё с вопросом в глазах. Юнхи, посмотрев на него и заметив это, смеётся и говорит: — Надо пользоваться ещё одним моим даром. «Жалкие глаза младшей сестры».

***

      Хоть и было непривычно, но Минхо знал о собственной черте характера, где он приспосабливается к смене обстоятельств до странного быстро и легко. В поместье семьи Со казалось дышать стало проще. Тут было теплее, было легче. Не было здесь того самого чувства опасности, не ощущалась близко смерть.       Чанбина Минхо после вовсе не видел, иногда сталкивался с ним на завтраке и ужине, и то лишь на мгновение. Он полностью утонул в важных делах, разбирался с болезнью родителей, принимая лекарей в свободное время, а затем проводил всё своё время в кабинете. Минхо считал себя хорошим приятелем Чанбина, и совсем не был против провести с ним время. Особенно когда рядом не было почти никого.       Зато его сестра — казавшаяся абсолютно везде и сразу — почти не отлипала от гостя. Юнхи интересовалась Йаралар, просила рассказать о тех краях, которым она на самом деле принадлежала. Казалось, душа маленькой девочки тянулась на родину, которая никогда не была её. Она нашла островок того самого желанного дома в сердце Ли Минхо, и действительно решила разузнать всё. Минхо и Юнхи, прогуливаясь по поместью, болтали, редко останавливаясь.       — А спойте мне народную песню, — попросила его Юнхи. Минхо тогда сидел у небольшого озера, и читал какую-то книгу, которую нашёл в своей комнате. Это оказалась книга о хисслер: их культура, немного историй и легенд.       Минхо поднял на неё свой взгляд, и легонько улыбнулся. Захотелось прищуриться, словно солнце било в лицо, но на небе сгущались туманы. Девочка словно изнутри светилась.       — Я ужасно пою, лучше я тебе расскажу что-то, — предлагает он, но Юнхи качает головой.       — Спойте, — вновь просит она, и Ли остаётся только вздохнуть и согласиться.       Отдай мне боль, я её унесу,       Слёзы твои переплавлю в росу.       На мою кожу ложится твоя беда —       Ты не умрёшь. Умру я тогда.       Ветром качнётся — и в землю падёт,       Имя забудут… никто не спасёт.       Но где-то ребёнок смеётся вдали —       Йара забрал боль — а значит, живи.       Тени склонились, и день отступил,       Йара безымянный в безмолвии сгинул.       Но там, где ступали его босые шаги,       Плачет трава и цветут васильки.       Отдай мне боль, я её унесу,       Слёзы твои переплавлю в росу.       На мою кожу ложится твоя беда —       Ты не умрёшь. Умру я тогда.       Йара — это доля, пронзённая болью,       Руки, что держат чужую агонию.       Йара — не герой, не пророк, не святой —       Йара — это пепел. Но пепел живой.       Голос у Минхо хриплый, тоскливый. Печальный. Он не старается петь красиво, он даже не поёт, только наизусть зачитывает текст стиха. Но девочка, сидящая рядом, молчит, глядя в спокойную водную гладь озера. В её больших глазах блестят слёзы. Её душа болит за ту жизнь, которую прожила не она.       — Вы хотите обратно? Обратно на родину, обратно домой, — спустя время спрашивает она. Хоть тишина и грустная, но не давящая. Минхо долго не отвечает.       Конечно. Он хочет. Больше всего на свете. Он хочет вернуться на родину. Но обратно домой вернуться он не сможет — дома больше нет. Киёхи уничтожили всё, забрали всё. И если он правда окажется в Йаралар вновь, он сломается. Попросту согнётся и сгниёт. От того, как долго держался все эти года. И он сам это знает.       Если только он вернётся не один. Он мог бы отправиться с Эшем Сато, но у того на жизнь уже были другие планы. Зажить счастливо с Джи Юн, и они наверняка отправились бы вместе на другой конец безграничного света.       И теперь… есть ли в безграничном мире место ему — Ли Минхо, у которого не осталось ничего, кроме горящего вечным пламенем сердца, жажды жизни, и переизбытка наивной глупости, чтобы суметь с теплом обнимать заклятого врага, и находить в этом покой? И даже если не место, даже если не дом — есть ли ему прощение?       Но он не может вот так жаловаться на всё ребёнку, поэтому он лишь находит в себе силы, улыбается, и тихо отвечает:       — А кто не захочет?       Со Юнхи молчит, словно ей необязательно знать все мысли и страхи другого человека, чтобы разделить с ним его тихую печаль.       — Я с братом говорила, он разрешил… выбираться нам отсюда в центр, — говорит она через несколько минут молчания. Минхо кивает, и вновь улыбается.       — Какие условия? — спрашивает Минхо.       — Он, всё же, доверяет вам больше, чем я думала, — тихо усмехается Юнхи. — Мне кажется, он догадался, что вы знаете о моём истинном происхождении и принял это. Так что, условий не было. Просто попросил быть осторожными.       — Отлично. Мы будем.

***

      В покои входит кто-то без стука. Так могут сделать только близкие, поэтому, Чонин, имеющий чуткий сон, просыпается, но не дёргается. Он слышит тихие, аккуратные шаги, и по ним сразу признаёт Ким Сынмина. Он ступает так, словно боится разбудить и Чонина, и Хёнджина, и Феликса, который сжался калачиком на самом конце огромной кровати, не желая занимать большое пространство.       Время позднее, солнце всё ещё не поднялось. Го Ялла ещё не была найдена разорванной в своих покоях.       Сынмин останавливается недалеко от сидящего на полу Чонина, который уложил голову на локоть у руки Хёнджина. Поза даже со стороны казалась неудобной. Он так часто бывал здесь всё это время, что они привыкли находить его только здесь. Даже когда его отряд нуждался в нём, они общались у дверей в эти покои, и Ян очень редко выбирался отсюда, словно пустил корни и был готов остаться рядом навсегда. Его ладонь часто оказывалась на груди Хёнджина, и он проверял его сердцебиение. Друзья привыкли, но не могли не волноваться за него. За них.       Ким нахмурился от собственных мыслей, и положил ладонь на плечо младшего начав легонько тормошить его.       — Чонин, — позвал он его шёпотом. — Чонин.       — Что? — прохрипел сонным голосом он, чуть приподнимая голову, и смотря на друга снизу. Половина лица всё так же была спрятана в изгибе локтя. — Что случилось? — переспросил он, когда увидел выражение Сынмина. Так он выглядел, когда что-то происходило. Что-то не самое лучшее.       — Джисон… — начал Сынмин, и нервно сглотнув, продолжил: — Он стал собирать свои вещи, и захотел уехать. Чан попытался его остановить, но он его даже не слушает. Он никого не слушает.       — Куда уехать? — Чонин уже встаёт на ноги, словно не спал лишь час или даже меньше. Он отпускает ладонь Хёнджина из своей, и идёт к выходу.       Сынмин быстро подправляет простыню, которой был укрыт Феликс, и идёт за Чонином, аккуратно закрывая дверь.       — Он не отвечает. Болезнь полностью захватила его разум, он сам не свой, — объясняет Сынмин.       Они торопливо идут по пустынному замку, где атмосфера всегда была ужасно давящей, а сейчас и вовсе почти невыносимой. Даже стойкого Ян Чонина душило это. Ему казалось, что запах крови и гнили впился в кожу, как запах гари и смерти. Сынмин, ещё не знающий о смерти Го Ялла, всё равно ощущал странно грязную атмосферу, словно произошло ещё что-то.       Спускаясь по лестницам, Чонин вспоминает, как зашёл в покои Хёнджина после того, как поговорил с Тэмми. Там он столкнулся с ожидающим объяснений Феликсом. Но он ничего не сказал, как и Феликс — не спросил. Они лишь посмотрели друг другу в глаза, и Чонин нашёл силы лишь качнуть головой. «Не сейчас»       И Феликс кивнул.       Слава небесам.       Чонин не знал, как объяснить всё друзьям так, чтобы они не захотели также влезть во всё это.       В покоях Джисона — хаос. Одежды раскинуты на полу, простыни скомканными лежали на кровати, подушки как-то оказались на тумбочке. Окна открыты — капли агрессивно бились об подоконник. Там уже полностью намокло. И было ужасно холодно. Сынмин застыл — дрожь мороза пробежала по спине, и он обнял себя за плечи.       Сам Джисон копался в шкафах, откидывая всё ненужное. Словно что-то искал. Бан Чан стоял над ним, пытаясь вразумить.       — Джисон, ты можешь рассказать мне, куда ты идёшь? И что ты ищешь? Я сотый раз спрашиваю, — его голос не был злым или разочарованным. Он звучал так обречённо. Он посмотрел на вошедших друзей, и поджал губы.       — Ничего не сказал? — спросил Сынмин.       — Ни слова… не могу никак достучаться, — Чан вдруг кладёт ладонь на плечо брата, но тот откидывает её с удивительной силой. Все застывают. — Я увёз их тела, если ты хочешь удостовериться в этом, то сможем вместе поехать на кладбище после того, как всё утихомирится, — старший пытается прийти к компромиссу. Но его даже не слышат. — Юнна и Эш Сато уже давно далеко отсюда, их не сожгли. Если грустишь, то поплачь. Только не уходи, твой отец…       Джисон резко встаёт на ноги, и смотрит на Чана. А затем слышится звон — голова Бан Чана откидывается в сторону, а на скуле медленно вырисовывается след чужой ладони. Он от удивления даже не сразу понимает, что происходит. Сынмин успевает только охнуть от ужаса.       Затем Джисона хватают за плечи дикостью сильных пальцев, поворачивают к себе. На этот раз не звон — это уже грохот. Чонин со всей дури бьёт Хана кулаком в лицо, отчего тот падает на пол, и начинает громко дышать. Чонин стоит над ним, нахмурив свои брови, и сжимает челюсть от злости.       Бан Чан прикладывает кончики пальцев на горящую щёку, и широко распахнутыми глазами смотрит на братьев.       — Посмел поднять руку на старшего брата? Тебе действительно не хватает? — удивительно спокойно произносит Чонин. — Приди в себя. Не будь таким жалким. Думаешь, всё, что случилось — твоя вина?       Хан Джисон спустя несколько секунд поднимает на него удивительно осознанные глаза, в которых горел ужас. Ужас от собственных действий.       — Ты правда так считаешь? — продолжает Ян. — Вини меня, это ведь я сказал назвать второго йара. Я предложил это сделать. А ты — сделал.       Сынмин и Чан молчат. Джисон молчит тоже, но словно и не может ничего сказать.       — Пускай все грехи будут на моей совести. Потому что Хёнджин лежит там, возможно, умирает, из-за меня. Потому что Мун Джи Юн умерла из-за меня, Эш Сато умер из-за меня. И ты ударил старшего брата из-за меня. Вини меня, но никогда, — он вздыхает. — Никогда больше не переходи эту черту.       — Чонин, всё в порядке, — начинает Чан, но Ян останавливает его, подняв ладонь.       — Хотел убежать с йара? — вдруг спрашивает Чонин. Джисона глаза увеличиваются. — В голове зародилась идея, и захватила всю душу? — предполагает он. — Что ты искал?       — Не помню, — тихо отвечает Джисон, и бросает взгляд на Чана, а затем опускает голову. Сожалеет. — Извини, — шепчет он, еле слышно. Но Чан, вновь поджав губы, уверяет его, что всё действительно в порядке. Но Хан качает головой. — Чонин прав. Я перешёл черту, и мог бы остановить это… если сам захотел.       Они молчат примерно минуту. А затем Чонин садится на пол напротив брата, и говорит:       — Его нет в замке. Но я не буду говорить, где он.       — Он в безопасности? — только спрашивает Джисон.       — Лучше, чем здесь.       И Хан Джисон кивает.       Всюду лучше, чем здесь.       — Ты правда хотел убежать с йара? — вдруг спросил Сынмин, делая несколько шагов к ним. Джисон поднимает на него свой взгляд, и поджимает губы. Пожимает плечами. — Не знаешь?       — Я… — он вдруг запинается, а затем ещё тише продолжает: — Хотел найти с ним кое-кого. И оставить его там.       — Кого?       — Тот мальчик, что отдал за меня жизнь на границе… Кая Марди… у него остался человек, о котором он заботился. Я узнал, где он жил, и хотел отправиться туда. И хотел помочь этому человеку деньгами, хотя бы чем-то, — протараторил Джисон, и Сынмин лишь вздохнул.       — Ты можешь чуть подождать, пока тревога осядет? — подаёт голос Бан Чан. Хан, чувствующий вину, не смотрит на него, только опускает взгляд вниз, рассматривая руки Чонина, которые он уложил на собственных коленях. — А потом я тебе помогу. Чем смогу. Правда помогу. Только не теряй голову. Ты не один.       — Хорошо…

***

      Вошедшая в покои Го Ялла служанка сначала поставила чистые одежды на трюмо, а затем, когда повернулась, застыла на несколько секунд. По спине пробежали мурашки животного страха, и она в ужасе рухнула на пол. Всюду была кровь — на стенах, на простынях, на полу. Хаотичная красная кровь впиталась повсюду — запах был отвратительный, как и открывшаяся картина. От Го Ялла не осталось ни одного живого места. Её словно разорвали дикие звери: оголодавшие и обезумевшие.       Служанка стала ползти назад. Но пустые глазницы Го Яллы — одна половина тела валялась на полу, другая — с торсом и ногами — на кровати — словно продолжали прожигать её.       Молодая девушка побелела, и схватившись за волосы, наконец, нашла в себе силы крикнуть. Крикнуть так, что это услышал весь замок.       Чонин вновь открыл глаза, на этот раз заснув только на половину часа. Посмотрел на вскочившего на ноги Феликса, который сначала подумал, что кричал кто-то в комнате. А затем до него дошло, и он нахмурился, глядя на младшего.       Труп Го Ялла нашли.       Долгая была ночь.