Забинтованное сердце.

      — Я его увезу. Домой. Он не будет тут, пока король в таком состоянии, — говорит Чонин, вновь направляясь в покои Хван Хёнджина. За ним бежит Тэмми, крепко сжав кулаки. Она не выглядит напуганной или злой, хоть в глазах и искрит печаль, она на первый взгляд казалась пустой. Казалось, в её голове нет ни одной мысли.       Она обмотала вокруг пояса белую ткань — в знак траура по лучшей подруге.       — Тут ведь за ним смотрят королевские лекари, — ответила она ему. — Он ведь живёт с господином Ли? В старом доме семьи Хван.       — Феликс поедет с ним, он не оставит его одного. А я разберусь тут. Король в бешенстве, ведь в его замке творится хаос, — садясь на пол у тумбочки, он начинает собирать все вещи Хвана. Делает он это на удивление аккуратно, хоть и поспешно. — Мы идём по моему плану. Твой план — дикость.       — Думаешь, эти восстания как-то помогут? — вдруг спрашивает Тэмми. Она нахмурилась, а руки Чонина на мгновение застыли, чтобы потом ещё быстрее собирать одежды.       — Хочешь, чтобы кто-то тебя услышал?       — Только если это господин Хван, — фыркает она. — Когда будет наступление? Мы так долго с этим боремся. Это превратилось в мучения. Действуй. Раз взял на себя такую честь вести восстание, так веди его! — повышает голос девушка.       Ян Чонин поднял на неё взгляд своих холодных глаз. Тэмми замолчала, поджав губы. Этот человек действительно мог заставить сердце то застыть, то биться намного быстрее. Тэмми могла держать себя в руках, когда дело касалось дара Ян Чонина, но и так иногда попадала под его чары.       Плечи её расслабились, и она невольно задумалась, что сможет потерпеть ещё. Но затем в мыслях вспыхнули воспоминания о теле Джи Юн, о том, как она убила Го Ялла. И она, качнув головой, взглянула на него в ответ.       Огонь бился об лёд, но не находил ни одной возможности его растопить.       — Тебе доверились правители, — шипит она, чуть склонившись над ним. — Доверились те, кого веду за собой я, доверились солдаты, которые хотят избавиться от короля, и наконец, освободиться от давления вечных войн. Но я тебе не доверяю. Ты словно тянешь время. Тебе не хватило того, что восставшие воспользовались знаниями о слабостях господина Хвана, и почти убили его, так ты ещё и виноват в смерти моего единственного близкого человека. Ради чего я, в конце концов, должна бороться?       Чонин встал на ноги. Выражение его морозного лица ни на секунду не дрогнуло. Он смотрел на неё сверху вниз.       — Ты знаешь, что я сделал с главой того восстания, — говорит он. — И ты сама примкнула к нам.       — А если я уйду и больше на захочу подставлять под удар своих людей?       — Делай, что хочешь, — пожимает он плечами. Но Тэмми знает, что на его стороне людей не так много, и как бы он тут ни притворялся, он всё равно тревожится из-за её слов. — Но если остаёшься — сиди тихо. Делай как надо, а не как хочешь ты.       — Они все умирают за тебя. Из-за твоих идей.       — Они умирают не за меня. Ты думаешь, так просто устранить короля Хана? Его отец, дед, прадед — все уничтожили настрой народа. Восстания помогут им открыть глаза, понять, в каком ужасе они живут. Мы несём новую философию в этот тёмный мир. Я хочу, чтобы место для будущего короля было безопасным. Чтобы его легко приняли люди. Если ты сейчас убьёшь Хан Куана, то твой народ не отпустят из трущоб в эту же секунду, — резко проговаривает он. Без толики жалости. Бьёт в самое сердце. — Ты боролась за свой народ, ты будешь бороться за него. Мун Джи Юн была киёхи, а ты — хисслер. Ты спасёшь всех, потому что в этом твоё предназначение.       — Ты меня не отпустишь? — хмыкает она.       — Твоё место там, где задышат хисслер впервые за эти века. Ты — спасение, Томирис.       Девушка застывает. Истинное, полное имя, данное отцом, становится неожиданным. Она была рождена, чтобы бороться. Она была рождена, чтобы вытащить свой народ из рабского положения.       Хисслер не разрешали давать длинные имена, но Тэмми всегда знала, как прозвали её на самом деле.       О ней ещё не знает Киёхилер. Никто, кроме хисслер, собравшихся по всему королевству, чтобы выступить против Хан Куана о ней не знает. И для них Томирис — это символ независимости, силы и мести, символ женской силы, которая не уступает мужской ни в отваге, ни в жестокости, ни в справедливости. И в ней действительно горит огонь желания поскорее возместить пролитую кровь Мун Джи Юн. И если ей придётся ради этого убить ещё сотню грязных людей, она готова на это.       — Ты не хочешь делать, как я говорю. Потяни ещё время, у тебя ещё столько живых друзей, — сказала она напоследок ядовито, и ушла, громко хлопнув дверью.       Чонин остался стоять на одном месте, бросил взгляд на Хёнджина, и резко осел на пол.       — Давай я тебя увезу, а потом разберусь с остальным, — прошептал он, словно обращаясь к другу, и продолжил собирать вещи.

***

      «Давай я тебя увезу», — эхом отдаётся в темноте.       За окном — ливень. Он в маленьком тесном домике, с одним окном. Внутри пусто. Видно становится всё вокруг только после того, как гремит гром, а за ним — сверкает молния.       Капли приносят с собой чужой шёпот. В шёпоте том безумие. Нотки тоски.       Он знает, что может открыть глаза там. Мог открыть, по крайней мере. Но чем сильнее дождь, тем сложнее это сделать. Ведь сначала было лишь серо на небе, затем послышались редкие удары капель об стекло. А теперь это был ливень. А когда будет гроза… он больше не сможет сделать это? Больше не услышит этого голоса.       Слёзы потекли по щекам, когда на небе только сгущались тучи. Это, казалось, было очень давно. Он схватился за волосы, и всхлипнул, обессиленно падая на холодный деревянный пол.       «Как я буду жить без тебя! Брат, пожалуйста!» — Ли Феликс… говорит, что пойдёт за ним? Он не может, не может. Не имеет права так делать.       Ли Феликс не может так даже думать. Никогда в жизни он не мог представить, как лишится Феликса. Каждая такая картина заставляла не только злиться, но и грустить до отчаяния.       Если он вернётся, Феликс перестанет так печалиться? Тогда он должен вернуться…       Оттягивает пальцами волосы, вырывая их. Рассматривает — родные, тёмные.       Не светлые, как у того монстра, которым он стал. Хван Хёнджин считал себя чудовищем.       Руки по локоть в крови: молодые, старые, совсем дети. Все. Всех. Он убивал всех.       Потому что знал лишь это.       Вся жизнь — трагедия. И всё это привело его туда, где он сейчас. Запертый в собственной голове, которая то перемещала его по редким счастливым воспоминаниям, то мотала в кошмарные дни, то заставляла страдать в одиночестве.       Что он делал всю жизнь? Зачем пошёл по пути, который залит кровью и заполнен телами невинных людей? С самого начала он желал одного — свободы. А затем стал заложником грехов. Своих же. Которые он получил осознанно. Ведь не знал он ничего, кроме этого.       Рядом не оказалось мамы, которая мягким тоном помогла бы прийти к верному решению. Зато рядом оказался жёсткий Ян Чонин, которого даже слушать от злости не хотелось. В печали и ярости он не был способен слушать родной голос самого дорого человека, потому что… уже сожалел.       Когда он просил отдать ему отряд матери, в голове не было ничего, кроме того, что так, скорее всего, надо. А слова Чонина, что мать такого бы ему не желала, Хёнджин глотнул, и задохнулся ими. Только в сердце заросли мысли, которые хоть и ныли, отдавались болью во всём теле и голове, он лишь знал, что…       Так надо?       А разве так действительно надо?       Кошмары каждую ночь. Крики. Слёзы. Кровь.       Чужие крики, чужие слёзы, чужая кровь во снах.       А в жизни: свои крики, свои слёзы, своя кровь.       И всё это в одиночестве. Потому что он должен был страдать за то, что сделал.       Поэтому, он убрал руки из волос, и не вернулся. Остался тут, пока слушал начинающийся размеренный дождик.       Теперь это был уже дикий ливень, к которому прибавились гром и гроза.

***

      Он идёт по пеплу. Земля под ногами — серая, усыпанная пепельными лепестками, и в воздухе пахнет дождём, которого нет. Кожа на руках чёрная от сажи, ногти обломаны. Он босой. Он не знает, куда идёт. Просто идёт. Потому что если остановится — пропадёт.       Вдруг сзади — шаги, и он разворачивается.       Ян Чонин стоит позади. Но не смотрит на него. Глядит куда-то в сторону. И молчит. Как всегда — молчит. За ним небо красное, словно облачённое в мантию всей крови, которой залил реки Хван Хёнджин.       — Они все тут? — хрипит Хёнджин, словно не говорил годами. Чонин кивает. — До единого? — вновь кивок. — Под землёй убитые, а в пепле — сожжённые? — кивок. Чонин не смотрит так, словно в чём-то обвиняет. В его глазах безграничное терпение, хоть он и продолжает рассматривать пепельную яму.       Становится тяжело дышать. Воздух словно наполнен криками — чужими, забытыми, когда-то обращёнными в лицо ему, в спину, в душу.       — А ты жалеешь? — подаёт голос Чонин, и на этот раз всё же направляет взгляд своих глубоких глаз. В них больше не сверкает розовая вуаль нежности и искренности. Сердце Хёнджина сжимается. Чонин больше не… рад ему? Не желает его?       Слова не находятся. Он знает, что не имеет права даже отвечать на этот вопрос. Если бы Хван Хёнджин был чем-то, помимо человека, он был бы гнилью. Грязной, противной, отвратительной. Жалкой.       Если бы его разрезали, изнутри потекла бы не кровь, а чёрная, густая слизь — не от проклятия, не от магии, а от вины, которая годами скапливалась под кожей, не находя выхода. Он был бы мерзким запахом перед бурей, когда ты знаешь: что-то мёртвое рядом, но не можешь понять — что. И самое ужасное — он знал это. Знал и не исправлялся.       Потому что гниль не исправляется. Её вычищают. Вырезают. Сжигают.       Вопрос лишь в том, кто решится это сделать с гнилью, которую всё ещё называют по человеческому имени.       Он убивал людей, и не моргал. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он давал приказы. Приказы убивать.       И все эти земли — это кладбище всех жертв Хван Хёнджина — гнили.       Пепел оседает на плечи. И ему действительно жаль. Он хочет, чтобы всего не было. Не было этого мира, в котором страдают друзья. Не было войн, не было страданий. И не было его самого. Он знает, что не достоин ничего, даже лёгкой смерти. Долгие мучения за каждую жизнь, которую он забрал — даже этого не будет достаточно. Потому что Хван Хёнджин не может смотреть на собственное отражение, не чувствуя отвращения. Паники. Ненависти.       — Ты за всех печалишься? — вновь задаёт вопрос Чонин. Хёнджин всё так же стоит на одном месте, не двигаясь. Хочет, чтобы этот пепел забил горло и убил.       — А ты? — обессилено спрашивает Хёнджин вместо ответа.       — А я не горюю, — отвечает Ян, и пожимает плечами. — Чужие призраки не преследуют меня. Если я и оказался далеко, то только ради понятной цели: защитить родителей, спрятать от войны. А вот ты, Хёнджин… ты какую цель преследовал?       Тяжело сглатывает. Пепел уже в лёгких. Он скоро…       — Не знаю. Я правда не знаю, — качает он головой. — Не хотел всего этого. Я просто хотел… другого.       — Чего ты действительно желал?       — Не знаю, — повторяет Хван Хёнджин, пока глаза наполняются слезами. — Я уже не помню той жизни.       — Ты хотел свободы, знаешь? — вдруг голос Чонина становится тише, мягче. Но не звучит он нежно. — И жить со мной у моря. Ты говорил там тепло.       — Правда? — он хмурится, смотря на Чонина, и уходит в собственные мысли, пытаясь ухватиться за что-то другое, кроме… ненависти. Ненависти к себе.       — Правда, — кивает Ян. — Благодаря тебе все мы верили в то, что найдём счастье. Ты боролся и мы боролись тоже. Ты делал всё для нас, и мы делали всё для тебя.       — Как хорошо, — еле слышно проговаривает Хёнджин, опуская голову, и вздыхает. — Я рад.       — Да… и ты всё ещё нужен.       — Правда? — вновь поднимает голову, а в глазах — искры. Печали, отчаяния.       — Правда.       — Как хорошо, — он улыбается кончиками губ, а лёгкие становятся тяжелее. Как хорошо.       — Возвращайся, Хёнджин. Не потому что ты всё исправишь. А потому что ты нужен. Даже когда сам себя ненавидишь. Даже тогда, — говорит Чонин, и в его зрачках наконец появляется отблеск человечности. Словно он правда напротив, словно это его… его Ян Чонин.       Чонин никогда не был мягким человеком. Но Хёнджин знал, что в его сердце занимал особое место. Место, в которое он никого не пускал, и никого оттуда не отпускал. И даже когда они ругались, они оба быстро приходили к тому состоянию, когда всё хорошо. Хёнджин — свет, под которым теплится ледяное сердце Чонина. И так было всегда, правда?       Хёнджин всегда желал этой свободы, но сам себя загнал в капкан. Сам стал умирать от собственного выбора и собственных грехов. Жизнь тогда оборвалась, хотя он и дышал. И это желание даже просто быть, куда оно пропало?       Он хотел быть не «солдатом», не «сыном», не «оружием», а просто мальчиком — живым, смеющимся, способным мечтать. Тогда он верил, что где-то есть «потом». Есть «дальше». Есть утро, в котором он проснётся, и ему не придётся сражаться. Но он сам закрыл за собой двери. Подписал бумаги, дал клятвы, отрезал пути. Он сам выбрал то, что, как ему казалось, должен выбрать. И каждый следующий шаг — уже не был выбором, а лишь продолжением пути. Путь, по которому он шёл, начал гнить под ногами, но он не сворачивал. Он думал — это правильно. Думал — достойно. Думал… это сделает его нужным. А в итоге — чужие крики, преследующие до конца. И во снах, и в жизни.       Хёнджин видел глаза Феликса, который лишь следовал всюду за ним, как он страдал, когда убивал людей и примерял маску, которая была ему мала, которая его сжимала и уничтожала. И виноват вновь Хван Хёнджин.       Разве будет он способен когда-нибудь увидеть лицо Ли Феликса, и не ощущать этого груза? А если он попросту не вернётся, то и Феликс отступит, верно? Больше не будет убивать людей, не будет ещё одним оружием королевства.       Желание быть не исчезло. Оно просто затихло. Замёрзло. Прижалось к ребрам и замолчало. Потому что жить — значит чувствовать. А чувствовать — больно. Особенно, когда за спиной — пепел, кровь, тени тех, кого ты не спас. Или убил сам. Даже если хотел защитить кого-то близкого. Свобода? Он её разменял. Своими руками. На долг, на приказы, на возможность выжить ради кого-то. Ради Джисона. Ради всех. Ради никого. Сам толкнул себя в яму. И теперь лежит в ней, с открытыми глазами, во снах, где всё слишком громко и слишком знакомо.       — Я больше не знаю, как… — шепчет Хёнджин. — Я больше не знаю, как жить.       Ветер всё же доносит этот печальный шёпот до ушей Чонина.       — Никто не знает, — говорит он, пожимая плечами. — Просто открывают глаза. И дышат. Один чёртов вдох. Потом второй. А дальше — видно будет.       — А по мне ты будешь горевать? — вдруг спрашивает Хёнджин.       Чонин молчит мгновение, а затем просто отвечает:       — Буду, но недолго. Потому что если уйдёшь — я пойду за тобой.       — Хорошо, — кивает Хван.       Он опускает взгляд — на собственные руки. Пальцы всё ещё чёрные от сажи, кожа с трещинами, как старая, забытая земля после пожара. Он не герой. Он не прощён. Но он всё ещё есть.       И Чонин всё ещё стоит рядом. Не ближе, не дальше. Не давит, не спасает. Просто есть.       — Ты не уйдёшь? — спрашивает Хёнджин почти беззвучно. Голос срывается. Так бывает, когда голосовые связки не работали вечность. Или когда ты не уверен, что имеешь право на ответ.       — Нет, — отвечает Чонин. Так, как будто другого варианта не было. Как будто это глупый вопрос.       — А если я не выйду отсюда? — продолжает Хёнджин. — Если не смогу?       — Тогда я тоже останусь, — коротко, будто отрезал.       — Я не заслужил. Никогда не заслужу.       Чонин не улыбается. Он не тот, кто улыбается искренне. Он умеет только хитро, ложно. А Хёнджин такого не заслуживает. Но глаза у него становятся мягче. Он вздыхает, подходит чуть ближе, и говорит тихо, так, будто это и есть то, ради чего он сюда пришёл:       — Никто из нас двоих ничего не заслуживает. Кроме друг друга.       Мир вокруг будто подрагивает. Вдали что-то трескается — небо? земля? сама реальность?       — Я боюсь, — признаёт Хёнджин. Первый раз вслух. — Я боюсь, что, когда я вернусь… всё будет так же. Я — всё ещё я.       — Ты — всё ещё ты. Но и я всё ещё — я. Возвращайся. Мы тебя будем ждать, хорошо?       Треск усиливается. Пепел вздымается вверх, как будто подхваченный ветром. Хван Хёнджин зажмуривает глаза, а когда открывает их спустя время, понимает, что слышит дождь за окном. Он вновь в этом доме. Капли бьют по стеклу чаще и громче… молнии мощнее и гром страшнее. Времени мало, правда?

***

      В поместье Со время длилось иначе. Казалось, дни стали длиннее и теплее.       Иногда Минхо вместе с Со Юнхи удавалось выбраться в центр. Они прятались среди обычных жителей, одевались просто, и не привлекали внимания, только расхаживали и рассматривали местность. Хоть за ними и были отправлены стражники, они также хорошо скрывались.       С момента его отъезда прошёл примерно месяц. С Со Чанбином он почти не общался. Видимо, он приехал в поместье действительно по весомой причине и всё ещё разбирался с появившимися проблемами.       Сердце ныло от тоски, но он не совсем понимал, по чему скучал. По кому.       Во снах он часто встречался с Хан Джисоном. Хан Джисон улыбался ему, бил подушкой по лицу, хихикал с этого, рисовал его, читал ему, помогал с новыми словами на другом языке, отдавал свои книги, смущался… обнимал. Его руки во снах казались такими тёплыми, какими не были никогда.       Хоть вдали и было посвободнее и не так тяжело на душе, он продолжал ощущать себя странно брошенным. По нему кто-то мог скучать?       Нет… не мог.       В центре было оживлённо. Люди тут были не самыми радостными, но по крайней мере не смотрели на каждого так, словно желали выпустить кровь им из вен. Они просто проходили мимо, и каждый занимался своими делами. Торговая улица была самой яркой и доброжелательной. Минхо удивлённо подмечал тот факт, что этот народ хоть и не совсем отличался интеллектуальными способностями и творческими возможностями, иногда у них можно было увидеть действительно интересные безделушки. Несколько раз он даже останавливался и рассматривал гребешки из тёмного дерева, касался их кончиками пальцев, подмечая, что он мог бы подойти Хан Джисону, а затем руку отдёргивал, словно его опалило огнём.       Со Юнхи была где-то рядом, также рассматривая вещички у этого продавца.       Они редко разговаривали, так как Минхо разговаривал на языке киёхи с заметным акцентом. В замке это было не так страшно, так как там было много представителей других народностей в числе прислуг. А тут… было мало чужеземцев. Почти не было.       Со Юнхи взяла в руки сломанный гребень, с интересом слушая как продавец рассказывает историю её создания и находки.       А Минхо заметил среди всех фигурок и безделушек то, что заставило сердце забиться чаще. В самом краю лежал сожжённый лоскут флага. Флага Йаралар. Он трясущимися пальцами схватился за один из углов, и притянул к себе. Душа заболела в ужасе, в тоске, в обиде.       На выгоревшем полотне едва-едва угадывались цвета — серые, грязно-красные, местами зелёные разводы. Они почти стерлись, словно кто-то долго тер их руками, пытаясь стереть саму память. Но Минхо бы узнал эти цвета в любом состоянии, в любой жизни. Он бы узнал их, даже если бы ослеп. Флаг родины. Изломанный, обгоревший, жалкий — такой же, как он сам.       Его руки дрожали, когда он провёл пальцами по краю ткани. Обожжённая кромка крошилась под кожей, оставляя чёрные пятна. Как будто сама ткань была ещё жива, как будто у неё всё ещё была память о тех днях, когда она трепетала на ветру над стенами свободного города.       Минхо машинально перевёл взгляд на продавца. Тот что-то рассказывал Со Юнхи, оживлённо махал руками, не обращая на него внимания. И Минхо сжал лоскут сильнее, как будто боялся, что у него его отнимут.       Он не мог позволить этому пропасть. Это была не просто вещь — это был кусок его родины. Его детства. Его мечты. Пусть изломанной, пусть сожжённой, пусть разбитой — но всё ещё его.       Он заплатил, не торгуясь, бросил монеты на прилавок и спрятал лоскут за пазуху, туда, где билось сердце. Там, где ткань могла впитаться в его кожу, в его кости, стать частью его снова. Если бы они разговаривали, то продавец стал бы расхваливать Киёхилер, издеваться над его слабым народом, который лишь все эти годы защищался, не нападая. А Минхо это слышать совсем не хотелось. Потому что он всё и так видел, проходил через это.       Война стала его единственным знанием. Он жил, думая о ней. Он жил, думая, как спастись. Вся жизнь потеряла значение, всего лишь кружась вокруг одного и того же израненного желания — желания жить. Даже если без смысла. Идти прямо ради тех жертв, на которые пошла мама.       Ему стало стыдно, что он давно перестал думать о ней, так как чувствовал огромную вину. Но сейчас не мог не подумать о ней, разглядывая лоскут флага. Мама бы… встала на его сторону?       Он вспомнил её взгляд, и понял: да. Мама бы приняла любой его выбор, если это делало его хоть чуточку счастливым. И мама… наверное, смогла бы увидеть в Хан Джисоне и его друзьях то, что увидел Минхо. Подростков с тяжёлыми судьбами и серыми сердцами.       И сейчас это была не просто тоска.       Это была родина, лежащая в ладонях — мёртвая, но всё ещё любимая.       И больше ничего не осталось.       Он скучал по Хан Джисону. По тому, что ощущал себя живым рядом с ним.

***

      — Пошли, господин, — позвала его Юнхи.       Они стали выходить реже. С момента его приезда сюда прошло уже два месяца. Никаких новостей не было, но Чанбин не разрешал им выбираться в центр так часто, как раньше. Минхо чувствовал, что произошло что-то непоправимое, что-то страшное, но лишь поджимал губы. Тут он совсем затух. Не было той страсти, которой он горел в замке. Не было долгих разговоров с Эшем Сато и долгих весёлых споров с Тэмми.       И не хватало Хан Джисона. Это ведь называли привычкой? Хан Джисон в общем ведь стал его привычкой?       Иногда Минхо вспоминал и Хван Хёнджина. Он видел его в фигурках птиц с одним сломанным крылом, которое он поднимал к небу. Видел его в треснувших колокольчиках, которые продолжали звенеть даже в таком состоянии. Хван Хёнджин иногда напоминал сидящих в клетке зверей, которыми торговали продавцы. В их глазах была гордость, но они бились, цеплялись, пытались вернуться на свободу.       Хан Джисон рассказывал о том, как Хван Хёнджин по собственной глупости сошёл с того пути, который его манил. Он не смог оставить друзей, мнимое наследство матери, не смог пойти дальше — к морю — потому что его утянуло ветрами и прибило дождями.       Когда Минхо оставался с Хваном в покоях, пока рассматривал его спящим, он казался таким нежным. Его мягкие черты лица приносили печаль в сердце. Потому что он был действительно молодым, действительно потерянным. И он страдал. Каждый день ненавидел, ненавидел себя самого.       И потому не просыпался.       Ли Минхо успокаивал Джисона, говоря, что его друг обязательно вернётся к ним, но сам сомневался в собственных словах. Такая судьба не стоит жизни.       Он знал, что Хван Хёнджин стоит по ту сторону от него, стоял всегда. Пока Минхо видел умирающих, пока почти умирал сам, Хван Хёнджин был тем, кто убивал. И в этом был парадокс. Хван Хёнджин мучился. В кошмарах ему приходила не погибшая мать, а души сотни людей. Они кричали на него, хватались морозными пальцами за щиколотки, тянули за собой в кромешную тьму. А Хван Хёнджин больше не сопротивлялся.       — Господин, пошли, — позвала его Юнхи вновь. Он, оказывается, остановился прямо посреди оживлённого переулка.       Тут было много жилых домов, не самых лучших, но приятных и аккуратных. Людей было много, и когда Минхо качнул головой, приходя в себя после размышлений, он случайно выловил обрывками разговор дам, проходящих мимо.       — Совсем скоро похороны в столице, — сказала одна из них. — В королевской семье траур.       Минхо вновь застыл. Глаза увеличились, и он сам не понял как, но схватился за локоть женщины. Она взвизгнула, и собиралась ударить его за прикосновение, но когда подняла на него свой взгляд, застыла. Из-за своей притягательной внешности он смог не получить по лицу.       — Чьи похороны? — низким голосом спросил Минхо, ощущая как к горлу подступает комками истерика. Только не это, только не это…       — Разве вы не знаете? Об этом говорят уже второй день! — ответила она, немного растеряно хлопая глазами. — В столице пройдут похороны принца.       Ладонь Минхо безвольно упала, и он сделал шаг назад. Дамы, кидая взгляды в его сторону, пошли дальше, называя его сумасшедшим. Юнхи оказалась совсем рядом, и поджала губы. Словно знала это уже давно, но расстроилась лишь сейчас. Она явно слышала как это обсуждают прислуга в поместье. А Минхо ни с кем, кроме неё и не общался.       Сердце сжалось. Он так и застыл, не находя в себе ничего. Он правда думал, что сейчас упадёт на землю и истерично зарыдает. Но он чувствовал лишь мучительную пустоту.       Это из-за болезни? Минхо не было рядом, чтобы забрать его раны. Он умер в страданиях?       Они ведь даже не поговорили в последний раз нормально. Минхо даже не постарался найти решение проблемы, не попытался его спасти. Минхо ведь даже не… коснулся его в последний раз. Не перебросился даже парой слов. Даже если коротких, но важных.       Мир закружился перед глазами, и он ощутил, что его прямо сейчас стошнит. Ноги заболели, руки задрожали.       Хан Джисона больше нет. Как такое может быть? Они…       — Хотите вернёмся? — вдруг подала голос девочка.       Минхо кивнул и сделал шаг вперёд, но не успел сделать второй, как врезался в кого-то. Он резко отшатнулся назад, не сразу понимая, что происходит. Сердце неловко ударилось в рёбра, будто внутри него кто-то потянулся вперёд, а тело среагировало позже. Потому что тень капюшона тёмной мантии не смогла скрыть лица напротив стоящего полностью.       Перед ним стоял Хан Джисон.       Минхо моргнул. Раз. Второй. Словно перед глазами стояла ошибка, фантом, обман зрения.       Тот был таким же — и другим. На лице лёгкая бледность, взгляд — усталый. Одежда незнакомая, помятая, пыльная. Но выражение лица… всё было правильным. Настоящим. Живым. Под глазами синяки стали заметнее, а раны на щеках хоть и были небольшими, но бросались в глаза. Это был Хан Джисон, но он был ещё печальнее, чем до этого. И в нём что-то явно изменилось.       Но камень огромной пустоты упал с плеч Минхо, он невольно вздохнул, чувствуя, как поседел за эти несколько долгих мгновений. Сердце стало забиваться в привычном ритме, он начинал медленно приходить в себя.       Джисон смотрел на него молча. Никакой особенной эмоции. Просто факт: вот он. Стоит перед ним. А воздух между ними был тяжёлым. Рухнувшим. Словно Джисон не может показать взглядом, как он удивлён и рад, но изменившаяся атмосфера говорила за него.       Минхо невольно сжал зубы, чтобы не выдать ни шока, ни облегчения, ни того глупого и злого счастья, которое закололо где-то под рёбрами. Он даже не сразу понял, как неловко дернулся к нему, почти врываясь в пространство между ними, которое вдруг стало невыносимо чужим. Джисон сделал шаг навстречу. Рассматривал несколько мгновений, дабы убедиться в действительности.       Хотя он бы узнал Ли Минхо и в безумии и в смерти.       — Ты тут, — сдержанно сказал Минхо, чуть наклонив голову. Джисон поджал губы вместо ответа, и лишь потому Минхо понял, что всё… ужасно.       — Ты тоже тут, — тихо подал голос Хан. — Я… — он вдруг подавился собственными словами, не продолжая. Только опустил голову, и покачал ей. — Как ты тут оказался?       — А ты? Ты ведь… — он вдруг осекается, не в силах произнести это. — Давай поговорим. Только не здесь, хорошо? — чуть мягче проговорил Ли, заметив расшатанное состояние Джисона. Он опустил капюшон мантии, скрывая Джисона полностью. — Юнхи, пойдём обратно, — он посмотрел на стоящую за спиной девочку. Это имя заставило Хана вскинуть голову, и еле слышно вздохнуть.       Со Юнхи кивнула спустя мгновение. В её умных глазах сверкнуло взрослое осознание, и она пошла вперёд, ведя их к поместью Со. Она ничего не говорила, только молча обернулась несколько раз.       Рука Минхо опустилась вниз, и он призрачно коснулся кончиками пальцев ладони Джисона, чтобы тот двинулся. Нежное, почти неощутимое прикосновение заставило Хана дёрнуться, и он даже в некотором ужасе вцепился в руку Ли, словно чего-то боялся. Минхо лишь сплёл их пальцы, и повёл его за собой.       Хан Джисон явно был не в порядке. В глазах поселилось безумие.       По дороге обратно Со Юнхи и Ли Минхо несколько раз перебросились незначительными предложениями, но каждый раз, когда Джисон слышал чужой голос, отличающийся от голоса Минхо, он почти разрывал кожу ладони Ли своими ногтями. Потоками в душу било чужое сумасшествие и он ощущал, как на сердце становится тяжелее.

***

      — Рассказывай, — мягко потребовал Минхо, усаживая Джисона на собственную кровать. — Почему я сначала слышу, что королевство в трауре из-за твоей смерти, а затем встречаю тебя тут?       Джисон поджимает губы, опуская уголки вниз, и выглядит таким напуганным, что Минхо невольно укладывает ладони на его плечи. В попытках успокоить, и показать, что он здесь. Казалось, в голове Хана был хаос, и он не мог нормально мыслить. Его глаза осматривали каждый угол комнаты Минхо, и его тело потряхивало.       — Мы в поместье Со, тебе не о чём беспокоиться, — почти нежно произносит Минхо, смотря на него сверху вниз. — Тебе больно? Ты поэтому не говоришь?       Джисон, наконец, останавливает свой взгляд на его шее, и спустя несколько мгновений кивает. И потом качает головой.       — Хорошо. Я сейчас заберу раны, — Минхо укладывает ладонь на расцарапанную кожу лица Джисона и закрывает глаза. Знакомое тепло разливается в венах родным золотом, и он невольно улыбается кончиками губ, потому что… он скучал. По этому чувству, по Джисону. И даже если он сейчас не в лучшем состоянии, он попытается ему помочь.       Ран у Джисона много. На руках, на теле — всюду. Минхо без шипений и без слов лишь забирает их себе, только делает это медленно и по одному, чтобы регенерировать сразу, не пачкая собственные одежды.       Джисон смотрит на него, и в один момент, когда в глазах его появляется просвет осознанности, он аккуратно укладывает ладонь на ладонь Минхо. Она ощущается горячей из-за золота, бурлящего в крови. Он так давно не видел этого лица, так давно не чувствовал этого тепла на душе.       Стало спокойнее. Было больно, но не так сильно. Тело перестало дрожать, и он почувствовал сильную усталость в каждом суставе. Он так долго ходил… от так…       — Я не искал тебя, честно, — еле слышно сказал Хан, заставив Минхо застыть и легонько нахмурить брови. — Я не хотел, чтобы ты думал… что я преследую тебя и хочу вновь запереть в замке.       — Даже не думал искать? — спросил Минхо, впервые открывая глаза при использовании дара.       — Нет, — качает головой Джисон.       — А хотел?       Джисон в удивлении вскидывает голову, глядя на возвышающегося Минхо. А затем пожимает плечами.       — Я не хотел видеть тебя, — неожиданно признаётся Джисон. Сердце забивается чаще. Он знает, что не может смотреть в эти глаза. Потому что Эш Сато умер. Умерла Джи Юн. Потому что Минхо больше ни с кем не был так близок, как с ними. Он виноват. Виноват, кажется, перед всем миром. За свою фамилию, за свои собственные грехи. Но больше всего виноват перед йара. И перед всем народом, и перед одним особенным человеком.       Хан Джисон хотел уверить Минхо, что больше не желал ограничивать свободы. Что не искал его для собственной выгоды, что лучше бы… он умер, чем забрал у Ли Минхо самое ценное — его волю.       Но он вновь здесь, льнётся к нему, тянется к его прикосновениям. Плавится под золотом, задыхается теплом. И медленно возвращает сознание в порядок. Когда не так больно, то и не так страшно.       Только души… Джи Юн, Эша Сато, Го Ялла и Акины… они до сих пор преследовали его.       Он видел разорванное в клочья тело Го Ялла в то утро. Его тогда стошнило прямо недалеко у дверей в её покои. Потому что Ли Минхо превратил его в человека. И он пожалел эту девушку, несмотря ни на что. Она умерла в мучениях, хоть всего лишь желала спасти собственную шкуру.       Джисон сам пожелал ей смерти, но… не такой.       Такое воздаяние должно было настигнуть и его. Только во много раз хуже.       — Понятно, — кивает Минхо, ладони не убирая. — А зачем ты умер?       — Чтобы убежать. Как жалко, правда? — невесело усмехается Джисон.       — Да, — вновь кивает Ли. — Очень.       Они молчат. Минхо продолжает забирать его раны, чувствуя лишь как душу обхватывают тёмные пальцы печали. Он знал, что в ту секунду, когда подумал, что потерял Джисона, пришёл к простой мысли: он отсюда уйдёт. И неважно, с телом и душой, либо только душой. Потому что… это конец. Он бы нашёл Эша, и попросил бы взять с собой. Или ушёл бы в одиночестве. И так бы закончилась его история, потому что так просто он бы спрятаться от теней не смог. Наверное, всю жизнь он боролся, чтобы в конце сложить руки самостоятельно.       Минхо считает Джисона жалким за побег. Хотя это Минхо был тем, кто всегда убегал.       — Кто-то знает, что ты жив? — спрашивает Минхо.       — Только друзья. Они помогли когда всё улеглось после смерти Го Ялла…       — Она умерла? — удивлённо перебил его Ли. Джисон застыл.       Минхо не знает? Значит, он не знает совсем ничего? Значит, он может… отмолчаться? Правда? Джисон ведь имеет право… поэтому просто кивает. Минхо распахивает свои глаза, и вздыхает, прося продолжить.       — Так как никто не знал, кто это сделал, отец сходил с ума. И Акина, и Го Ялла. Он искал ещё йара в замке. Восстания в столице тоже участились, боевой дух народа начал спадать. У отца совсем не осталось сил. И тогда… они помогли мне убежать.       Это был тяжёлый выбор для друзей. Они смотрели в его уставшие глаза, и понимали, что эти раны не заживить. Скоро Джисона могла настигнуть смерть. И тогда, Чонин протянул ему точный адрес.       «Это… дом Кая Марди. Отправляйся туда, хорошо?» — сказал Чонин, и Джисон согласился. Он действительно хотел это сделать. Хотя бы перед смертью.       Они нашли свежий труп преступника того же телосложения и роста, что у Джисона, изуродовали его тело хуже, чем было даже тело Го Ялла. И помогли под покровом ночи убежать.       Дорога была долгой, изнуряющей. Он сначала ехал в тележке какого-то торговца, а затем менял их по десять раз, чтобы добраться куда надо. Он совсем не заметил, что дом Кая Марди находится в том же городе, что и поместье Со.       За это время, что Минхо отсутствовал, любое лекарство, любые настои не приносили никакой пользы. Они вовсе не помогали. Поэтому, встретить Ли Минхо сейчас стало его спасением. Хоть он и не был готов к этому, к смерти он был не готов ещё больше.       — А дальше что будешь делать? — спрашивает Минхо.       — Бежать дальше.       — До каких пор?       — Пока не умру, наверное, — пожимает Джисон плечами, и Ли вздыхает.       — Хорошо.       Вновь молчат. Потому что тяжело. Никто из них не ожидал, что придётся думать о будущем. Джисон думал остаться в замке до своего конца, только уже не справлялся. Не мог он терпеть эту атмосферу, до безумия страшился собственного отца, и не хотел видеть, как родина рушится. Потому что она рушилась. Потому что скоро ей должен был наступить конец.       А Ли Минхо заслуживал свободы и покоя.       — Хван Хёнджин… очнулся?       — Нет, — с грустью ответил Джисон. — Он не очнулся. Чонин отослал его с Феликсом обратно. Эмиры не способны помочь королю в подавлении восстаний.       — А отряд Ян Чонина?       — Он пытается, только сам не свой из-за состояния Хёнджина. Восстания принимают сильный оборот, отец теряет рассудок.       — Понятно.       Понятно. Ему всё понятно. Джисон не предложит убежать с ним, Джисон не скажет этих слов.       А Джисон и так винит себя в том, что он ушёл, оставив друзей. Он и так винит себя в смерти невинных людей. Он и так… ненавидит это всё.       Только друзья сказали, что его «смерть» расшатает королевство ещё сильнее, как и самого короля. Может, Хан Куан от тоски остановит войны. Но, конечно, этого не случилось.       — Как ты здесь оказался? — спрашивает он у Минхо, когда тот убирает ладонь с щеки Джисона, и садится рядом.       — Знаешь, я все эти два месяца пытался вспомнить это, — задумчиво начинает Минхо. После разговора с Ханом, его настроение заметно испортилось. — Каждую ночь копался у себя в голове, которая и так ныла после сотрясения. Я просто знал, что разговаривал с Эшем, а затем всё как в тумане. И только несколько ночей назад, я вспомнил, как Тэмми позвала меня и просто вырубила меня, ударив чем-то тяжёлым по голове. Я до сих пор не знаю, кто сказал ей это сделать. Чанбина поймать тут совсем невозможно.       — Тэмми… — нахмурившись произнёс он её имя, и вздохнул. Он вспомнил, как она плакала над телом лучшей подруги, и умоляла не убивать Го Ялла.       Ради чего? Чтобы… убить самой?       Нет, такое невозможно. Джисон только выдумывает от обезумевшего сердца.       — Я пришёл сюда, чтобы встретиться с близким человеком того солдата, который спас меня.       — Ты рассказывал про него, — говорит Минхо. — Это которую он спас из рабства? — Джисон кивает. — Встретился?       — Нет. Сходишь со мной?       Минхо кивает. Конечно.