Забинтованное сердце.

      Он не прочёл письмо полностью, не увидел там всех мыслей Бан Чана насчёт происходящего. Он увидел лишь… Эш Сато…       Дальше перед глазами всё размылось. Они наполнились влагой, а сам Минхо понял, что его трясёт. Хан Джисон назвал имя Эша Сато. Он назвал… имя…       Он нашёл Джисона в саду. Хан игрался с червяками, вылезающими из грязи. Он сидел на корточках и рассматривал их, иногда даже прикасался к ним. Минхо подошёл близко, но Хан, не заметив его, вскрикнул от удивления, когда тот поднял его на ноги, грубо схватив за шиворот.       Джисон немного неловко заходил ногами, пытаясь найти равновесие, и случайно наступил на червячков, которых только что разглядывал.       Несколько секунд он пытался сфокусировать взгляд на Минхо. А когда получилось, чуть выдохнул. Словно боялся, что это кто-то другой.       — Что случилось? — спросил он, заметив слёзы, застывшие в глазах Ли. В душу впились иглы, на задворках сознания заныло от страха.       — Что ты сделал, Хан Джисон? Скажи мне, что ты сделал? — он трясёт его.       И его тон становится началом. Джисон ведь знал, что долго не сможет сдерживать всё с тайне.       Хан Джисон вздрагивает, губы его начинают дрожать, а взгляд цепляется за Минхо, как за что-то единственное, что ещё может спасти его от полного падения в бездну. Он не понимает, о чём тот говорит. Или делает вид, что не понимает. А может — действительно не понимает. Болезнь размывает границы между прошлым и настоящим, между виной и оправданием. Но в лице Минхо — ничего, кроме боли. Настоящей, обжигающей, как раскалённое железо, приложенное к сердцу.       Реальность плывёт перед Джисоном. Отец сказал, что он убил маму. Джи Юн сказала спасти Тэмми. Он спас? А Минхо? Он смог спасти Минхо?       Почему Минхо смотрит на него так, словно ненавидит?       — Я… — Джисон глотает воздух, захлёбывается словами. — Я не…       — Ты ведь знал, как много он значил, — сердце забивается намного быстрее. Минхо тяжело дышит.       Он резко отпускает Хана, и тот отходит на шаг, прижимая руку к груди. Смотрит вниз, будто земля под ногами может укрыть его от этой реальности.       — Я не хотел, — выдавливает он. — Я не должен был…       Джисон хмурится, пытаясь вспомнить, что произошло тогда. Он помнил те чувства, когда Джи Юн упала в руки Эша Сато уже мёртвой, он помнил, как она прижалась своим лбом к его лбу, и попросила его жить. Но разве мог он это позволить себе, когда всё так? Он ведь сам виноват в том, что произошло. С самого начала. Он. Только он.       Он виноват перед Минхо. Он знает это.       — Я не хотел, — снова выдавливает Джисон, и на этот раз слова звучат как из могилы. — Не хотел, Минхо.       Он осекается. Он не думал. Правда. Его мозг — как побитая собака. Скулит, мечется, трясётся, и не отвечает на команды. Мысли разбегаются, как испуганные птицы. Он не понимает, как прожил этот месяц. Кто кормил его? Кто укрывал? Он даже не помнит, как оказался в этом саду. Когда он в последний раз спал? Ему кажется — никогда. Он хочет сесть, но ноги не гнутся. Он хочет дышать, но воздух воняет железом. Железо — это кровь. Кровь на его руках, на полу, на Минхо, на всех. Он трясёт головой.       — Я виноват, — вдруг говорит он. Слишком тихо. — Я сожалею, правда. Перед всеми, — он шепчет. — Перед всеми…       — Ты ведь знал, как много он для меня значил, — повторяет Минхо, голос срывается, и это — не упрёк. Это как обухом по затылку. Он не осуждает больше, он звучит так печально, так тоскливо.       И тогда Джисон… просто ломается.       Он опускается на колени. Медленно, как будто сам не чувствует, что делает. Земля липкая, грязь чавкает под руками. Пальцы цепляются за неё, будто это единственное, за что можно держаться. Взгляд дёргается — вверх, на Минхо, вниз, в землю, в никуда. А затем он просто смотрит на собственные грязные пальцы, на испачкавшиеся одежды. Душа ещё хуже.       — Ненавидь меня, Минхо, — шепчет он, а Минхо застывает. Возвышается над ним, кусая губы до крови. Плачет. Ли Минхо плачет. Тихо, сам не замечает даже, как слёзы текут по щекам.       — Я не… — шепчет Ли. — Не ненавижу тебя, хорошо?       — Почему? — он всхлипывает. Это не плач, но что-то на грани. — Иногда я просыпаюсь… думаю, что это всё не было. Что Джи Юн жива и смеётся. А потом… потом я слышу её, она так громко кричит. Не как человек. Как что-то ломающееся. Словно кто-то когтями рвёт её душу. И это я, Минхо. Я это сделал, — он захлёбывается.       — Джи Юн тоже? — задыхается ужасом Минхо. И Джисон кивает. — Как?       — Закрыла его собой, хоть и знала, что его это не спасёт, — отвечает Хан.       Минхо и так потерявший всё на свете, застывает. Смотрит на Джисона.       Он — всё, что у него осталось. Теперь уже точно. В этом мире для него остался лишь Джисон, который… погибал от болезни.       — Болезнь… — говорит он, словно не себе. — Она у меня не в теле. Не в лёгких, не в крови. Она у меня в голове. Везде. Она шепчет. Постоянно шепчет. Я забываю, что настоящее. Я боюсь, что если ты уйдёшь сейчас, я выдумаю тебя. Я не отличу. И ты, которого я выдумаю, ты будешь меня ненавидеть. Как ненавидел в самом начале, — Джисон вздыхает. — Я не смог.       Он снова смотрит на Минхо. И в глазах — не просьба о прощении, не надежда. Там пусто. Только боль. Как у зверя, которому перебили лапы, и он даже не понимает, почему. Он ведь не давит на жалость, он просто понимает, что долго не протянет. И признаётся. Словно изливает душу перед смертью. Извиняется перед Минхо, просит понять, или ненавидеть так, что душа Джисона никогда упокоится.       Минхо всё ещё стоит. Он дышит неровно, трясёт головой, будто отмахиваясь от того, что слышит. Потому что слышать это — значит признать, что Джисон умирает. Не телом — душой. Что он гниёт внутри. И Минхо ничего не может сделать.       Эш Сато умер. Мун Джи Юна умерла. Но Джисон жив. И он должен жить, иначе… это всё. Минхо правда потеряет то, что получил, отдав всё.       — Ты никого не спас, Джисон, — говорит дрожащим голосом Минхо. — Но постарайся спасти себя. Не валяйся у моих ног, не будь таким жалким.       — Не справлюсь, — признаётся Хан. — И я действительно жалею о том, что такой жалкий для тебя. Для всех. Для себя самого…       Он вдруг осекается. Он раньше никогда бы не упал на колени перед йара.       Но Минхо… он ведь сначала его Минхо, а затем уже один из йара. Он столько сделал для него, от многого пришлось ему отказаться ради Джисона. Гордости больше нет места, гордость растоптана и удушена. Гордости нет места в искренне бьющемся сердце.       Джисон протянул слабые руки вперёд, и схватился за кончики пальцев ладони Минхо. Одна рука соскользнула, а вторая вцепилась сильнее. Он фыркнул носом, вбирая побольше воздуха в лёгкие.       — Ты меня отпустишь? — спрашивает Минхо. Джисон качает головой. — Отпусти меня. Обратно. Я хочу уйти.       Джисон не отвечает сразу. Его пальцы всё ещё дрожат, но не отпускают. Ладонь Минхо под его рукой — живая, тёплая, настоящая. Её не придумал бред, не вылепил сон, не подсунула память. Это — он. Его Минхо. Тот, кто ещё смотрит на него как на человека, а не как на чудовище. Хотя он и совершил много ошибок.       Минхо смотрит вниз. На него. На жалкий, осевший силуэт бывшего принца, некогда жестокого и упрямого, а теперь — рваного, как старая ткань. И всё равно — своего. Минхо мог бы сейчас уйти. Уйти и больше не вернуться, позволить этой истории закончиться где-то в грязи, в безмолвии, под сломанным небом.       Джисон всё ещё не отпускает. Пальцы сжимаются, будто удерживая не руку, а саму реальность. Минхо чувствует: этот захват не физический, он весь из изломанных слов, из слёз, что так и не пролились, из боли, которая застыла в венах льдом и не растает, пока кто-то не дотронется до неё по-настоящему.       Минхо говорит вновь:       — Отпусти.       Но в голосе нет ни твердости, ни злости. Он не приказывает. Он просит — почти шёпотом. Почти как будто не про пальцы, что держат его, а про что-то внутри. Про то, что сжалось, будто в петле.       Джисон не отвечает. Он смотрит, не мигая. Пальцы не ослабляют хватки. Словно не расслышал. Или услышал слишком хорошо. Ли смотрит вниз. Там, где их руки. Где кожа к коже. Где кто-то дрожал. Только непонятно, кто именно — Джисон или он сам. Или они оба.       — Я ведь попросил, — выдыхает Минхо. Но его дыхание не уверенное.       — А я услышал, — наконец отвечает Джисон. Голос у него низкий, будто прорезан ножом. Ни жалобы. Ни вины. Только странное знание — будто он уже знает, что его осудят, но всё равно остался. — Я знал всё. Знал, что Эш Сато был тебе другом… знал, но всё равно не нашёл в себе сил назвать отцу твоё имя.       Минхо вздрагивает. Он будто вот-вот снова сорвётся — не с места, а с себя. Но не срывается. Только трясёт головой вновь. Медленно, как уставший от вопроса человек. Он не знает, что именно говорит этим движением. Может, «ты дурак». Может, «я слабый». А может, «останься, но я не скажу этого».       Джисон сглатывает. На мгновение кажется, что сейчас отпустит. Но рука остаётся.       — Пусти, Джисон, — тихо. Без угроз. Без усталости. Даже не про руку. Про что-то глубже. — Ты ведь знал, что я захочу уйти, — сказал он. Почти констатация. Ни обиды. Ни упрёка.       — Надеялся, что задержишься, — тихо отозвался Джисон. И посмотрел не в глаза, а туда, где рука Минхо чуть дрогнула. — Надеялся, что хоть на немного.       Тишина зависла между ними. Минхо смотрел вниз, на землю, где мягко лежала тень — длинная, чужая, перекошенная.       — Я не хотел держать, — тихо произнёс Джисон. — Просто рука осталась. Привычка.       Минхо кивнул. Без понимания. Или с пониманием слишком глубоким, чтобы дать ему имя.       — Это не ты меня держишь, — сказал он. — Это я сам не ухожу.       Они сталкиваются взглядами. Джисон невольно вздыхает.       — И не уйдёшь? — с горькой надеждой спрашивает он. Минхо сглатывает. Он ненавидит весь мир, но любит мир. Но может ли он также ненавидеть Джисона?       Нет…       — Нет. Не уйду.       Он садится напротив на колени, и легонько притягивает Джисона к себе. Тот медленно, словно боится, словно считает себя недостойным, тянется вперёд. Когда голова касается плеча Минхо, он словно обезумевший, хватается пальцами за его одежды на спине.       — Спасибо. Прости. Спасибо… прости, — шепчет он.       Он не отвечает. Просто гладит его по спине — медленно, как будто учится заново, вспоминая: вот здесь — живой, вот здесь — дышит, вот здесь — не призрак. И Джисон дрожит под его руками, в его объятиях. Минхо вздыхает, когда понимает, что слышит всхлипы отчаяния.       Хан Джисон плачет. Он действительно плачет.       Сначала это почти не слышно — лишь будто дыхание сбилось, будто холод пронзил кожу. Но потом оно становится явным: рваные вдохи, неравномерные, словно что-то внутри разламывается и выходит наружу. Он, упрямый, гордый, отравленный собственной болезнью, потом — собственной виной, наконец сдался. Не перед миром, не перед собой даже. Перед Минхо.       Ли чуть сильнее обнимает его, пока дрожь не стихает. И пока сердце Хана бьётся с каждой секундой всё медленнее — не от слабости, а потому что впервые за долгое время не страшно.       Минхо целует его в висок. Легко, будто извиняясь за все разрывы, за всё, что им пришлось пережить. Будто он виноват в этом. Джисон закрывает глаза. И впервые за много дней его веки не обжигает бред, становится легче дышать во тьме.       Минхо целует вновь в висок, на этот раз извиняясь за то, что заставил того так волноваться и вспоминать о произошедшем.       Он ведь тоже потерял близкого человека. Он ведь тоже… винил себя. Он ведь тоже умирал. Даже сейчас, в объятиях Минхо, он ведь умирал.       — Прости, — шепчет Джисон ещё раз. Почти беззвучно.       А Минхо не отвечает. Долго молчит, долго обнимает. И проходит много времени, когда он говорит:       — Всё в порядке.       И они оба знают, что это не так. Но душу всё равно теплит и успокаивает.

***

      — Давай убежим, — предлагает Джисон. Они так и сидят на земле, обнимая друг друга.       — Куда? — спрашивает Минхо, невольно ощущая улыбку на губах. Призрачную, но улыбку.       — Куда захочешь ты.       — А если я захочу на край света? — Минхо перебирает шёлковые пряди волос Джисона, уложив подбородок ему на плечо. Джисон, повторивший его позу, делает то же самое. Пропускает между пальцами волосы намного светлее его собственных.       — Край света, значит, край света.       Минхо тихо смеётся, не разжимая объятий. Его голос будто касается кожи — такой же тёплый, будто не бывает больше зим. Только Джисон не считает этот смех весёлым. Он знает — там прячется усталость. Но сейчас усталость — это не враг. Это как раз то, что делает их честными.       — Я не верю тебе, — говорит Минхо, ни капли не обвиняя.       — И не надо, — спокойно отвечает Джисон. — Ты пойдёшь, а я пойду за тобой.       — Ты ведь никогда не бросишь друзей, — мягко утверждает Минхо, а Хан лишь утвердительно мычит.       — Хочу притвориться, будто всё по-другому.       — А как бы ты хотел? — спрашивает Ли, и задерживает дыхание. Словно это не просто глупый вопрос, словно они не притворяются глупцами, словно не слышат, как сердца бьются в один такт. Словно не знают, что завтра может не наступить.       — Я хотел бы быть здоровым, — признаётся Джисон. — Чтобы болезнь не мучила меня. И чтобы друзей она не мучила, — он звучит печально. — И хотел бы, чтобы отца не стало. И чтобы Джи Юн была жива.       Его голос дрожит, и несколько слезинок стекают по щекам. Минхо этих слёз не видит, но чувствует их, и сильнее обнимает его.       — Может, в другой жизни.       И Джисон не говорит ему, что в другие жизни не верит совсем.       Минхо на его молчаливый ответ не настораживается, только чуть выпутывается из чужих цепких рук, желая заглянуть ему в лицо. Минхо обнимает ладонями щёки Джисона, и заплаканные глаза Хана с удивлением замирают от нежности в чужом взгляде.       Это не просто прощение, это не просто извинения, это не просто вина, обида. Это что-то другое, это то, что заменяет воздух Джисону сейчас. Это простое, но трепетное «я здесь». И Хан, если бы у него остались слёзы, вновь бы дал им волю. Потому что он не достоин такого, он не достоин прощения, любви, и этого взгляда не достоин.       Голова вновь забивается страхами, ненавистью к себе самому. Корху знает, как в такие моменты хвататься за его слабость, мучить его. Чтобы он забыл всё, даже своё имя, только не собственные ошибки, только не собственные и чужие боли. Он умрёт… он убьёт себя. Он не может вот так жить, зная, как много забрал у Минхо, взамен отдавая лишь своё слабое и никчёмное сердце… он…       — Не думай о глупостях, — мягко перебивает он его мысли. Джисон поджимает губы, прикрывая глаза. Внутри головы всё перемешалось, и только голос Минхо приводит в чувство. — Не думай вообще. Ни к чему хорошему ни разу не приводили твои думы, — тихо усмехается он. Джисон невольно улыбается в ответ. Искренне, но грустно. Он по-другому пока не способен.       — Хорошо, — шепчет Хан.       Минхо смотрит на него несколько секунд, а затем тянется вперёд. Совсем чуточку: кончиком носа касается его щеки, затем оставляет еле ощутимый поцелуй там же. Джисон задерживает дыхание.       Губы Минхо касаются его подбородка, другой щеки, лба, кончика носа, век, и только в конце он находит чужие губы. Легонько прижимается, почти призрачно, но так тепло, так легко. Никакой пылкости, только обещание, только душа к душе. Только просьба.       «Давай простим друг друга».       Но Джисон не считает Минхо виноватым хоть в чём-то. И даже если… даже если бы он ушёл, Джисон бы отпустил его. Потому что он должен. Он знает, что он должен.       Минхо отстраняется, и вновь крепко обнимает Хана.       — Если всё закончится, чего ты хочешь после? — спрашивает Минхо.       — Чтобы ты остался со мной. Кажется, я разучился дышать без тебя, — признаётся Хан. Утыкается носом ему в шею, вдыхая уже родной запах вечно удивительно тёплой кожи.       «Тобой дышу… тобой и задыхаюсь», — думает Джисон. А Ли словно слышит его, укладывая ладонь ему на голову.       — Куда же я уйду? — вздыхает Минхо. — Останусь.

***

      От: Ян Чонина.       Для: —       «Второго брата прошу не волноваться насчёт того, что я напишу дальше.       Находясь сейчас далеко от вас, я понимаю, что сдерживать эти тайны в сердце больше не способен. Если судьба даст мне возможность когда-то вновь увидеться с вами всеми вместе, как раньше, я готов извиняться. И готов делать это сколько угодно, пока сам не пойму, что вы действительно смогли меня простить. Из-за меня наше королевство потеряло силы бороться, я был тем, кто поднимал те восстания, я был тем, из-за кого Хёнджин сейчас в таком состоянии.       Я думал, что веду королевство к освобождению, но с самого начала построил неправильный путь, по которому повёл огромное количество людей. Людей, которые верили в меня и верили мне.       На нас наступают Бозлар, они уничтожат столицу. Возможно, когда это письмо дойдёт до тебя, у нас останется только день. Мы все сгорим в огне, если повезёт. Разве ты веришь в то, что Бозлар так легко нас убьют?       Со Чанбин оповестил меня о том, что ты нашёл йара. И хорошо, я рад. Он ведь поможет тебе так, как никто из нас не мог помочь.       Я знал, что ты теряешь рассудок от чувства вины, и знал, что спасти тебя сможет только Ли Минхо.       Прости, что я тебе солгал. Я с самого начала наставлял тебя назвать имя второго йара, чтобы у меня было время вывезти твоего йара из замка. Твоё здоровье для меня было важнее жизней йара и Мун Джи Юн, хоть смерть Юнны опечалила меня. Я не думал, что она захочет умереть там вместе с ним.       Ложь состояла также в том, что я дал тебе не тот адрес дома солдата, который спас тебя. И я сам предложил тебе убежать, хотя до этого был против, ведь думал, что в бегах опаснее. Я просто…       Хотел, чтобы ты нашёл йара. Чтобы ты нашёл покой.       Не возвращайся, хотя ты меня не послушаешься.       Если я умру, позаботься о Хёнджине. Ты бы в любом случае это сделал.       И не вини себя, хорошо? Вини меня.       До свидания, брат. Надеюсь, мы не прощаемся».