Забинтованное сердце.

      — Почему вы не хотите меня слушать? — сквозь зубы шипит Ян Чонин. Напротив стоят друзья: Ким Сынмин, Ли Феликс, Бан Чан. Он сжимает кулаки, хмурит брови и готов кричать. Кусаться, драться, толкаться. Прямо сейчас он напоминает друзьям того самого ребёнка, который всегда убегал от них. Который ругался попросту, был наглым и избалованным, но всё равно милым. — Я ведь сказал… сказал вам уйти!       — А с каких пор мы беспрекословно тебя слушаемся? — фыркает Бан Чан, скрестивший руки на груди. Он поднимает одну бровь, всем своим видом показывая, как прямо сейчас хочет потискать младшего за щёки и поиздеваться над ним. — Старший тут я, если я верно помню.       — Верно помнишь, — поддакивает ему Ким Сынмин. — Он верно помнит, Ян Чонин, а ты, кажется, забыл. Можешь хоть королём стать, но мы всё равно останемся твоими старшими.       — Но королём тебе лучше не становиться, — подаёт голос Ли Феликс. — Мы тогда будем все обречены. Ты всё королевство бросишь на колени перед Хёнджином, — незлобно смеётся он.       Пыл Чонин не спадает, но он опускает глаза в пол, пытаясь взять себя в руки. Он попросил друзей спрятаться, потому что знал о том… что скоро произойдёт. Он думает о том, как сказал Бан Чану увезти и Сынмина, и Феликса. Они бы смогли, они бы точно успели.       Если с ними что-то случится, то Ян Чонин попросту не будет знать, что ему делать. Разве сможет он бороться дальше?       Вдруг вокруг становится светлее. Они больше не находятся в тёмном коридоре королевского замка. Все и вовсе пропали. Чонин оказался один вокруг высоких могущественных гор. И он знал — за горами море. За горами — свобода. Он осматривается, задержав дыхание.       Он даже может поверить, что совсем скоро в лицо ударит тёплый и нежный ветер. Но ничего этого нет. Горы не шепчут, море не зовёт. Но безоблачное небо, которого касаются концы великих гор, кажется таким родным.       Дар Бан Чана. Иллюзии.       — Не делай так, — говорит Чонин, вздыхая. — Убери это, брат…       — Приди в себя и поговорим, — мягко отвечает Чан. Его голос слышится совсем рядом, но Ян не видит его. — Мы все решили остаться. Думаешь, ты один такой безрассудный? Это ты был тем, кто убегал от нас. А мы ведь всегда тебя догоняли.       В глазах щиплет, но слёз нет. Становится тяжело дышать. Он редко возвращается к воспоминаниям, но на мгновение ощущает руки Хёнджина, которые обнимают сзади, и его громкий голос, который ругает.       «Не убегай».       Ян Чонин учился не убегать, и сейчас всё привело к тому, что он почти умолял друзей уйти. Потому что сам убежать больше не мог.       — Если ты останешься тут один, ты наконец станешь счастлив? — на этот вопрос от старшего брата Ян Чонин находит силы лишь покачать головой. — И мы не будем, знаешь? Посмотри вокруг, тебе нравится то, что ты видишь?       Чонин поднимает глаза — картина меняется. Всё вокруг горит. Столица скоро падёт. И он один, совершенно один. Друзей нет рядом, и Чана голоса не было больше слышно. Нет, Чонину совсем не нравится.       Он так привык разбираться со всем в одиночку, но сейчас сердце отчего-то смягчилось. Может, это называлось страхом. Может, Чонин попросту чувствовал возможность скорой гибели. Собственной. И хотел просто… чтобы они были рядом. Хотя бы в последний раз. Хотя бы сейчас.       — Нет. Не нравится, — шёпотом отвечает Ян.       Чан не отвечает. Внутри вниз тянется сжатое сердце. Чонин впивается ногтями в кожу ладони: грубую, и в мозолях от оружия. Быть так долго сильным, чтобы сломаться в самый важный момент.       — Не нравится! — громче говорит он.       — Вот и хорошо, — голос Чана возвращается, как будто прорастает сквозь пепел. — Тогда не делай того, о чём пожалеешь.       Картина снова меняется. Пламя исчезает. Он снова в коридоре, а напротив стоят трое друзей. Бан Чан опустил руки, и в его глазах нет больше иронии — только тишина, понимание и решимость. Феликс слегка улыбается, почти сдержанно. Сынмин смотрит с нежностью и грустью.       Друзья. Он в пламени даже если гореть будет, с ним будут рядом они.       — Мне жаль, — удивительно мягко произносит он.       — А нам — нет, — отвечает ему Чан, и делает несколько шагов вперёд, проходя мимо Чонина. — Идём, скоро наступление. Будем защищать мнимый дом, — взмахивает он рукой.

***

      «Я пойду, Хёнджин. Не тоскуй. Хотя нет, тоскуй. Вспоминай меня, печалься обо мне. Слёзы… не обязательно лить, но если захочешь, то я не против. Если честно, мне хочется и многое сказать тебе, но словно всё уже было сказано. Когда мы кричали, когда злились, когда улыбались друг другу — всё ведь было искренне. Какие тайны и обиды могут быть, когда весь мир — главный враг нам? Хотя, мне кажется, тебе стоит позже извиниться передо мной за некоторые слова, которые ты мне сказал. Неважно, скажешь ли ты это мне в лицо, в холодный камень моего надгробия, но скажи. Даже если тебе будет сложно. А я в ответ не прощу тебя. Чтобы ты долго извинялся, чтобы ты узнал, как меня обидел. Хотя, на самом деле, наверное, я знал, что ты простой идиот, который говорит, и затем только думает. Наверное, я простил тебя очень давно. Наверное, я даже не обижался. Ты главное приди в себя, я обещаю больше никогда не спорить с тобой. Хоть мне и приносило это удовольствие. Просто ты существовал — и мне уже было хорошо. Странно, я хочу признаться тебе кое в чём, словно маленький ребёнок. Видимо, я действительно скоро умру», — родной голос эхом отдаётся в пустой темноте. Он тише грозы, тише ливня, но его слышно так хорошо.       — Признайся, — шепчет Хёнджин, сидя углу и обняв себя за колени. — Не умирай, пока не признаешься.       «Не буду признаваться, вдруг вернусь, и странно как-то будет», — продолжает голос, словно способен слышать Хёнджина.       — Вернись…       Голос дрожит, как и тело: оно слабое, почти сдавшееся. А душа будто держится на тончайшей нити — из вины, из страха, из любви, которую так долго нельзя было назвать, и сейчас казалась она слишком далёкой. Хёнджин прижимает лоб к коленям, дыхание сбивается, но он не плачет. Слёзы были бы облегчением. А это — тяжесть, застывшая в груди, не дающая дышать.       «Мы будем в пламени, возможно, утонем в крови. Я возьму меч, с тем же лотосом, что и на твоих двух мечах… со мной будут твои родители, подарившие мне его. И буду бороться. Потому что виноват. Особенно перед тобой».       — Не виноват, ты не виноват, — качает он головой, словно в бреду. — Прости меня. Прости, молю тебя.       «Я делал всё для тебя. Может быть, для нас. Но я не справился, и теперь все в опасности. Но я… доведу это дело до конца».       Тишина вокруг не звенит, она — наполнена: ожиданием, памятью, тенью слов. Ян Чонин молчит.       Хван Хёнджин призрачно ощущает чужую холодную ладонь, обхватившую его ладонь — это то, что чувствует его истинное тело, его никчёмное тело. Это заставляет его невольно дёрнуться. Он так давно не ощущал прикосновений, он так на самом деле скучал по этому.       «Бозлар смогли успешно продвинуться через наши земли, потому что мой глупый план действительно сработал. Киёхи больше не хотят бороться. Я всюду нёс идею опустить руки и сдаться. К счастью, они не разрушали те города, через которые проходили без сопротивления. Потому что они хотят уничтожить серое сердце королевства. Когда они будут тут, ты уже уедешь далеко. Не обижайся. Или обижайся. Без разницы. Главное, будь в безопасности. Мне ещё и за тебя там волноваться».       — Я знаю, что ты делал всё это. Я слышал тебя, слышал ту слугу, слышал всё. Но я не злюсь. Не злюсь, правда.       «Не злись. Мне сказали, ты меня слышишь. Если это так, то знай, что ты идиот, и я тоже идиот, ведь люблю…»       Ян Чонин не договорил. Вошли люди, которые сказали ему, что уже время. Время прощаться.       «До свидания, командир Хван. Пока, Хёнджин», — шепчет Ян Чонин. Этот шёпот отдаётся дрожью в душе, и Хёнджин поднимает голову, вглядываясь во тьму вокруг.       Звук ливня утихает.

***

      Людей в столице осталось не так много. Хоть король Хан и не желал поднимать тревоги, всё равно не смог сделать ничего, когда гаровулы под предводительством Ян Чонина стали эвакуировать женщин, детей и стариков. Вскоре, к гаровулам присоединился отряд «Эмиры», которые верно служили командиру Яну.       Хан Куан из-за того, что многие ближние перешли на сторону Чонина, узнал о наступлении Бозлар поздно. Ему оставалось лишь защищать собственную шкуру, чего бы ему это не стоило.       Привело всё к тому, что все силы были отправлены на его охрану. Столица тонула в пламени.       Лезвия оружий звенели, ударяясь друг о друга. Народ Бозлар отличался сильными, крепкими телами. Тяжело было им противостоять.       Пламя пожирало дома, будто было живым, голодным зверем, вырвавшимся из цепей. Крыши трещали и рушились, словно сдаваясь под тяжестью гнева небес. Воздух стал тяжёлым, гудящим — он больше не был пригоден для дыхания. Он был наполнен гарью, криками и смертью.       По улицам столицы неслись люди, не находя места, находя смерть. Кто-то ещё дышал, кто-то кричал, кто-то — уже нет. Люди с обожжённой кожей, с окровавленными лицами пытались вытащить детей из-под обломков, из развалин, из огня. Но не все дети отзывались. Женщине, которая пыталась вытащить ребёнка, спустя несколько мгновений перерезали горло. Ребёнка раздавило.       Эмирам приходилось сражаться прямо на улицах, перепрыгивая через трупы и уклоняясь от летящих стрел. Гаровулы держали левый фланг, но даже они, опытные и хладнокровные, не скрывали озверения в глазах — враг шёл не для победы, а для истребления. Народ Бозлар, с их мощными телами и грубыми ударами, ломал рёбра с одного маха. Они не щадили никого. Ни женщин, ни стариков, ни тех, кто поднимал руки в мольбе. Ни младенцев.       На главной улице девочка лет пяти лежала без движения. Её глаза были открыты, словно она всё ещё смотрела в небо, где, как она верила, есть место без боли. Рядом валялась кукла с оторванной рукой, сгоревшая наполовину.       Кто-то из выживших прятался в храмах, но даже там Бозлар врывались без страха. Святость не останавливала их. Осквернялись алтари, кровью покрывались стены.       С вершины башни наблюдал Чонин, раненый, с окровавленным плечом. Он сжимал меч и не мог отвести глаз от города, который должен был спасти. От города, что горел. От города, что он не защитил.       — Они… не все успели, — произнёс стоявший рядом Сынмин, голос его был сорван. Он только что оттащил мальчика лет десяти из-под арки, рухнувшей сразу после. Тот вцепился в руку Кима, не желая отпускать. Казалось, это было его спасением.       Башня дрожала. Где-то внизу обвалился пролёт, и вглубь ушли обломки вместе с телами нескольких бойцов. Снизу доносился рёв — не человеческий, звериный. Сынмин и Чонин вцепились за низкую стенку, которая не позволила им повалиться, и быстро переглянулись. Здесь они оказались, когда убегали от захватчиков. Из-за дара Сынмина, его захотели убить тут же. Вокруг лежали трупы людей, которым просто взорвало головы из-за дара Кима.       Проникая в чужую голову, он мог одними мыслями устроить там такой хаос, что мозг не выдерживал и разрушал сам себя.       Сынмин держал мальчика за руку. Он почти не дышал от страха. Лицо ребёнка было испачкано сажей, подбородок дрожал. Он не плакал — слёзы уже закончились.       — Мы не успеем спуститься, — выдохнул Сынмин, бросив быстрый взгляд вниз. — Их слишком много.       Чонин стоял у самого края, рана на плече уже не просто пульсировала — она горела, как будто туда вонзили раскалённое железо. Но он не отступал. Его меч был в крови, ладонь соскальзывали по рукояти, но пальцы не разжимались. Он слышал шаги. Тяжёлые. За ними пришли.       Тишина. Потом первый топот. Второй. Третий. Глухой удар в створку, и двери распахиваются с грохотом. В башню врываются трое — огромные, будто вырубленные из камня, с топорами и булавами. Их глаза не выражают ничего, кроме жажды крови.       — Назад, — говорит он Сынмину, даже не оборачиваясь.       Ким послушно ступает назад, пряча за спиной мальчика.       Один врывается первым — и Чонин, не медля ни секунды, уходит в сторону, уклоняясь от топора, что с грохотом врезается в каменный пол. В следующую долю секунды Чонин врезается плечом в воина, выводя того из равновесия, и с хлёстким, почти хищным движением проводит мечом по горлу. Хлынувшая кровь бьёт фонтаном, и первый уже мёртв.       Один из них бросает булаву — Чонин пригибается, оружие проламывает стену позади. Второй уже идёт в лобовую, без раздумий.       Ян бросает взгляд туда, где стоят Сынмин и мальчик. На тех никто не нацелен. Всех сейчас больше волнует жестокий холоднокровный боец с одним оружием.       Чонин не даёт себе времени думать. Его движения — отточенные, уверенные. Он разворачивается, ловит запястье противника, с силой разворачивает тело и вонзает клинок под рёбра. Второй вскрик, затем захрипевший выдох. Противник валится, заваливаясь телом в пыль. Чонину не привыкать убивать, но тут он впервые защищает что-то важное. Он сражается так, ведь ему есть что терять.       Оставшийся ожесточён. Он несётся вперёд, словно не человек, а зверь, — с разбега, с рёвом, вымахивая своей булавой, словно хочет снести Чонина вместе со всей башней.       Но Ян не двигается до последней секунды. И только когда враг оказывается в шаге — отступает на полшага вправо, уводя вес тела в сторону. Противник не успевает остановиться, и летит вниз. Даже в этой суматохе Чонин способен выловить звук удара тяжёлого человеческого тела об землю.       Чонин выпрямляется. Взгляд его тяжёл, дыхание — резкое, как у зверя после погони. На лице кровь — не его, чужая. Он даже не замечает её. Только замирает на секунду, вслушиваясь: не идёт ли кто ещё?       Сынмин наблюдает за ним, затаив дыхание. Удивление и страх в его глазах смешались с чем-то другим — глубинным доверием.       — Всё? — осторожно спрашивает он.       Чонин медленно поворачивается к ним, взгляд смягчается. Он кивает.       — Пока что. Спускаемся вниз. Я прикрою.       Сынмин поднимает мальчика на руки. Тот прячет лицо у него на плече. Чонин идёт первым. Шаги его — бесшумные, как у хищника. Он знает, на что способен прямо сейчас, дабы защитить их.       Спускаясь по полуразрушенной винтовой лестнице, они слышали каждый треск, каждый обвал за стенами. Башня дрожала, будто её вот-вот разорвёт изнутри. Воздух стал густым от копоти — каждый вдох обжигал, как глоток огня.       — Осторожно, — бросает Чонин, придерживая друга за локоть, чтобы тот мог пройти, не рискуя сорваться в пустоту. Мальчик у него на руках больше не дрожал. Он просто молчал. Маленькое, истощённое тело будто смирилось. — Где старший брат и Феликс? Ты видел их?       — Они были рядом, когда я видел их в последний раз, — быстро отвечает Сынмин. — Тебе нужно к Чану, ты ранен.       — Ему не до меня, — качает головой Чонин. — Они были в порядке?       — Да… думаю, да.       — Хорошо.       — Командир, сзади!       Чей-то крик заставляет его обернуться. Благодаря подчинённому, он успевает выставить меч перед собой, не позволяя нападающему ударить по голове тяжёлой булавой. Он почувствовал ужасную боль в плече, когда помог одной руке другой удержать над собой противника. Резкая боль отозвалась во всём теле.       Ногами он ударяет мужчину в живот со всей силы, отчего тот валится на колени, и с почти животным рыком отрубает его голову.       Гаровулы с несколькими эмирами встают рядом, готовясь напасть на бегущих к ним врагов.       Он быстро поворачивается к Сынмину, и кричит:       — Уходи!       — А ты? — с сомнением и тревогой спрашивает он. — Я ведь могу помочь!       — Уходи, уведи мальчика, — торопит его Чонин. Сынмин поджимает губы, крепче обнимает ребёнка, и кивает.       — Командир Ян, их намного больше, — Эйлит, та самая девушка, которую Хёнджин спас, прикрыв собой. — Что прикажете делать?       — Один приказ: убивать.       — Командир Ян… — она крепче сжимает меч в руках, и вдруг улыбается. Хоть и не широко, а еле заметно, но Чонин эту улыбку — нежную, слабую и грустную — чувствует. — Если я здесь умру, передайте моему командиру, что мне жаль. Скажите, что я, как и остальные эмиры, готовы…       — Сама и скажешь, — чуть резко перебивает он её, и девушка только кивает.       Эйлит во время борьбы кажется расслабленной, хоть и заметно, как она взволнованно кусает нижнюю губу, когда её ранят. Она несколько раз прикрывает спину Ян Чонину. Большие глаза сверкают яркой жизнью, когда она забирает чужие. Ни капли сомнения в собственных действиях.       В один момент её валят на землю, и пытаются лезвием длинного меча проткнуть сердце, но она прижав к груди руки, начинает катиться в сторону. Враг продолжает свои попытки убить её.       Ян Чонин замечает это, и сразу с особой жестокостью выхватывает из рук недалеко стоящего нападающего стрелу, которую он натягивал, дабы попасть в одного из гаровулов. Стрела через секунду оказывается в шее этого мужчины, и Чонин также забирает лук.       Плечо ужасно болит, когда он натягивает стрелу на тетиву. Хмурит брови, сжимает зубы, но не может поступить по-другому.       Хван Хёнджин на грани смерти. Он в таком состоянии, потому что спас эту девушку.       Ян Чонин не может позволить его жертве быть бессмысленной.       Стрела попадает ровно в цель. Враг падает на землю, а девушка вскакивает на ноги.       Эйлит смотрит на Ян Чонина и благодарно кивает. Чонин отворачивается, бросает на землю лук. Больше не прикоснётся.

***

      Ли Феликс помогает мирным жителям столицы выбираться из-под завалов вместе с Бан Чаном. Пока старший вытаскивает людей, Ли Феликс один защищает их от врагов. Он просто касается нападающего, и его полностью обвивает толстая ледяная корка, а затем толкает его. Человек ломается, как морозная фигурка. Это отбирает много сил, но очень быстро спасает в ситуации.       Бан Чан уводит в первую очередь детей и женщин. Они все доверчиво цепляются за него, благодарят и умоляют. Называют его спасителем, единственным добродетелем.       Тот, к счастью, никак не ранен. Феликса же кто-то успел задеть кинжалом. Бок горел, но это было не так страшно. Он хорошо справлялся со своей задачей — защищать Чана, пока тот защищал остальных.       Они почти не разговаривали, лишь перебрасывались какими-то словами. Казалось, всё происходит слишком быстро.       В их сердцах не было страха. Лишь капелька страха. Феликс волновался за друзей, а Бан Чан и за друзей, и за всех, кто не успел выбраться из города.       — Старший брат! — кричит Феликс, ледяным копьём пронзая грудь врага, который почти добрался до женщины, стоящей за его спиной.       Он оборачивается к Чану, который в этот момент вытаскивает ребёнка из-под рухнувшей балки. Лицо старшего покрыто копотью и потом, но он продолжает, как будто всё это — его единственная цель. Как будто боль, паника и разруха легли ему на сердце. Он проходит через эти потери вместе со всеми этими людьми. Он слышит плач этой женщины, которая молит вытащить ребёнка.       Бан Чан, весь в поту и копоти, продолжает трясущимися, но сильными руками спасать свой народ от смерти.       Он стоит на ногах ради них.       Феликс, который лишь на мгновение остановился, дабы проверить, в порядке ли Бан Чан, с ужасом отмечает, что… всё стало намного хуже.       — Мы не успеваем! Их слишком много! — кричит Феликс. Рука дрожит, силы почти на исходе. Он начинает замерзать изнутри от собственного дара.       — Феликс… — настороженно говорит Чан, выпрямляясь, и передавая матери ребёнка. — Осторожно!       Ли едва успевает взмахнуть ладонью, посылая в нападающего ледяные иглы. Тот падает на землю, уже мёртвый. Его оружие падает к ногам Феликса.       Ли Феликс замечает, как за спиной Бан Чана появляется враг, готовящийся напасть. Он никак не реагирует, потому что любое использование дара может оказаться опасным для Чана.       Он так и застывает, чувствуя отвратительный страх, поднимающийся вверх к горлу. Все звуки внезапно пропадают. Ноги трясутся. Он не справился. Он не справился… не…       В этот момент, совсем неожиданно, из соседнего разрушенного переулка вылетает деревянная повозка — перекошенная, как будто сама на грани смерти. Лошадь скачет так, словно сама боится этого места, и поскорее хочет отсюда выбраться.       Повозка с диким шумом идёт прямо на них. Внутри неё всё звенит, кряхтит, и кричит…?       — Прочь с дороги! — знакомый голос не пытается казаться героическим. Феликс резко вздрагивает, смотря в сторону летящей на них лошади. Даже противник застыл от этого крика… с акцентом. — Вы, киёхи, все такие медленные и тупые?! Прочь! — голова Минхо высовывается справа от повозки, и он смотрит на ошеломлённого Ли. — О, морозная принцесса, давно не виделись! — он даже нагло машет ему.       — Йара? — удивлённо хлопает глазами Феликс и тут же отпрыгивает в сторону. Повозка чудом не сбивает его. Она врезается в стену дома, когда лошадь делает резкий поворот в сторону. Из неё, громко ругаясь, выскакивают два человека.       Вторым человеком оказывается Джисон. Он выглядит намного лучше, чем когда его отправляли в путь — живее, чем прежде.       Открывшаяся картина так удивила всех, кто был рядом, что здесь на время все остановились. Этим воспользовался Хан Джисон. В руках он крепко сжимал арбалет.       Джисон, дрожа, но целясь из арбалета, сбивает врага. Стрела застревает в шее, поваливая его на землю.       — Да ну нахер… сработало?! — шепчет он, в шоке от самого себя.       Ли Феликс в этом хаосе с ужасом отмечает, что Хан Джисон стал говорить как Ли Минхо.       А Ли Минхо гордо посмотрел на Джисона, похлопал того по плечу.       — Как вы тут оказались? — спрашивает Бан Чан, подходя ближе.       — Со Чанбин одолжил одну из лошадок, — просто отвечает Минхо. — Он тоже где-то тут. Наверное, также помогает людям.       — Зачем ты здесь? — Феликс смотрит на Джисона, крепко сжимая ледяные кинжалы в руках. Джисон, понимая, почему тот так встревожен, лишь опускает голову.       — А вы зачем здесь? — Минхо поднимает подбородок, заступаясь за Хана. — Вы ведь тоже могли уйти. По той же причине, что вы остались, он решил вернуться.       — Но… — Феликс беспомощно оглядывается вокруг. Йара понимает к чему тот клонит.       — Да, мы не воины. Но и вы всего лишь дети, — вдруг отвечает Ли, заставляя Феликса застыть. — Поможем, чем сможем. Например…       Вдруг они слышат, как из-за спины на Минхо кто-то бежит. Джисон, вздохнув, удивительно быстро хватает йара за плечи, и тянет к себе. Нападающий застывает, а затем падает на землю. Ледяной кинжал в шее.       Йара, крепко вцепившийся в руки Хана, медленно отпускает его и выпрямляется. Тяжело дышит.       — Спасибо, — говорит он. — Мы не умеем драться, но принесли бинты! — выдыхает Минхо, кидая сумку, которая была перекинула через плечо Чану. — И будем помогать спасать людей.       Йара и киёхи сражаются против кого-то сообща. Какое удивительное событие.

***

      — Что нужно? — переспрашивает Чонин, не услышав Со Чанбина. Тот сражался совсем рядом. Хоть он и был не так силён, его спину прикрывали эмиры и гаровулы.       Ян ногой толкает нападающего в живот, и тот падает в сторону Эйлит. Она быстро всаживает ему меч в горло. Чанбин удачно встаёт боком в тот момент, когда мимо пролетает стрела. Та летит дальше, и попадает во врага. Со не сдерживает довольного фырканья, крутит простой меч в руках, и тихо ойкает, когда этот же меч неуклюже падает на землю. Чанбин опускается на корточки, чтобы подобрать его, и над ним пролетает ещё одна стрела.       Чонин скалится, направляя взгляд на стрелка, который удобно устроился на крыше и понимает, что от него избавиться будет не так просто.       — Короля они ищут, а не падения всего королевства, — быстро повторяет Чанбин, замечая, как Ян судорожно мотает головой в поисках чего-то.       И находит. Лук и колчан.       — Так пусть найдут, — отвечает Чонин, заранее сжимая челюсть. Боль в плече стала ещё хуже. Сказал ведь, что больше пользоваться не будет. Но этот упёртый стрелок ужасно действовал на нервы, так как нацелился именно на Со Чанбина.       — Было бы намного проще, не прячься король.       Тело стрелка, в которого Чонин попал с первого же раза, с грохотом катится по черепице крыши, а затем с гулким звуком ударяется об землю. Пыль поднимается. Ян резко поворачивает голову к другу, хмуря брови в дикой злости.       — Где он?       — Ты ведь не пойдёшь к нему в одиночку? — удивлённо и напугано говорит Со Чанбин. Ян Чонин молчит. Это и есть ответ. — Нет, не пойдёшь, Чонин. Он спрятался и велел убивать каждого, кто приблизится. Даже своих. Особенно своих!       — И как тогда остановить весь этот хаос? — Чонин вдруг понимает, что придётся сражаться против сильных воинов, дабы пройти к королю, а плечо с каждым мгновением всё сильнее болело. Кровь текла без остановки, но из-за тёмных одежд никто, кроме Ким Сынмина, этого не заметил. — Послушай, ты ведь знаешь, что я справлюсь.       — Нет, не знаю, — отвечает Со, стоя на своём. — Я тебя сейчас убью сам, если пойдёшь.       — А ты постарайся, — с некоторым вызовом отвечает ему Ян. Лицо его становится тёмным, холодным. Он действительно готов сражаться с другом, чтобы отправиться на поиски короля. И убить его — Хан Куана. — И то, кто выиграет в сражении между нами, ты знаешь.       Со Чанбин молчит. Ян Чонин что-то ждёт.       — Со мной Ли Минхо и Джисон приехали. Возьми Минхо с собой, пускай он тебя в случае чего излечит, — в конце концов, говорит Со Чанбин. В его голосе отчаяние, но и некоторое принятие. Он не хочет бороться против Ян Чонина, ведь знает, что ни к чему это не приведёт. — Хотя мы даже не знаем, способен ли он забирать раны и у вас, а не только у Джисона… — задумчиво протягивает он.       — Мне незачем помощь йара, — фыркает Чонин. Затем видит, что в таком случае Чанбин готов спорить дальше, поднимает руки, и соглашается: — Хорошо. Пойду вместе с йара.

***

      Когда спустя некоторое время Со Чанбин наконец находит друзей, он вздыхает, успокоившись. Все в порядке. Все в сборе. Он подходит к Чану, который продолжает помогать людям, и тут его ударяет реальностью. Все действительно в сборе — даже Ли Минхо.       В этой части столицы врагов было не так много. Ли Феликс и остальные хорошо поработали. К тому же с начала борьбы прошло уже несколько часов. Многие устали и просто кое-где спрятались, собирая силы.       Бан Чан замечает, как сильно изменилось настроение друга, и невольно вскидывает голову, вопросительно поднимая бровь. Со Чанбин понимает, что воздух в лёгких словно выбило, словно его ударили кулаком в живот.       — Ты ранен? — взволнованно спрашивает Чан, пока что единственный, кто заметил его состояние.       Ли Минхо и Хан Джисон — которые и рассказали Чанбину о том, что на столицу нападут, и изъявили желание вернуться — перевязывали бинтами раны тех, кого они смогли вытащить из-под завалов. В помощи раненным помогал и Ким Сынмин. Джисон делал это хорошо, ведь имел опыт, а Минхо помогал одной женщине не терять сознание. Он рассказывал ей что-то, и на её губах, казалось, играла лёгкая, еле заметная улыбка. Затем, глаза её стали закрываться. Джисон посмотрел на Минхо и покачал головой. Не спасти.       — Мама! — крик девочки пугает всех. Она стояла сзади Чана, но он не смог удержать её, когда она побежала к умирающей матери. — Мамочка, ты как?       Женщина не отвечала. Голос дочери заставил чуть приоткрыть глаза, но долго она так не могла. Вокруг собрались солдаты, которые защищали Чана, а рядом с Минхо и Джисоном сейчас был один Феликс, который отлично справлялся со своей задачей: охранять принца. И его йара.       — Йара, ты можешь что-нибудь сделать? — спросил Феликс, кидая быстрый хмурый взгляд за спину. — Можешь забрать рану?       Джисон опустил взгляд на плохую рану в животе женщины, и покачал головой. Не себе, не окружающим, а Минхо. Он сказал ему не делать этого. А Минхо отвёл взгляд в сторону. Туда, где девочка нависла над матерью, и трясла её за плечи.       Йара крепко сжал челюсть, понимая, что, скорее всего, это будет самая страшная рана, которую он забирал. Шансов мало, но разве Минхо не считает себя самой живучей тварью во всём мире?       Он правда хочет спасти киёхи? Именно хочет, а не должен. Потеря матери — самое ужасное, что может испытать эта девочка. Сердце ноет. Он тоскует по матери, страдает, мучается. Но не может найти в себе силы пожелать того же девочке-киёхи.       Он протягивает руки вперёд, но их ловит Джисон. Взгляды сталкиваются.       — Пожалуйста, не надо, — шепчет он. Минхо нежно улыбается, пытаясь высвободить запястья из чужой цепкой хватки. Не получается. Джисон схватил крепко, не давая возможности двинуть ими. — Минхо, пожалуйста.       — Она — мать, — мягко произносит Ли в ответ. Словно этого должно быть достаточно. Этого и достаточно. Но не для Джисона. Он качает головой.       — Ни одна жизнь не стоит твоей, — с мольбой в голосе говорит Хан. — Позаботься о себе. Не делай этого.       — Ты не веришь в мои силы? — хмыкает Минхо, а затем серьёзно продолжает: — Я справлюсь. Один раз сделай, как я скажу: пусти.       Опять это «пусти». Опять эти глаза: сверкающие, родные, дорогие, бесценные. Внутри всё сжимается. Вновь он говорит это слово, чтобы уйти. У Джисона сердце сжимается. Он чувствует себя отвратительно от того, что тянет время, чувствуя ужасную ненависть к себе за надежду, что она умрёт. Девочка всё ещё зовёт свою мать. Сынмин тихо вздохнул рядом с ними, когда человек, которому он помогал, навсегда закрыл глаза. Встал на ноги. Увидел Со Чанбина и нахмурился.       Минхо и Джисон долго говорили одним лишь взглядом. Но говорили они, кажется, на разных языках.       — Доверься мне, — наконец, произносит Минхо. И Джисон, скрепя сердце, отпускает его одну ладонь, другую сжимая между своими двумя. Прижимает к сердцу, словно надеясь передать все свои крупицы силы.       Ли Минхо не говорит, что сам напуган, что сам себе не доверяет. Боится умереть, не справиться.       Ладони трясутся, трясётся и всё тело. Он протягивает руки снова, свободной ладонью касается женщины, чьё дыхание уже почти исчезло. Воздух вокруг дрожит, становится густым, тяжёлым. Девочка перестаёт звать мать — она смотрит на Минхо с надеждой, которую не заслужили ни боги, ни люди. Всё внутри сжимается до такой степени, что его может стошнить.       Золото. Вены. Кровь. Тепло.       Горячее золото тянется вперёд по запястьям и ищет чужую боль. Исцеляет её, отражая на теле хозяина. Боль бьёт удивительно резко. Воздух из лёгких пропадает полностью. Страшно, так страшно.       Но он должен справиться.       Он ведь знает, как это делается. Тысячи раз проходил через боль, через сшивание собственной плоти. Главное — не отвлекаться. Главное — удержаться. Он начинает процесс: в своём теле он находит вспышку чужой боли, обжигающую дыру в животе, и медленно — аккуратно — «сшивает» ткани внутри себя. Мысленно. Точечно. Капля за каплей.       Минхо сам не замечает, как крепче сжимает пальцами одну из ладоней Джисона, и тот делает то же самое в ответ.       — Что с тобой, Чанбин? — слышит он призрачно тихий голос Чана. Он кажется таким далёким. Словно Бан Чан боится отвлечь Ли Минхо.       — Чонин не с вами? — вздыхает в ответ Со. В его тоне чувствуется кое-что сложное. Грустное и напуганное.       — Мы его не видели, — ощущая, что что-то не так, даже Джисон подаёт голос. Хоть глаз от Минхо и не отводит. Йара кусает нижнюю губу от страшной боли, его белая рубашка окрашивается в пугающий красный. Он очень долго… очень.       — Что произошло, Чанбин? — пытается выпытать у него правду Чан. — Что с ним? Что с младшим братом?       Минхо отвлекается тоже. Из-за этого и дар немного замедляет своё действие. Всё горит, болит. И эта боль выжигает насквозь.       Как будто кто-то взял раскалённый прут, воткнул в живот и медленно, мучительно выворачивает. Мышцы судорожно сводит — их будто режут изнутри. Кишки скручиваются в тугой узел, как смятая в ладони ткань. Вены на шее и лбу вздуваются, в ушах свистит, будто в них вбили по гвоздю. Он не может вдохнуть. Минхо хрипит. Рот приоткрыт, но воздуха не хватает — дыхание рвётся из груди короткими, рваными глотками.       Взять себя в руки оказывается почти невозможным из-за этой дикой боли.       — Минхо, — с ужасом шепчет Хан. — Ты не справляешься?       — Чонин отправился к королю, — вздыхает Чанбин.       — Зачем? — Бан Чан застывает.       Минхо на задворках сознания понимает, что ладони Джисона начинают дрожать сильнее.       В глазах у него темнеет. Боль рваная, жгучая, расползающаяся, как чернила в воде. Она как пламя под кожей, как лезвие под ногтями. Его тело трясёт. Ладони ледяные. Висок простреливает болью в такт сердцу.       Он не успевает. Чужая рана слишком тяжёлая. Он взял слишком много. И она как паразит — с каждой секундой вытягивает из него всё: силы, волю, дыхание. Мир качается. Падает. Крутится, как сломанный компас. Где вверх, где вниз — непонятно. Что-то внутри лопается. И он боится. По-настоящему. До тошноты, до судорог, до липкого ужаса в горле. Ведь понимает неизбежное, но его не принимает.       Понимает, что скоро увидит маму, но он пока не хочет. Пока не готов. Он хочет… боги, как же он хочет жить.       Он не чувствует пальцев — они словно стеклянные. Джисон сжимает его руку — и только это удерживает его в реальности. Джисон сжимает её так, словно сейчас сломает от страха. Минхо дрожит всем телом. По коже катится холодный пот, спина мокрая, сердце словно в кулаке.       — Чтобы убить его.       Рот открывается, чтобы сказать имя — то ли Джисона, то ли кого угодно. Звук срывается. Пустота.       Минхо падает в неё.