Забинтованное сердце.

      Ян Чонин давно знал, что ничего у него не получится. Наверное, с тех самых пор, как решил стать командиром разведки. Наверное, с тех самых пор, как поругался с Хёнджином. Когда не успел с ним попрощаться. Когда тот повернулся к нему спиной, и ушёл. Навсегда.       В тот день, когда Хван Хёнджин вернулся к себе домой, не желая находиться рядом с тем, кто спас его, Ян Чонин остался действительно один. Он долго смотрел в пустоту, надеясь найти в ней покой. В душе творился хаос.       Родители оказались далеко. Он ведь сам захотел их спрятать от войны, спрятать от всего мира. Он бы также сделал и с Хван Хёнджином, но тот был глуп, упрям, и ещё раз глуп.       Он чувствует как кровь изо рта стекает по подбородку вниз. На ногах его удерживает лишь лезвие длинного меча, воткнутое между камнями на полу, на который он опирается почти всем телом. Глаза сверкают злостью, ненавистью. Губы искривлены. Больно, но не страшно.       За спиной мёртвые солдаты. Киёхи. С кем-то он был знаком лично. Ему не до печали. Никогда не было, и, казалось, никогда больше не будет.       Тёмный коридор в самих низах замка. Каменные стены исписаны трещинами. В воздухе стоит затхлый запах смерти. Здесь нет света — лишь слабые отблески от огня, отражённого в бронзе.       Плечо, которое было ранено раньше, полностью перестало ощущаться. Он не мог поднять руку. Всё время сражался левой рукой, почти не пользуясь правой, и это заметили солдаты. Решили воспользоваться его слабостями, но он всё равно выстоял. Убил почти всех.       Добраться до короля оказалось сложнее, чем он думал. Чтобы убить Хан Куана сил совсем не хватало. Он ведь знал, что умрёт. Даже если сделает лишний шаг. Когда откроет эту дверь, ведущую в скрытую комнату. Король ведь слышал, что за дверью творится ужас, и наверняка был готов. Если он там один и у него там нет ещё охраны.       Чонин делает этот единственный шаг. Шипит от боли. Шаркает ногами дальше, но не справляется.       Дверь открывается. Хан Куан смотрит прямо ему в глаза.       Дар короля Чонин еле успевает отразить собственным даром: в глазах проскальзывает розовая вуаль. Король отшатывается, ощущая собственное каменное сердце впервые так чётко. А затем ухмыляется. Дар ни к чему, если Чонин в таком состоянии.       Ян Чонин крепко сцепляет челюсть.       — Думаешь, меня так просто убить? — иронично спрашивает мужчина.       — Если это сделаю не я, то это сделает кто-то другой, — сквозь зубы отвечает ему Ян Чонин.       — Пускай попробуют, — хмыкает Хан Куан. — Сказать честно, я боялся лишь тебя. И не зря. Убил всю мою охрану. И то, что ты устроил… сильно, конечно. Хотел уничтожить родину?       — Моя родина давно утонула в крови. Из-за таких, как ты, — он еле дышит. Но отвечает, пытается собрать силы, чтобы нанести последний удар.       — А ты сам какой? Посмотри назад. Это даже не одна десятая убитых тобой лично, Ян Чонин. Чем ты лучше меня?       Чонин молчит. Несколько секунд. Стоит, упираясь в меч, как в трость, с кривой, почти звериной ухмылкой. Его губы дрожат, потому что боль уже стёрла все границы терпения. Он чувствует, как в груди хрипит каждый вдох, как с каждым шагом из него вытекает всё — сила, искры дара, жизнь. Но голос — всё ещё звучит. Глухо, срываясь, но звучит.       — Ничем не лучше. Но ты урод, который тянул вниз королевство. Лучше уничтожить его сразу, лучше умереть, чем жить вот так.       Король сделал несколько шагов вперёд, оказываясь слишком близко. Его нога лёгким движением сбила меч, на который опирался Ян, отчего тот не удержался на ногах, и словно лист с дерева, упал. Руками он упёрся в холодный пол, который был весь в крови. Перед глазами всё поплыло от резкой смены позы.       Король присел на корточки перед ним. Ладонь его потянулась к лицу Чонина. Он шершавыми пальцами прикоснулся к его нежной коже, проводя подушечками пальцев по его щеке.       — Вот и всё, доигрался, — тихо произнёс король, почти ласково. — Ты думал, ты герой? Ты мальчик, играющий в войну. Командир. Смешно.       Ян Чонин прошипел, отворачивая лицо в сторону, но король резко хватается за его подбородок всей рукой, притягивая обратно к себе.       Больно. Щёки заныли.       — Маленький блудник. Такой дар, а ты всё тянулся устроить переворот. Лучше бы зарабатывал телом, и то толку было больше.       Чонин вовсе застыл. Эти слова мало кто мог сказать ему в лицо, особенно после того, как он стал командиром. Он так давно не слышал такого в свой адрес, он…       Сглотнул кровь, но вкус железа изо рта не пропал. Он смотрел в хищные глаза напротив, понимая, что использовать дар в попытках отразить чужой стало ужасной идеей.       Хан Куан был другим. Если на других дар действовал так, что они делали всё, что только попросит Ян Чонин, то на короля он просто был лёгким ударом в сердце и стал началом странных мыслей не в том направлении.       Хан Куан был красивым мужчиной, и он прекрасно это понимал, из-за чего лишь ухмыльнулся, сильнее сжимая чужое лицо. Чонин понял, к чему тот клонит. Понял его дикий взгляд, и широко раскрыл глаза, пытаясь поднять руки и оттолкнуть мужчину от себя.       Тошнота поднялась по горлу, он захотел вырвать прямо ему в лицо, дабы тот отпустил.       Хан Куан хмыкнул, замечая, как Ян Чонин дёрнулся, будто в нём проснулся инстинкт зверя, прижатого к стене. И в каком-то смысле так и было. Но в следующий миг его пальцы вжались в чужую щеку так, что ногти оставили красные полосы.       Последние слова короля до сих пор эхом отдавались в узком помещении, или только в ушах Ян Чонина. Он дышал, как умирающее животное, в попытках не потерять сознание, не закрыть глаза навсегда. Король, казалось, был с каждым мгновением всё ближе и ближе.       Не справился. Правда.       Жаль. Он бы пожил ещё.       Ещё бы посмотрел, как умирает эта тварь.       Ещё бы позаботился о…       Быстрые шаги из темноты. Король дёргается, но не успевает ничего сделать. Слышится его крик, полный дикой боли. Ладонь короля пропадает с лица, зато кровь фонтаном бьёт по Чонину, пачкая одну часть лица, шею и одежду.       Ян зажмуривает глаза, дабы горячая кровь не попала в них. И слышит звук удара об пол чего-то тяжёлого. Что-то плотное, мокрое, как мешок с тухлым мясом, ударилось об каменный пол, и Ян Чонин понял, что это была ладонь. Та самая, которой Хан Куан прикасался к нему.       Он не мог открыть глаза сразу — липкая кровь застыла на веках, на губах, словно проклятье. Но когда всё же заставил себя — сквозь жар, хрип, озноб — он увидел происходящее. Король отполз назад, прижимая к груди руку без кисти, и громко дышал через рот. Его дыхание было тяжёлым, хриплым. Кровь продолжала струиться из отрубленной кисти, но он не обращал на это внимания. Глаза его метались, искали что-то, или кого-то, но не нашли.       Ян Чонин сидел на полу, едва сдерживая сознание, пальцы всё ещё дрожали, а тело его казалось тяжёлым и беспомощным. Боль пульсировала в груди и плечах, но его взгляд был до сих пор твёрдым, даже когда мир расплывался перед глазами.       Чонин фокусирует взгляд. И замечает во тьме блеск лезвий. Двух лезвий. На них сверкают два лотоса — точь-в-точь такие же, как и лотом на мече Ян Чонина.       Звенит оружие, и оба лезвия обхватывают с двух сторон горло короля.       Чонин задерживает дыхание. Глаза с каждой секундой видят лучше.       И в тусклом полумраке, в гуще теней и липкой вони железа — он видит его.       Хёнджин.       Он стоит, тяжело дыша, с двумя мечами в руках. Взгляд холодный, как сама сталь. Лицо бледное, исхудавшее, на виске — запёкшаяся кровь. Он будто вырвался из самого ада, прошёл сквозь огонь, боль и смерть — и дошёл.       Он здесь.       Чонин почти смеётся. Не губами — лёгкими. Трещащими, разодранными. Смеётся, потому что не верит. Потому что радость раздирает грудь дикой болью, потому что он так скучал. И видит его перед смертью, даже если как галлюцинацию.       Хван Хёнджин заставляет застыть всех живых.       Чонин жадно смотрит. Глаза не мигают, потому что нельзя упустить. Вдруг исчезнет. Вдруг опять уйдёт.       И Хёнджин, как будто почувствовал, смотрит прямо в него. В этих глазах — ничего лишнего. Ни жалости. Ни отчаяния. Только он сам, только Хван Хёнджин, которого Чонин не думал увидеть. Уже никогда.       Чонин хочет что-то сказать. Шепнуть. Но вместо слов — кровь. Да и слов не остаётся, только хрупкость жизни. Он хватается за нити, пока они ускользают. Пытается запутать эти красные нити вокруг пальцев, чтобы прожить ещё. Но это оказывается слишком тяжело. Зато он видит здорового Хёнджина.       Хоть и бледного, худого, заметно ослабевшего. Но он на ногах. Он жив. Он проснулся.       Хёнджин сжимает мечи крепче. Кончики лезвий касаются кожи короля — и, кажется, тот даже не дышит. Боясь, что одно неловкое движение — и горло его будет пронзено. Потому что будет. Потому что Чонин не единственный, кто умеет убивать.       Король даже сейчас находит в себе наглость ухмыльнуться. Он, конечно, понимает, кто стоит за спиной. Такими глазами Ян Чонин мог смотреть смотреть только на одного человека. Когда вуаль в глазах — не из-за дара, а потому, что он видит того единственного, кто занимает мысли. Сердце. Мёрзлую душу.       — Спящая красавица очнулась, — фыркает мужчина.       Чонин смотрит на Хёнджина. И видит, как злость начинает закипать в нём. Словно до этой секунды он был не тут. Словно ярость, которую он проявил руками, наконец, оказалась у него в глазах.       Если бы Хёнджин не знал, что Ян Чонину плевать, он бы заставил этого человека извиняться перед ним за произнесённые слова. Молил бы прощения на коленях, полз бы у него под ногами. Но Ян Чонину чужие извинения не нужны.       И Хван знает, что Чонин хочет увидеть смерть короля.       Ян молчит, но губы дрожат. Так, словно он готов либо улыбнуться, либо расплакаться. Хёнджин это видит. Замечает, как тонкая черта между жизнью и смертью в лице Чонина становится всё прозрачнее.       Хёнджин нашёл в себе силы проснуться из этого сна. Там было бы хорошо, но в жизни счастливых моментов оказалось не так много. И ненависть к себе была слишком сильной, чтобы разрешить какой-то покой. Он тонул в крови, которую пролил. Задыхался, давился ей. Но продолжал страдать. Находил в этом страдании свою участь. Он получал то, что заслужил. И даже меньше.       Он ведь был готов умереть.       В наспех собранные волосы была вдета деревянная шпилька с вырезанной мордочкой лисы на ней.       — Ты всё-таки решил проснуться, — в холодных глазах Чонина мелькает еле заметная радость.       — Надо ведь любимого спасать, — тихо смеётся Хёнджин. Через боль, через страх, через ярость. Потому что у Чонина минуты, секунды. Жалкие мгновения.       — Короля? — криво усмехается Чонин. Не радостно — с горечью.       — Он похож на того, кого я спасаю? — хмыкает Хван, кидая многозначительный взгляд туда, куда упала отрезанная кисть руки Хан Куана. — Соскучился?       — Как видишь, аж умираю от тоски, — Ян вдруг кашляет, сплёвывая на пол кровь. На это Хёнджин уже не улыбается.       — Мерзкие, — подаёт голос король Хан, возвращая в Хёнджина ту злобу, которая успела немного испариться.       — Закрой рот, тварь. Язык отрежу, — грозится он.       — Отрежь, — хрипит Чонин, и Хёнджин вскидывает голову.       Те слова короля, сказанные Ян Чонину, до сих пор жгли сердце. Хван Хёнджин… услышал ли он? Если нет, то всё равно понимал, почему Ян Чонин желал избавиться от мешающего языка. От того, что никогда не выдавало хороших приказов. Никогда не произносило ничего достойного.       Но…       Хёнджин желал смерти этому человеку, но уж точно не мог заставить его мучиться. Хоть и руку он ему отрезал, это было сделано на эмоциях, когда он увидел, как тот прикасается к Чонину. Что-то в нём вспыхнуло, он не смог остановить себя и не дал Хан Куану умереть быстро.       — С самого твоего рождения я тебя ненавидел. Ты похож на неё, но ты другой крови. Единственное, что заставляло меня останавливаться и не убивать тебя… это то, что ты её единственный ребёнок, — шипит король. Хёнджин застывает. — Твой никчёмный отец не был достоин её.       — А ты? Ты был достоин? — морозным голосом спрашивает Хван. — Мой отец был отважным лекарем, который умер вслед за мамой. А ты — ничтожество.       — Убей ты его, ничего дельного не скажет, — подталкивает его Чонин, и Хёнджин поджимает губы. Не может ослушаться. Больше никогда.       — Хорошо, — кивает Хван.       Меч с правой руки резко вспарывает воздух, и шейная артерия короля расплетается, как нить. Вспышка багрового. Хан Куан не успевает ни закричать, ни отреагировать — второй меч пронизывает грудь, точно между рёбер, и звук — будто ломается тростник.       Свобода не приходит резко. Это не битва. Это казнь.       Король падает, как безжизненная кукла, с лицом, искажённым последним шоком. Его тело содрогается в судорогах, а затем затихает. Молча. Без финального слова. Без прощания.       Тот, кто возомнит себя выше богов, станет ничем. Грязью под ногами, гнилым воспоминанием.       Хван Хёнджин вновь испачкал руки в крови. Только проснулся и уже стал убивать людей.       Хёнджин стоит ещё миг. Глядит на труп, как на проклятие, которое наконец исчезло. Потом, сжав зубы, он бросает мечи на пол, как будто те жгли его руки. Подходит к Чонину. Пальцы дрожат. Он не знает, за что схватиться, куда прижать, что делать. В груди — только страх. Паника.       Смотрит сверху вниз, пытаясь разглядеть жизнь в чужих глазах. И нашёл. Уголки губ Чонина дёргаются, и он еле заметно улыбается.       Искренне. Счастливо.       — Он правда умер? — спрашивает Чонин. Сейчас он действительно выглядел как напуганный и обречённый подросток. На лице уже высыхающая кровь, а в глазах блеск розовой вуали. Последние остатки жизни теплятся даром.       Хёнджин не отвечает. Он чувствует, как горячие капли слёз стекают по его щекам, и он падает прямо перед ним на колени. Смотрит с ужасом, со страхом в ответ. И кивает. Утвердительно угукает, но даже так выходит болезненно. Чонин выглядит так плохо. Даже если кровь на лице — не его, он всё равно умирает на глазах.       — Прости меня, — шепчет Хван.       — Заткнись, — с нежностью произносит Ян в ответ. Слабую руку он поднимает с трудом, но желает прикоснуться к лицу. И не получается. Она падает вниз, но Хёнджин успевает её подхватить своей ладонью и прижимает к собственной щеке. — Давай без этого. Хорошо?       — Я слышал тебя всё то время, ты был не лучше, — усмехается Хёнджин, сжимая чужие пальцы сильнее.       — Всё слышал? — задерживает дыхание Чонин.       — Абсолютно всё.       — Засранец.       Повисла пауза. Затем Хёнджин наклонился ближе, почти вплотную. Губами коснулся его лба — едва, как дыханием. Его голос стал глухим, будто из-под земли:       — Ты умираешь.       — Похоже на то, — выдохнул Чонин, и улыбка у него выходит искажённой, как у человека, который уже не чувствует лица. — Зато эффектно.       Хёнджин зло усмехается сквозь слёзы.       — Даже умереть тихо не можешь, — фыркает он носом. Грустно. Одиноко. Злобы нет. Ему страшно.       — А ты плачь потише, — Чонин с трудом говорит. — Мне в уши давит. И так, блядь, шумит в голове. Как же неприятно умирать.       Он кашляет. Хрипит. Плеваться кровью уже нет сил. Лишь тишина, и редкие дрожащие вдохи, которые звучат, как часы на исходе.       — Прости, — вновь шепчет Хёнджин, а Чонин хмурит брови.       Ян Чонин такой красивый.       — Простить за то, что ты идиот? Хорошо.       Хёнджин не смеётся. Просто смотрит. Лицо у него разорвано на части. Ужас, страх, боль, обожание. Безумная смесь. Его снова трясёт. Чонин смотрит в ответ. Его зрачки становятся мутными.       — Счастье и печаль идут рука об руку. Почему мне всё ещё холодно?       — Что? — не понимает Хёнджин.       — В моей душе есть место двум мирам. Но ни в одном мире нет места мне.       Хван застывает. Прижимается лбом к чужому лбу, и плачет. Тихо, незаметно. Это их разговор. Когда всё было не так ужасно. Под ногами об камни бились волны, на небе сгущались тучи. В воздухе пахло солью, болью и горечью.       Они обречены терять друг друга.       Хёнджин не успел коснуться Чонина тогда. А сейчас Чонин умирает в его руках.       Их первый разговор в жизни за долгое время.       Человек принадлежит всему миру.       Мир не принадлежит ни мне, ни тебе.       — Если бы я ушёл тогда с тобой были бы мы счастливы? — еле слышно говорит Чонин. С каждым мгновением он всё бледнее и бледнее. Хёнджин вытирает кровь с его лица свободной рукой. Не ласково, не нежно. Словно сдирает эту кожу. С его глаз всё так же текут слёзы.       «Ведь настанет один день, и перед нами встанет выбор: сжигать Киёхилер или сгореть вместе с ней», — то, что сказал Ян в тот день.       Ян Чонин поджёг столицу. И сгорал в ней сам.       И всё ради мнимых надежд подарить почти мёртвому человеку свободу, о которой тот мечтал с детства. Но который эти мечты утерял в гнили.       Чонин делал это всё для Хёнджина, который и просыпаться не желал.       Хёнджина пальцы дрожали на коже Чонина, а внутри было пусто. Прожжённое, выжженное поле, где не росло ничего, кроме сожалений.       — Мы можем уйти сейчас.       — Ты и уходи. Только не начинай философию, я до сих пор помню, как наш учитель хотел повеситься из-за твоих жалких попыток. И умирать с тобой на грани истерики — не моя мечта. Ты тогда слишком шумный.       У них общее детство. Они росли вместе, с каждым годом их дружба меняла свой окрас. Они учились жить, вместе читали книги, вместе учились борьбе. С возрастом они пришли к выводу, что умрут друг за друга. А сейчас Чонин цеплялся за жизнь, чтобы остаться с Хёнджином подольше. Жаль, времени было не так много. Жаль, они были глупы.       — Не уйду, — отрезает Хван.       — Хёнджин…       — Я никуда не пойду, — немного резко перебивает его он.       Где-то гремит обломками. Падает часть стены. По полу стекает огонь, как язык. Воздух пахнет пеплом, кровью и затухающей магией. Всё рушится. Но они — не двигаются.       — Когда я был маленьким, — вдруг говорит Хёнджин. — Я хотел стать большой птицей. Чтобы улететь отсюда, взять с собой и вас. Но моё крыло было сломано. И всё из-за моей собственной глупости. Я тянулся к небу, чтобы потом упасть, так и не коснувшись его. Потому что сам себе крыло и сломал. Когда решил взять на себя ответственность, которая мне не принадлежала.       — Я же просил без философии, — усмехается Чонин.       — Дай побыть хоть на мгновение умным, — шикает на него Хёнджин. Ян молчит, закрывает глаза и устало вздыхает. — Когда я пытался взлететь со сломанным крылом, мне всё время мешал дикий ветер. Он не давал мне возможности совершить ещё ошибок, держал меня в узде.       — А в конце смог взлететь?       — Нет.       — Значит, мы оба ошиблись.       Хёнджин кивает.       — Зато красиво.       Чонин выдыхает — и вдруг на долю секунды, как будто замер. Но через миг снова вдох. Слабый, рваный. Почти незаметный. Сердце Хёнджина сжимается в ужасе.       Звук срывается, как хрип, как животный рёв. Он вжимает его в себя, как будто может удержать, спрятать, защитить. Губы — к виску. Кровь — солёная, горячая. Слёзы смешиваются с ней. Хёнджин не может отпустить, не может потерять.       — Если умрёшь — я за тобой пойду, — угрожает Хван.       — Так и скажи, что любишь, — выдыхает Чонин.       Молчание.       Потом — шёпот. Едва слышный:       — Люблю.       — Твою мать, — выдыхает Чонин, и на губах появляется кровавая полуулыбка. — Я знаю.       — Я проснулся, потому что захотел тебя увидеть. Тебя спасти. Хочу домик у моря, хочу тепло, хочу быть с тобой. Хочу забрать тебя отсюда. Забыть всё. Забыть всех. Хочу сидеть на берегу, хочу уложить голову на твоё плечо, хочу брызгать морской водой в тебя, потом убегать. Хочу тишину в собственном сердце, хочу, чтобы твоё билось. Я люблю тебя. Я так сильно хочу, чтобы ты жил. И я жил. Хочу, чтобы мои детские мечты исполнились.       — Продолжай говорить, — почти не слышно просит Ян.       — Послушаешь ещё меня. Надо выбираться, — Хёнджин поднимает Чонина на руки. Голова того обессиленно падает на плечо Хвана. — Потом ещё жаловаться будешь, что я много буду говорить. Сам ведь попросил.

***

      Первым делом до слуха Ли Минхо доносится щебет птиц. Звук чистый, тонкий — будто кто-то ненавязчиво тормошит его издалека, зовёт обратно в жизнь. Окно распахнуто. Из него тянет лёгким ветром, несущим аромат весны — сырой травы, капель на карнизе, далёкого дыма. Воздух прохладный, но тёплый солнечный свет касается лица, и кожа отзывается лёгким покалыванием.       Минхо медленно дышит, не открывая глаз. Тело будто не его — тяжёлое, чужое, словно сшитое заново. Ему больше не больно, но и лёгкость тела он не ощущает. Тяжело двигаться.       Он морщится, лоб чуть дрожит — воспоминания возвращаются урывками, будто смятые страницы сна. Но сейчас нет страха. Только усталость и тишина.       Девочка плакала, Джисон молил очнуться. Как глупо, он отвлёкся всего лишь на мгновение, и оказался не способен взять ситуацию в свои руки вновь. Зато он чувствовал, как на коже остаются следы от ногтей Джисона. Он даже не заметил, как причинял боль Минхо, сжимая его ладонь.       Потом Минхо слышит, как открывается дверь — лёгкое и тихое движение слева. Кто-то рядом. Минхо всё ещё не открывает глаз. Позволяет себе ещё мгновение покоя, словно боится, что если пошевелится — всё исчезнет. Это утро, щебет птиц, ветер.       В комнату входят двое. Минхо по походке точно признаёт среди них Хан Джисона. И именно тот склоняется над ним, убирая со лба пряди волос.       — Он ведь здоров. Почему не приходит в себя? — шепчет Хан, выпрямляясь и садясь на кровать у ног Ли.       — Истощение. Он все эти дни, что провёл с тобой, совсем не спал. Дай ему выспаться, — смеётся тихо Сынмин.       — Я дурак.       — Ага, — вдруг подаёт голос Минхо, и Хан застывает. — Полный идиот, если честно, — он сначала открывает один глаз, смотрит на удивлённого Джисона и широко улыбается. — Соскучился?       Джисон шумно выдыхает, будто с груди наконец спадает камень. Он тянется вперёд, неуверенно, как будто боится снова сломать Минхо, и берёт его за руку. Он помогает йара принять сидячее положение, и смотрит на него с искрами в глазах.       — Да, — кивает Джисон, и Минхо на это только искренне смеётся.       — Кто спас меня? Я ведь почти умер, — говорит он спустя некоторое время. Смотрит на Сынмина. Затем осматривается вокруг. Знакомое место. Это ведь…       — Тебя спасла…       Дверь вновь открывается, и Минхо поздно понимает, что кто-то бежит прямо к нему, ступая маленькими ногами по полу. Его почти сбивают крепкими объятиями. Вокруг шеи обвиваются тонкие девичьи ручки. Минхо вздыхает, и невольно обнимает в ответ, сразу понимая, кто это.       — Зайчонок! — радостно зовёт он её.       Со Юнхи улыбается ему в шею, и смеётся от счастья, которое заставляет сердце биться чаще. В глазах вновь появляются слёзы, когда она вспоминает Ли Минхо, которого брат привёз в поместье. Тот уже почти умер, его еле смогли довезти живым. Всю дорогу Хан Джисон не отпускал его руки, из-за чего на ладони от ногтей появились раны полумесяцы.       Юнхи в комнату к Минхо не пускали, но она решилась помочь.       Она зашла в комнату, где угасал Ли Минхо. В сумраке вечернего света всё казалось неестественно тихим. За окном уже сгустились сумерки, и в них ветер играл голыми ветками, будто жалобно шептал: «не уходи». Врач, сжав губы, сказал: «Пара часов. Не больше».       Внутри пахло кровью, лекарствами и упрямым отчаянием. Джисон сидел у постели, сгорбившись, уткнувшись лбом в сжатые руки Минхо. Он плакал — беззвучно, тяжело, так, как плачут только тогда, когда теряешь что-то безвозвратно.       Юнхи подошла ближе. Сердце стучало глухо, но шаги её были уверенные.       «Я могу помочь», — сказала она, остановившись напротив. Джисон вздрогнул, поднял на неё покрасневшие глаза.       «Уходи, — только и прошептал Джисон в ответ. — Здесь уже ничего не сделать».       Он не разрешил. Был против, так как понимал, как это опасно для маленькой девочки. Но девочка была упрямой, храброй и хитрой. Она ушла, а затем попросила слугу передать Джисону, что его зовёт молодой господин Со. Юнхи слышала, как Джисон взволнованно спрашивает, нашли ли они Ян Чонина и Хван Хёнджина, и воспользовалась этими знаниями, чтобы выманить принца.       Джисон нехотя вышел из комнаты, и поспешил к брату Со Юнхи. А она пробралась внутрь вновь, и вздохнула. Минхо выглядел ужасно. Он был бледен, как снег, растаявший в грязи. Тело — слабое, жёсткое, обмотанное бинтами и тряпками.       «Отдай мне боль, я её унесу,       Слёзы твои переплавлю в росу.       На мою кожу ложится твоя беда —       Ты не умрёшь. Умру я тогда».       Она успокаивала себя песней, которую ей спел Ли Минхо ещё тогда. Боль была страшной, страх был дикий. Она пела только одну часть, которую запомнила лучше. Ночная белая одежда окрасилась в красный в районе живота, но она ни на секунду не давала себе возможности даже скривить лицо от боли. Отвлекаться было опасно, она ведь подслушала, почему Минхо не успел спасти себя самого.       Когда йара отпускает человека, которого лечит, то себя излечить он уже способен не будет. Золото в венах в таком случае пропадает, теряет свои целебные силы.       Со Юнхи нашёл Хан Джисон. После того, как она спасла Минхо, она обессиленно упала на пол.       Со Чанбин, узнав об этом, чуть не потерял сознание вслед за ней.       Но Ли Минхо был спасён. Со Юнхи была в порядке, но от шока вскоре потеряла сознание. К счастью, она довела дело до конца.       Хан Джисон был готов подарить ей весь мир, но она лишь попросила их быть здоровыми и счастливыми.       И в конце их спас солнечный зайчонок.       — Спасибо, — шепнул Минхо, всё также обнимая её. Всё понял сразу.       — Видишь, я йара круче тебя, — смеётся она, и Ли лишь согласно кивает.       — Самая крутая.

***

      — Я так испугался за тебя. Мне казалось, я обезумел ещё сильнее, — Джисон и Минхо сидят на подоконнике друг напротив друга. Словно они вновь в замке, словно не было всего того, что произошло. Словно сейчас в покои войдут Джи Юн и Тэмми, и погонят Минхо работать.       — Я заметил, — усмехается Минхо, поднимая ладонь и показывая раны, оставленные Ханом на тыльной стороне. Они были очень глубокими. Кажется, даже шрамы останутся.       — Тебя не могли отцепить от меня. Я был в ужасе.       — Сейчас всё в порядке, — Минхо нежно улыбается, подпирая щёку рукой, и смотря в глаза Хану. — Как себя чувствуешь?       — Всё не так плохо. Болезнь успокоилась.       — Что вообще произошло? Как мы смогли выбраться оттуда? — спрашивает Минхо. Никто с ним на эту тему пока не говорил. Бан Чан и Ли Феликс в поместье Со так и не вернулись. Они продолжали поиски Ян Чонина и Хван Хёнджина. Сегодня в столицу отправиться должны были и остальные. Джисон пока остался с Ли, боясь за его самочувствие.       Джисон молчит. Минхо не знает о том, что Хван Хёнджин и Ян Чонин пропали.       Сердце ноет. Они в порядке? Там было столько крови…       — Бозлар опустили оружие. Борьбы после того, как ты потерял сознание, не было.       — Что? — удивляется йара, вскидывая голову. — Почему?       — Потому что король умер.       Чувствовал ли Джисон себя ужасно после потери отца? Совсем нет. Это принесло покой в его сердце. Даже болезнь отступила. Он давно не ощущал себя так спокойно. Но из-за друзей, волнение съедало весь его разум.       — Ян Чонин смог? — Минхо хлопает глазами.       — Чонин убил всю охрану, но отца убил Хёнджин. Мы нашли там его оба меча, которыми и было совершено убийство, — удивительно спокойно говорит Джисон, но Минхо знает — слышит — как голос у Джисона дрожит. — Он очнулся и сразу же отправился помогать Чонину. А затем они оба пропали. Весь пол залит кровью… одарённые сказали, что Ян Чонин также потерял там много крови. Мы не можем их найти.       — Почему они убежали?       — Хоть народ и не любил Хан Куана, это всё равно остаётся цареубийством. Новому правителю пришлось бы казнить их обоих за это.       — И кто же новый правитель?       — Я, получается.       Тишина давящая. Это ведь не конец. Джисон ведь единственный законный наследник трона.       — Но я отрекусь от престола. Я хочу с тобой… уйти отсюда.       Минхо мягко улыбается: всё, что он может сейчас сделать ради Джисона. У того на сердце камни, страхи, тянущие его в болото. Если тонуть, то вместе.       — Если ты не против, — заканчивает Джисон, и Минхо приближает своё лицо к нему. Оставляет лёгкий поцелуй на кончике носа.       — Словно если я буду против, ты не поползёшь за мной. Влюблённый дурак.       — Жестокий идиот, — смеётся Хан, и целует Минхо в губы. Нежно, но требовательно. Радостно, но с горечью.

       «Принц, давайте спасать друг друга. Я вас спасу от смерти, вы меня — от сожалений?»

      Минхо — дыхание Хан Джисона. Хан Джисон — прощение, мольба, любовь и ненависть. Но никак не сожаление.

      И Минхо отвечает. Потому что такой же влюблённый дурак. Улыбается в поцелуй, и знает, что они скоро будут счастливы.       И, наконец, свободны.