Черный цвет солнца

Олег просит его показать старый фотоальбом, который он заприметил в первый же день вольной «программы защиты свидетелей». Петя колебался какое-то время, хмурился в раздумье, изучал лицо Волкова, будто пытался прочитать его настоящие мотивы, но мужчина смотрел так просяще, но и непринуждающе, что майор согласился с усталым вздохом. Цветной фотоальбом с какой-то породистой собачкой на обложке лежал у Пети на коленях. С Олегом они сидели на сером диване в зале. Серёжа убрел ещё утром по своим туманным «делам», ничего толком не объяснив. У того иногда случались такие приступы жгучей меланхолии, когда жизненно необходимо было остаться одному. Петя принимал его со всеми чертами характера, но списывал вечно такое поведение на свой счёт. «Плохой друг, невнимательный хозяин, недоглядел его состояние, заставил чувствовать себя лишним в, казалось бы, уже родной квартире, все время проводит с Олегом, забывая о Сером» — и другие подобные мысли терзали Хазина с самого утра, словно надоедливые оводы по вечерам у залива. «Так хорошо ведь было. Погода солнечная, вода тёплая. Покупались, поели. Но почему же эти противные твари так и норовят испортить все веселье?» Он пытается отбросить их. Противостоять гнетущим догадкам и одностороннему мнению. Пообещал себе, что потом эти фото они посмотрят с Серым отдельно, так же расположатся на диване и будут разглядывать старые полароиды вперемешку с плёночными кадрами и редкими поздравительными открытками. Альбом был небольшим и даже наполовину незаполненным. Пара серо-белых фотографий из детского сада, где Петя в вязанной кофточке с воротничком на пуговицах, шортиках, теплых колготках, которые всегда быстро растягивались на коленках, а ещё натирали, если ползать в них по полу и играть в машинки. Он сидит с какой-то девочкой на деревянных стульчиках с рисунками на спинках и передаёт ей детали конструктора. При этом Петя улыбается совсем тепло и смутно знакомо. Сейчас его улыбка ни капли не похожа на ту, детскую и искреннюю. Сейчас он больше ухмыляется, кривит зубами и капает ядом с уголков губ. Глаза сощуринны, одна бровь приподнята. Не улыбка, а оскал. Только иногда Олег мог увидеть его естественную мягкую улыбку, которую очень любил сцеловывать в такие редкие моменты. Здесь же мальчик очень напоминал его, хоть и был совсем другим. Та же линия челюсти, узкое, вытянутое лицо, тёмные глаза, прямые брови и мягкие-мягкие волосы. Только нос ещё не сломан, расположен симметрично, прямо, подстать золотому сечению. Дальше было фото с поступления в Академию МВД. Петя стоял с родителями, обнимал маму. Сторона отца была загнута, виднелась лишь его напряжённая ладонь, которой он сжал плечо сына. Майор не стал комментировать это. Олег не стал задавать ненужных вопросов. Несколько полароидов со студенческих времён и попоек. «Я большинство выкинул. Не слишком веселое время было, на самом деле. Я мало что помню — настолько не просыхал в тот период». Несколько незнакомых лиц, которые Петя комментировал по типу «Леха — хороший парень был, да. Почти сразу после выпуска разбился пьяный. Боря сломал ногу и замёрз в горах во время экспедиции. Очень грустно было, староста мой. Не особо с ним общались, как и со всеми, но только приятное про него вспомню».       — А как это «не особо общались»? Петя потупил взгляд в фотографии с разными людьми, с разных периодов жизни. Где все казались одинаково счастливы.       — Меня не любили, но звали пить просто потому, что я полковничий сын и все. Связи, деньги — по классике. Петя перевернул страницу и нежно провёл по квадратному полароиду рукой. На нём в засвеченном облаке улыбались сам Хазин и ещё один парень.       «А вот и Денис. Приятно познакомится» — Олег перевёл взгляд с изображения на парня и заметил легко дрогнувшие уголки губ, морщинки у сощуренных век, раздутые ноздри, что хотели больше воздуха в теле и спокойствия на душе. Майор молча просматривал фото с Денисом, которых была большая часть из всех фотографий в альбоме. Заново вспоминал, каково было с ним.       — Он, когда в больницу лёг, сделал меня попечителем, чтобы я мог навещать его даже в реанимации. С мамой тогда его познакомился. Как вчера было — сижу в коридоре, слишком рано пришел — часы приёма ещё не начались, но дома не было сил одному сидеть, — подходит, Татьяна, говорит: «Это вы Петя? Мне про Вас сын много рассказывал». Как сцена из кино, честное слово. Жаль, что все-таки реальность. Олег обнимает его, прижимает к себе, гладит по лопаткам рукой, другой по волосам, пытаясь успокоить. У Пети слезы на глазах, но мужчина этого не видит. Петя думает: «ну и хорошо». Может, от того у него сердце болит, что в него слезы невыплаканные впитались? Как в старую скатерть на обеденном столе. Дошли со самых тончайших коронарных сосудов и там свои осколки льда впили в теплую мякоть. Волков отдаляется немного, убирает альбом на край дивана, позади себя, чтобы не мешался. И руки Петины держит своими, к губам преподносит и целует поперечные шрамы на запястьях. Знает, что больно. Знает, что не излечить никогда, но он точно попытается.