Работа над ошибками

      — Гарри! Гарри, проснись! Открой глаза!       Он медленно поднимается со дна липкого удушливого забытья, через силу разлепляет веки. Над ним смазанным пятном белеет перепуганное лицо Гермионы.       — Гарри! Как же ты меня напугал!       Поттер морщится, нашаривая рукой очки, оглядывает сбитые простыни, одеяло, комом сброшеное на пол. Похоже, она здесь давно.       — Ты же знаешь про кошмары, — хрипло напоминает он. — Я не сплю без снотворного со дня битвы.       Гермиона поджимает губы и жалостливо сводит брови.       — Гарри, ты ведь гробишь себя. Ты должен... — под его тяжёлым взглядом она умолкает, знает — ещё слово, и он выставит её через камин. Девушка поспешно меняет тему. — Я только хотела позвать тебя прогуляться. Ты просто не представляешь, какая снаружи чудесная погода, Гарри!       Она отдергивает пыльные гардины, и в спальню врывается режущий, аммиачно-желтый свет. Поттер с шипением заслоняет привыкшие к сумраку глаза.       В голосе Гермионы слышны слезы, когда она вновь решается с ним заговорить:       — Гарри, прошу тебя — пойдём.       Он медленно скидывает ноги с несвежей, пропахшей потом постели. Что ж. День обещает быть невыносимо длинным — она слишком рано его подняла. Можно и пройтись, если это как-то её утешит.       Он скребет ногтями заросший подбородок:       — Пошли.       Гермиона ликует, что-то визгливо щебечет, пока он умывает опухшее с нездорового сна лицо, натягивает брюки и мятую рубаху из вороха тряпья на стуле. Она тащит его в Косой переулок, запихивает во все лавки, магазинчики и барахолки, что встречаются им на пути. Гарри стоически терпит, скользит пустыми глазами по склянкам и пузырькам, совам и котлам, ещё не весть какой чертовщине. Он кивает и качает головой, когда считает, что это уместно, но получается почти всегда невпопад, ведь на самом деле ему плевать.       Наконец, они заскакивают к букинисту. Гермиона ненадолго его оставляет — она и сама изрядно устала от этого променада. Думает, что Гарри не слышит облегчённый вздох, с которым она скрывается за стеллажом. Он слышит — но ему все равно.       Гарри отправляется сновать меж полок один. Неожиданно ловит себя на том, что ему тут нравится — потому что понравилось бы Драко.       Он скользит пальцами по корешкам, но не вынимает фолианты с полок — только прикасается. Малфой заставил его полюбить книги. В его руках они становились настоящим произведением искусства. Скрипучие кожаные переплёты, хрусткий пергамент страниц в белых тонких пальцах, бегущие по строчкам глаза, заставляющие то морщиться лоб, то скептически изгибаться бровь — Драко словно спорил с авторами, вступал с ними в безмолвный диалог. Гарри мог часами смотреть, как он читает. Когда это делал Малфой, чтение превращалось для него в самое захватывающие занятие на свете. Впрочем, это было справедливо для любого дела, за которое слизеринец брался у него на глазах.       Шею Гарри заливает краска, когда он вспоминает их ночной поход в библиотеку. Они позволяли себе быть вместе только после отбоя, в остальное время каждый принадлежал своему миру. Никаких прикосновений - им оставались только взгляды, голодные одержимые взгляды, которыми они находили друг друга в любом уголке замка. Но ночь принадлежала им. Они почти не спали, поднимались утром с чёрными тенями вокруг глаз, вырубались на лекциях и глупо подставлялись на практических дуэлях, камнем тянули свои факультеты ко дну — лишь бы отвоевать себе лишнюю минуту вдвоём.       В ту ночь, несколько раз утолив свой голод, они взломали запирающие чары библиотеки. Драко хотел отвлечься от тревог за отца и мать, а Гарри — просто быть рядом с ним. Рука слизеринца лежала на его колене, пока прозрачные глаза препарировали очередной талмуд. Сквозь ткань штанины сильные пальцы впивались в его кожу, точно желая оставить метку, напомнить ему — чей он теперь.       Гарри поглаживал острые костяшки, следя, за нервными зрачками слизеринца, за чуть подрагивающими крыльями его ноздрей. За тонкой голубой жилкой, бившейся на виске.       "Как он красив — и весь, без остатка, принадлежит мне. Он весь только для меня", — эта мысль казалась почти кощунственной, словно Гарри обокрал целый мир.       — Я люблю тебя.       Драко вздрогнул и медленно поднял на него расширившиеся зрачки. Он глядел так долго, что Гарри сглотнул, дернув кадыком.       От этого движения Малфой взорвался в его руках, как граната с сорванной чекой. Распластал его на столе одним резким слитным движением, смахнул бесценные труды прямо на пол, опрокинул бронзовые подсвечники с оплавками свечей.       Пальцы Гарри тряслись от желания, пока он выпутывался из рубашки под пожирающим взглядом Драко, который расправлялся с его ширинкой. Гриффиндорец бросил косой взгляд на двери — их запирала лишь хлипкая Алохомора. Иногда ему казалось, что они оба хотят, чтобы их застали, увидели вместе в самом непотребном виде, избавили от необходимости скрываться. Гарри отвёл глаза от двери, так и не произнеся запирающего помощнее. Перехватив помутневший от похоти взгляд, он притянул слизеринца к себе. Зубы Малфоя вцепилась в его нижнюю губу, язык ворвался в рот — это было почти насилием, и кто бы рассказал Гарри, что от него можно так гореть?       — Кто сверху? — пытливо выдохнул он, улучив миг, когда Драко оторвался от его губ, чтобы наполнить лёгкие воздухом. — Как ты хочешь?       — Я, — прохрипел тот, вновь лишая его возможности говорить.       Гарри заерзал, пытаясь избавиться от брюк до конца, но Малфой надавил ему ладонью на грудь, приказывая замереть. Он опустился поцелуями на шею, прикусывая и вылизывая солоноватую кожу, лишь недавно просохшую от их смешавшегося пота. Двинулся ниже, мазнул горячим языком по соскам, и ещё ниже — к конвульсивно сокращающемуся животу. Гарри трясло уже всего, словно поцелуи Малфоя ошпаривали ему нервы электрическим током. Он привстал на локтях, желая взглянуть на любовника — тот сам заразил его потребностью постоянно смотреть — и врезался в потемневший взгляд, в плотоядную улыбку. Левая ладонь слизеринца болезненно сжала его бок, пальцы правой впились в голое бедро. Странно. Обыкновенно, он был мягок, когда собирался быть сверху. Что ж, видимо, он, наконец, решился отпустить себя, как бессчетное количество раз просил его Гарри. Поттер вдохнул глубже, готовясь — горячечное предвкушение мешалось с колкими пронизывающими иглами страха, от которых возбуждение становилось только острей.       Но Малфой лишь похабно облизнулся ему — и спустился поцелуями ниже. Пальцы Гарри беспомощно заскребли по доскам стола, когда его член очутился во рту слизеринца.       — Драко, — выдохнул он, и тот на миг вскинул лицо, уронив длинную вязкую нитку слюны ему на головку. — Драко, — повторил он, когда Малфой вновь насадился ртом на его член. — Драко, Драко, Драко! — как заведенный принялся твердить он, позабыв все остальные слова на свете.       Гарри во все глаза глядел, как его член исчезал в горле Малфоя и появлялся обратно, как мокрая светлая чёлка налипала на высокий лоб. Как под тонким батистом рубашки перекатывались мышцы, приводя в движение этот немыслимый механизм, собранный из высокомерия и низменной порочности, чистоты ума и грязи помыслов.       Все закончилось быстро, скорее, гораздо скорее, чем Гарри хотел — слишком непомерно оказалось возбуждение. Он без сил откинулся назад, с глухим стуком встретил затылком столешницу.       Драко навис над ним, слизывая белые капли с нижней губы.       Поттер потянулся за поцелуем и ощутил на его языке солоноватую горечь собственной спермы.       — Я люблю тебя, Драко.       Слизеринец не признался в ответ — ни тогда, ни после. Вся словоохотливость оставила его на младших курсах, и взаимность чувств он предпочитал выражать действиями — невозможно обжигающими, почти мучительными действиями.       Гарри вываливается из воспоминаний, ужаленный ядовитой иглой сомнения. А так ли это? Или Малфой просто не желал лгать в ответ? Могла ли им двигать простая похоть, замешанная на тщеславии и любопытстве, как он сам неустанно твердит со дня их разрыва?       Гарри зажмуривается, исступлённо трясёт головой. Он не верит в это, не позволяет себе верить, иначе лишится всего, что ему осталось — воспоминаний.       Тихий голосок Гермионы застигает его врасплох.       — О, Гарри. Ты так полюбил книги.       Он отрывает пальцы от тисненых корешков, запускает руку в карман, нащупывает, сжимает пальцы в кулак. Гермиона подозрительно косится на его руку, но продолжает улыбаться как ни в чем не бывало.       — Помочь тебе выбрать что-то?       Гарри затравленно глядит в ответ.       — Я полюбил книги, а не чтение, — раздражённо вздыхает, отводя глаза. — Я достаточно проветрился? Теперь я могу идти домой?       Ему хочется скорее очутиться за глухими стенами Блэк-холла, чтобы вызвать Малфоя на очередной мучительной разговор, чтобы в сотый раз попытаться убедить его в своей любви, в своём раскаянии. А после неудачи - напиться снотворного и забыться на весь остаток дня. Это все, что теперь нужно ему здесь.       — Но Гарри, сегодня такой замечательный день! А дома у тебя ни лучика — одна сплошная пыль, — ноет Гермиона. Гарри морщится, охваченный досадой. Так вот что, оказывается, испытывает Драко, когда он тащит его к себе. Бесконечную усталость от чужого нытья, от пустых разговоров, которые ему ни чуть не интересны. Но Гермиона, как и он сам, так просто не сдаётся. — Давай сходим в бар. Я прошу тебя, Гарри. Пожалуйста. Кружка пива — и ты сможешь уйти домой. Всего одна кружка.       Гарри чувствует себя обязанным уступить — в конце концов, этим вечером ему предстоит умолять также. Поттер нехотя кивает, и подруга вся расцветает, радуется так, что забывает про его карман. Что ж, одна кружка пива — это немного, это небольшая отсрочка, это можно потерпеть.